ВХОД В НЕ-ИГРУ

— Это всё? — спросил Даня.

Нотариус кашлянул.

— Это недвижимые имения по первой ведомости, ваше сиятельство.

Остальные, как выяснилось, ещё сводили. Начались губернии, земля, леса, мельницы, городские дома, доходы, недоимки, чужие долги Безуховым и долги самого дома. Даня записывал и даже некоторое время чувствовал себя увереннее: цифры хотя бы не требовали реверансов.

Потом нотариус сказал:

— По последней полной ревизии числится душ мужского пола...

Он назвал пятизначное число.

Перо у Дани остановилось посреди строки.

— Простите. Душ?

— Да, ваше сиятельство.

— Это люди?

Секретарь перестал шуршать бумагами.

— Крепостные души, приписанные к имениям, — осторожно ответил нотариус.

До этого число обозначало размер состояния. Теперь Даня попытался представить разом столько людей и не смог.

— Они мои?

Нотариус поправил лист перед собой.

— Они состоят за вашими имениями.

Даня больше не уточнял. Дальше снова шли мельницы, деревни, лес, а между ними — двести душ, триста с лишним, ещё сто восемьдесят. На бумаге каждая деревня занимала одну строку.

Когда с первой ведомостью закончили, Даня спросил:

— А я могу их освободить?

Секретарь поднял голову так резко, что очки съехали. Нотариус остался внешне спокоен.

— Такое решение потребует отдельного рассмотрения. Есть законы, залоги, обязательства по имениям, порядок оформления...

— Я понял. Сегодня ничего не делаем.

Нотариус кивнул, и бумаги наконец сложили обратно в папки.

• • •

К вечеру Даня начал замечать, что по дому идёт уже иначе. Вчера он сам уступал дорогу и следил за Игнатом, чтобы не перепутать поклон с реверансом. Теперь лакеи отходили к стене раньше, чем он приближался, двери открывались до его руки, а управляющий на лестнице остановился двумя ступенями ниже и ждал, пока новый граф пройдёт.

В кабинете покойного всё оставалось на своих местах. Пахло табаком и бумагой; тело смутно узнавало расстояние до стола, край ковра, о который легко зацепиться, тугую створку шкафа. Никакого лица или разговора за этим знанием не было.

На столе лежала графская печать.

Когда Даня задержал на ней взгляд, металл вдруг стал слишком отчётливым: проступили мелкие царапины, грань ручки, тёмная полоска тени у основания. Он моргнул — обычная печать. Посмотрел снова — резкость вернулась.

Чернильница отозвалась слабее. Подсвечник — никак.

Даня ещё раз посмотрел на печать и оставил её в покое.

Он сел в кресло и открыл счёт московского дома, оставленный нотариусом. Первая страница была длинной. Вторая — почти такой же. На третьей он позвал Игната.

— Это обычные расходы?

Игнат пробежал глазами лист.

— Для этого дома — обычные.

— Столько на свечи?

— Много комнат.

Даня перевернул страницу.

— И вино.

— Гостей много.

Ответы были скучными и от этого неприятно убедительными. За каждой строкой стояло не золото в сундуке, а люди, лошади, кухни, крыши, отопление и ещё десятки вещей, существование которых он до вчерашнего дня не замечал.

— Ещё бумаги есть? — спросил он.

— Принесли.

Игнат вышел и вернулся с двумя стопками. Вторая оказалась выше первой и заняла место рядом с печатью.

Даня молча передвинул печать к краю стола, освобождая бумагам ещё несколько дюймов.

• • •

ГЛАВА 4. МЕНЮ, КОТОРОГО НЕТ

На четвёртое утро Даня решил выйти. Не из комнаты — из всего.

Он лёг посередине кровати, вытянул руки и закрыл глаза.

— Выход. Завершить сеанс. Отключиться. Меню.

За окном проехала телега. Во дворе кто-то прикрикнул на собаку. Где-то в доме звякнула посуда. Мир не проявил ни малейшего интереса к командам.

Даня досчитал до ста, потом обратно, сбился на сорока трёх и начал заново. Представил белый экран капсулы, лиловый свет, последний крик Гоши. Попытался воспроизвести положение тела в капсуле — ноги чуть согнуты, затылок в мягкой выемке, руки вдоль корпуса. Матрас под Пьером оказался гораздо мягче, чем ложемент устройства, но на этом различия и закончились: ни загрузки, ни темноты, ни голоса из динамика.

В дверь постучал Игнат.

— Не сейчас.

— Завтрак, барин.

— Через десять минут.

— Добро.

Шаги удалились.

Даня попробовал заснуть и проснуться «правильно», но только сильнее разогнал мысли. Задержал дыхание — тело через полминуты вдохнуло само, без всякого уважения к эксперименту.

Он сел, спустил ноги на пол и несколько минут просто смотрел на окно.

Третий этаж. Внизу каменный двор, коновязь и телега с пустыми бочками. Мысль о том, что смерть в симуляции могла бы выбросить его в меню, продержалась ровно до следующей: если это не симуляция, выбросит его только во двор.

Даня подошёл ближе и положил ладонь на раму. Дерево было прохладным, под ногтем зацепилась старая краска. Слишком много мелочей для идеи, которую хотелось проверять собственным позвоночником.

Окно он не открыл.

• • •

На лестнице Даня всё-таки попробовал проверить, насколько далеко готов зайти.

Высота была не смертельная — если очень повезёт. Он положил ладонь на перила и поставил ногу на нижнюю перекладину. Тело отреагировало раньше мысли: пальцы сильнее сжали дерево, колено задрожало, ступня вернулась на пол.

Он сделал вдох и повторил. На этот раз сумел задержаться на перекладине дольше, но смотреть вниз не получалось: шея сама держала голову выше, а свободная рука нашла стойку перил.

— Ну давай, — сказал Даня тихо.

Нога снова спустилась на ступень.

Мимо прошла горничная с бельём и заметно замедлилась. Она старалась не смотреть на молодого графа, который стоял у ограждения в одной рубашке и спорил сам с собой, но любопытство победило.

— Доброе утро, барин.

— Доброе.

Она прошла дальше. Даня дождался, пока шаги стихнут, и ещё раз посмотрел вниз.

Никакой мистики он не почувствовал. Никакой невидимой стены. Просто руки искали опору, ноги — широкую часть ступени, живот неприятно стягивало при одной мысли о падении. Тело Пьера совершенно определённо хотело жить.

С этим Даня решил пока не спорить.

• • •

Молитва казалась способом безопаснее.

Проблема выяснилась сразу: ни одной молитвы целиком Даня не знал. «Отче наш» продержался примерно до хлеба насущного, после чего распался на знакомые куски. Он попробовал начать сначала, перепутал строки и сдался.

Тогда заговорил своими словами:

— Господи. Если всё это не то, чем кажется... можно какой-нибудь знак? Небольшой. И, пожалуйста, понятный.

Икона осталась иконой. Даня подождал, потом почувствовал себя человеком, который позвонил не по тому номеру и почему-то ждёт ответа.

Домашнего священника он нашёл возле часовни. Батюшка оказался молодым, рыжеватым и усталым; на столе перед ним лежали раскрытая книга, огарок свечи и холодная чашка.

При появлении нового графа он сразу поднялся.

— Ваше сиятельство.

— Батюшка, можно вопрос?

— Разумеется.

Даня сел, но дальше оказалось труднее. Слово «привратник» уже в голове звучало глупо.

— Бывают люди, которые... следят за переходом?

Священник нахмурился.

— За каким переходом?

— Вот именно.

— Между приходами?

— Нет.

— Вы о смерти?

— Очень надеюсь, что нет.

Батюшка отложил книгу. Теперь он смотрел уже не вежливо, а внимательно.

— Тогда объясните.

Даня попробовал.

— Представьте, человек оказался не там, где должен быть. Совсем не там. Проснулся — и всё вокруг чужое. Дом чужой. Имя... тоже как будто чужое.

Священник слушал, не перебивая.

— После смерти отца? — спросил он наконец.

— Нет. То есть это началось раньше.

— Вы плохо спите?

Даня чуть не рассмеялся, но передумал.

— Тоже.

— Едите?

— Более чем.

Батюшка кивнул, будто это что-то проясняло.

— После тяжёлого потрясения человек может не узнавать собственной жизни. Особенно если жизнь вдруг стала другой.

Это было настолько нормальное объяснение, что Даня на секунду разозлился.

— А если она не стала другой? Если она действительно чужая?

Священник помолчал. Потом спросил:

— Вы хотите сказать, что совершили что-то и теперь не можете с этим жить?

— Нет.

— Или боитесь совершить?

— Тоже нет.

Разговор упорно ехал по рельсам, которых Даня не прокладывал.

Он почти сказал: «Я проснулся в теле Пьера Безухова». Представил врача, родственников, исповедь, новости по дому — и проглотил фразу.

— Забудьте.

— Не думаю, что вам стоит забывать то, ради чего вы сюда пришли.

— А что мне стоит?

Священник посмотрел на него с лёгкой усталостью.

— Для начала поспать. Потом, если захотите, исповедаться. Я не обещаю вам ответа на вопрос, которого пока не понял.

Это Даня уважал больше, чем готовое откровение.

— Подумаю.

— Я здесь.

В коридоре ему захотелось записать что-нибудь ехидное про церковь и отсутствие меню, но он не стал. Священник не дал нужного ответа и честно признал, что не понял вопрос.

• • •

Зеркало выдержало меньше минуты.

— Если ты интерфейс, моргни, — сказал Даня.

Отражение послушно моргнуло вместе с ним.

— Спасибо.

Он попробовал ещё несколько слов: «статус», «помощь», «настройки», «администратор». Никаких букв над головой, полос здоровья или голоса из пустоты.

На «администраторе» за дверью отозвался Игнат:

— Барин?

— Ничего. Я не тебя.

— Завтракать будете?

Даня посмотрел на Пьера в зеркале — растрёпанного, большого, уже заметно менее чужого, чем три дня назад.

— Буду.

• • •

После нескольких дней бессмысленных попыток Даня вернулся к тому единственному, что уже видел собственными глазами: к свечам.

На тумбе у стены со второго утра стояли бронзовые часы из комнаты отца. Даня специально не называл их прибором. Пока они были всего лишь вещью, которая один раз остановилась в ту же секунду, когда свечи пропустили кусок движения.

Он переставил часы на край стола так, чтобы видеть маятник боковым зрением, а перед собой поставил свечу. Первые три минуты ничего не произошло. Пламя чуть тянулось к окну, маятник ходил ровно, механизм отмерял время с раздражающей добросовестностью.

Вторая свеча тоже ничего не дала. На третьей Даня уже начал думать, что сам превратил смерть отца в удачно смонтированное воспоминание, когда огонёк перескочил вправо без промежуточного движения.

Почти одновременно он ждал очередного тика — и не услышал.

Маятник дошёл до края, задержался там дольше обычного и только потом вернулся. Один потерянный такт. Дальше часы снова пошли ровно.

Даня не тронул перо. Проверил окно, дверь и фитиль, подождал, пока сердце перестанет колотиться быстрее часов, и зажёг четвёртую свечу.

На этот раз пришлось ждать дольше. Он уже отвёл глаза, когда пламя раздвоилось на два тонких языка и тут же снова стало одним. В тот же момент тик часов пришёл поздно. Не намного — ровно настолько, чтобы Даня, считавший вслух, сбился.

— Двадцать семь...

Он посмотрел на маятник.

— Двадцать семь.

Повторять число было приятно, но доказательством оно не становилось. Даня записал две строки: время, свеча, пропущенный такт. Никакого правила рядом не написал.

С узором на обоях получилось иначе. Золотой завиток над комодом на мгновение раздвоился, второй край лёг рядом с первым на толщину волоса, но часы продолжили идти ровно. Даня от неожиданности задел стул, и тот упал.

— Барин? — сразу донеслось из коридора.

— Стул. Всё цело.

Игнат не вошёл.

Дверная ручка и монета ничего не показали. Собственное отражение тоже оказалось упрямо нормальным. Со стаканом воды странность появилась только после того, как Даня переставил его так, чтобы в поверхности отражалось окно: по воде прошёл один ровный круг, хотя стол не двигался и сквозняка не было. Маятник в этот раз не сбился.

Даня достал отдельный лист. Сначала хотел написать сверху «баги», но остановился. Баг — это уже признанная ошибка. Здесь у него были две свечи, один круг на воде, раздвоившийся узор и часы, которые дважды опоздали вместе с огнём.

Он написал: ШЕРОХОВАТОСТИ.

Под ним — только наблюдаемое. Никаких «значит».

• • •

На следующий день Даня решил перестать ждать случайности.

Он закрыл окно, проверил фитиль новой свечи и поставил бронзовые часы в полуаршине от неё. Рядом положил чистый лист. Потом сел так, чтобы пламя было прямо перед глазами, а маятник оставался сбоку.

Вчера странность приходила, когда он долго смотрел. Это могло ничего не значить. Проверить можно было только одним способом.

— Ну давай, — тихо сказал Даня.

Он начал считать движения маятника.

Десять. Двадцать. Тридцать.

На тридцать шестом захотелось моргнуть и посмотреть в сторону. Даня удержал взгляд. На сороковом или сорок первом — он потом не смог решить — пламя исчезло на крошечную долю секунды и оказалось чуть левее. Маятник в тот же миг задержался у правого края.

В затылок вошла тупая боль. Не постепенно: секунду назад её не было, а теперь она уже сидела за глазами и давила изнутри. В ушах протянулся тонкий звон.

Даня откинулся от стола.

На бумагу упала тёмная капля. Потом вторая.

Он провёл пальцем под носом и увидел кровь.

— Вот это уже...

Фразу пришлось бросить. Звон усилился, и на несколько секунд стало трудно понять, идёт ли маятник или только качается перед глазами. Даня зажал нос платком и сел ниже, уперев локти в колени.

В дверь постучали. Даня не ответил. Игнат постучал ещё раз и вошёл с чайным подносом. Он посмотрел сначала на кровь, потом на свечу и часы.

— Сядьте, барин.

Даня послушался. Игнат поставил поднос и вышел. Через полминуты вернулся с тазом, холодной мокрой тряпкой и чистой рубахой. Тряпку положил рядом с Даниной рукой, рубаху — на спинку кресла.

— Ты спросить ничего не хочешь?

Игнат вытер каплю крови с края стола.

— Нет.

— Почему?

— Кровь вижу. Остальное вы всё равно расскажете, коли надо.

Даня прижал холодную ткань к лицу. Это было неприятно разумно.

— Перед смертью батюшки ты свечи видел.

— Видел.

— Часы?

Игнат посмотрел на маятник.

— На покойника смотрел.

Тот же ответ, что вчера. Даня кивнул и не стал вытягивать из него свидетеля для удобной теории.

Когда кровь остановилась, он записал время опыта, примерно сорок движений маятника, рывок пламени, пропущенный такт, боль и звон. Рядом с последними двумя словами поставил вопросительный знак.

• • •

Утром следующего дня голова почти не болела. Даня осторожно наклонился, повернул голову вправо-влево и убедился, что звон тоже исчез. Через минуту на столе уже стоял стакан воды. Часы поставил рядом, свечу убрал совсем. Если дело было только в огне, вода должна была остаться водой. Если в его внимании — что-нибудь могло повториться.

Он заранее решил остановиться на сорока движениях.

До сорока не дошло.

На двадцать восьмом по воде прошёл круг. Маятник не остановился, но следующий тик запоздал. Даня успел отметить это про себя, и в ту же секунду боль ударила сильнее вчерашней. Звон в ушах стал низким, почти гулом. Стакан коротко звякнул.

Трещина пошла от края вниз. Даня отдёрнул лист, прежде чем вода хлынула по столу. Стакан распался на три больших куска; один скользнул почти до чернильницы.

Даня встал слишком быстро и ухватился за край стола. Пальцы дрожали. На этот раз крови не было, зато комната на пару секунд ушла в сторону и вернулась не сразу.

Игнат появился в дверях, увидел мокрый стол и осколки.

— Руки.

— Не порезался.

Игнат протянул ладонь. Даня, не споря, показал обе руки. Лакей проверил пальцы и только потом принялся собирать стекло.

— Вода сама пошла кругами, — сказал Даня. — И часы опять опоздали.

— Вижу часы.

— А воду не видел.

— Не видел.

Игнат завернул осколки в тряпку. Никакого объяснения не предложил.

Даня дождался, пока дверь за ним закроется, и вернулся к листу. Возле второй попытки написал только факты. Потом провёл черту под двумя опытами.

Первый отклик пришлось ждать около сорока ударов. Второй пришёл раньше и ударил сильнее. Это ещё не было правилом, но третью попытку Даня отложил.

На столе остался светлый мокрый круг. Рядом бронзовый маятник снова ходил совершенно ровно. Даня положил ладонь на сухой край стола и увидел, как мелко дрожат пальцы.

• • •

ГЛАВА 5. ДЕНЬГИ

Главный управляющий приехал с шестью книгами отчётов и лицом человека, который рассчитывал объяснить всё за четверть часа. Через два часа уверенности на этом лице заметно убавилось.

Даня сидел за столом покойного графа, держал палец на одной строке и смотрел на цифры.

— Здесь не сходится.

Управляющий наклонился.

— Позвольте, ваше сиятельство, где именно?

— Вот приход. Вот расход. Вот остаток. Если сложить первые два и вычесть третий, получается другое число.

— Это, вероятно, перенос из прошлой книги.

— Я посмотрел прошлую.

Управляющий замолчал. Даня повернул к нему вторую книгу.

— И здесь.

— Там особое обстоятельство.

— Какое?

— По мельнице были чрезвычайные расходы.

— Я знаю. Они здесь записаны два раза.

Управляющий потянулся к книге, но Даня придержал её ладонью. Ещё через двадцать минут нашлось третье место: в одном отчёте деревня заплатила оброк полностью, а в другом по той же деревне числилась крупная недоимка. Деньги одновременно были и не были.

Он придвинул обе книги.

— Объясните.

Управляющий поправил воротник.

— Ваше сиятельство, дела вашего батюшки весьма обширны. При таком количестве имений неизбежны...

— Ошибки?

— Несовпадения.

— Три за два часа.

— При вашем внимании, вероятно, найдутся ещё.

Ответ был почти честный.

— Кто ведёт книги?

— На местах — приказчики. Здесь всё сводится.

— Вами?

— Под моим наблюдением.

— Тогда давайте ещё.

Управляющий впервые посмотрел на дверь.

К вечеру на столе торчало восемь бумажных закладок. Две ошибки оказались обычной путаницей, одна — старой записью, которую уже исправили. В трёх местах деньги исчезали слишком аккуратно; ещё два Даня пока не понял. Управляющий сидел напротив и всё чаще пил воду.

— Давно так ведутся счета?

— Ваш покойный батюшка доверял людям.

— Это не ответ.

— Много лет, ваше сиятельство.

— Сколько украли?

— Я не могу...

— Примерно.

— Не могу сказать.

— Не хотите или не можете?

Управляющий посмотрел на него впервые без служебной улыбки.

— При таком числе имений точной суммы никто не назовёт, ваше сиятельство.

— Вы брали?

Лицо управляющего стало серым.

— Ваш покойный батюшка знал, как содержится служба.

— Это да или нет?

— Это порядок, который существовал до вашего вступления в наследство.

— И сколько стоил этот порядок?

— По каждому месту было по-разному. Я могу поднять ведомости.

Даня ждал. Управляющий поправил край книги и больше ничего не добавил.

Управляющий встал.

— Я служил вашему батюшке двадцать два года.

— Сядьте.

Тот сел. Даня постучал пальцем по книге.

— Я не понимаю пока, что здесь нормально, а что нет. Поэтому никого сегодня не увольняю. И никого не прощаю. С завтрашнего дня каждую сумму проверяет второй человек.

— Это замедлит дела.

Даня посмотрел на восемь закладок.

— Пусть замедлит. Два счёта. Два человека. Один проверяет другого.

Управляющий медленно поклонился.

— Как изволите.

После его ухода Даня не стал ничего записывать. Шесть толстых книг и восемь закладок и без того достаточно ясно объясняли, чем именно он теперь владел.

• • •

Через неделю выяснилось, что книги были только половиной дела.

Первым пришёл мужчина с рекомендацией от знакомого покойного графа: нужны были деньги на ремонт храма. Даня дал. Второй просил на приданое дочери дальнего родственника — Даня дал меньше. Потом пришли за лечением, за учёбой сына и опять на храм.

— Какой? — спросил Даня у последнего.

Проситель назвал приход.

— Мне три дня назад уже приносили просьбу на этот храм.

Мужчина не моргнул.

— Строение велико, ваше сиятельство.

— Настолько велико, что собирает деньги через разные двери?

— Благочестивые дела имеют многих друзей.

Даня позвал Игната.

— Этот храм существует?

Игнат посмотрел на просителя.

— Существует.

Мужчина расправил плечи.

— Ремонт нужен?

— Крыша новая.

Плечи опустились.

— Когда сделали?

— Весной.

Даня вернул бумагу.

— Следующий.

— Ваше сиятельство, я...

— Крыша новая.

— Но внутреннее украшение...

— Следующий.

После этого Даня велел при новых просьбах записывать не только сумму. Для храма — приход и что именно чинят; для приданого — имя семьи; для болезни — имя доктора; для пожара — кто его видел. Это не прекратило поток, но довольно быстро обнаружило повторяющиеся фамилии рекомендателей и одинаковые обороты в письмах. У двух совершенно разных «бедных вдов» оказался один почерк.

Восемь просителей подряд ушли без денег. На девятом отказ дался легче, на десятом — уже слишком легко.

Одиннадцатым пришёл Кузьма.

Не господин. Мужик лет сорока, в чистой, но старой рубахе, с шапкой в руках. Его пропустили потому, что он привёз бумагу от приказчика одного из ближних имений.

— Чего тебе? — спросил Даня.

— Лошадь пала, барин.

— И?

— Оброк везти нечем. Поле пахать нечем.

— Сколько нужно?

Кузьма назвал сумму. Небольшую по сравнению с тем, что Даня уже раздал.

— Кто подтвердит?

— Староста.

— Бумага есть?

Кузьма протянул сложенный лист. Написано было плохо, печать размазана, внизу стоял крест.

— Почему приказчик сам не решил?

Кузьма помял шапку.

— Сказал, чтоб платил как положено.

— А ты сразу ко мне?

— Сюда велели.

Кто именно велел, он объяснил путано: писарь, знакомый дворового, кто-то ещё. После двух липовых писем за это утро Даня услышал в этой путанице уже знакомую схему.

— Я проверю.

Кузьма постоял.

— Барин, пахать надо.

— Я сказал, проверю.

— До проверки земля не ждёт.

Даня устал.

— Тогда займи у старосты.

Кузьма поднял глаза.

— У него просил.

— И?

— Не дал.

Даня уже смотрел на следующую бумагу.

— Я разберусь.

Кузьма надел шапку.

— Ясно, барин.

Через пять минут принесли новое письмо, потом пришёл купец, потом управляющий потребовал подписи. Бумага Кузьмы постепенно ушла под другие.

• • •

В подмосковное имение Даня поехал через три недели, взяв управляющего, двух приказчиков и Игната.

Первые полчаса всё ещё удавалось раскладывать по знакомой логике. Плохая дорога означала дорогую перевозку. Старый мост — будущий ремонт. По полям можно было спросить урожай, по дворам — оброк и недоимку. Даня спрашивал, приказчик отвечал быстро, пока дело не дошло до недоимки.

— Почему?

Тут ответы стали длиннее: плохая весна, болезни, пьянство, лень, нерадение. Любое объяснение заканчивалось на крестьянах.

Даня сошёл с дороги.

— Куда вы, ваше сиятельство? — спросил управляющий.

— Во дворы.

— Там смотреть особенно нечего.

— Вот и посмотрим.

Первый двор оказался пустым. Во втором женщина стирала у корыта, в третьем старик чинил колесо. Возле четвёртого сарая лежала корова. Даня сначала решил, что она спит, а потом увидел неподвижный бок.

Рядом стоял мальчик лет восьми с пустым ведром.

— Что случилось?

Мальчик попятился. Из дома вышла женщина, увидела Даню, приказчика и управляющего и быстро вытерла руки о передник.

— Барин.

— Корова ваша?

— Наша.

— Давно?

— Ночью пала.

Приказчик вмешался:

— Скотина у них слабая была, ваше сиятельство. Я говорил...

Женщина посмотрела на него. Он замолчал.

— Другая есть? — спросил Даня.

— Нет.

— Деньги на другую?

Женщина опустила глаза.

Приказчик за спиной уже набрал воздух, но Даня повернулся к ней:

— Долги есть?

Она назвала сумму.

— Запишите, — сказал Даня управляющему.

— Что именно?

— Корова. Долги. Сколько детей.

Игнат, стоявший чуть сзади, уже достал карандаш.

— Трое.

— Четверо, батюшка, — поправила женщина. — Малая в избе.

Игнат зачеркнул число и написал другое.

— Купите им корову, — сказал Даня.

Управляющий сразу нахмурился.

— Ваше сиятельство, если каждому...

— Я сказал — им. С остальными сначала разберёмся.