Окопов. Том 1. Не зарекайся

Болтаясь без дела по областному центру, прикидывая, куда можно бы пристроить свои силы и средства, случайно повстречал своего однокурсника по техникуму, Валерку. И эта нечаянная встреча предопределила всю его дальнейшую жизнь.

Валерка также совсем недавно демобилизовался и также подыскивал, куда приложить руки. Оказалось, служил на границе. Но он не бегал вдоль контрольной полосы с собакой, не сидел в засадах. Все два года прослужил в канцелярии на пограничном переходе с Польшей, куда попал благодаря каллиграфическому почерку и хлопотам мамаши. Несмотря на, казалось бы, скучную службу, рассказать Валерке было о чем: и о контрабанде, и о способах ее провоза, и о челноках, снующих через границу по профсоюзным да комсомольским путевкам, и о досмотрах, и о способах провоза лишнего, и о взятках, и о многом другом, чему был лично свидетелем или слышал из первых уст. Главное, Валерка досконально знал, какие документы надо иметь, как легально и нелегально пересекать границу, какие товары таскают в ту и другую сторону, где в Польше можно с наибольшей выгодой сбыть, где купить товар и с кем в случае чего договориться. В голове у Коли сразу все срослось. Тут же предложил Валерке объединить свои средства с его знаниями да связями и заняться снабжением граждан заграничным дефицитом. А дефицитом тогда было всё.

От внезапного предложения Валерка стушевался, начал отнекиваться, что, мол, и сам бы хотел заняться этим, но потом. Сейчас ему нужно думать о свадьбе с Танечкой, которая честно дождалась его из армии. Николай хорошо знал Валеркину невесту. Она с ним со школы. В техникуме, на всех вечеринках и других мероприятиях, где Валерка, там и Танечка.

Уговаривать пришлось долго. Не было у Валерки в армии старшего прапорщика Сторожука, не было у него чутья на куш, не было и малой доли того авантюризма, который заставляет людей срываться с места в поисках счастья, наживы, острых ощущений или сразу всего этого, вместе взятого. Тем не менее в конце концов уговорил. Сыграли аргументы, что можно будет заработать на свадьбу, на хороший подарок невесте и, главное, что все организационные вопросы он, Коля, брал на себя.

Благодаря Танечке, невесте Валерки, которая числилась профоргом факультета в местном институте, а также благодаря нескольким бутылкам коньяка выездную визу по линии профкома оформили на удивление быстро.

Проведя предварительную рекогносцировку на толкучке, досконально выяснив что и почем, Коля закупился на все имевшиеся деньги золотыми изделиями, янтарем, водкой и разной востребованной в Польше мелочью. После этого пара новоявленных коммерсантов на туристическом автобусе двинулись в Польшу осваивать международную торговлю в компании таких же, как и они, «туристов».

Границу проскочили без проблем. Досмотр автобуса ограничился нарочито громким открыванием багажного отделения, пинками ногой по дзынькающим бутылочным звоном баулам, подмигиваниям таможенникам и пограничникам, да и передачей им двух бутылок водки, завернутых в газету.

После пересечения границы у Николая и Валеры еще оставались сомнения по поводу сбыта своего товара. Где, кому и как? Но как только прибыли на толкучку Эльблонга, конечной и единственной цели профсоюзной экскурсии, все сомнения мигом улетучились. Автобус еще не припарковался, как его обступила плотная толпа местных, выкрикивающих: «Пан, беру злато! Пан, янтарь! Пане, водка!» Другие протягивали свой товар, предлагая коробочки духов, косметику, джинсы и прочее. Не прошло и часа, как все советские туристы сбыли свой товар, закупили местный и были готовы в обратный путь. Все, но не Коля. Он не спешил. Ходил вокруг, прислушиваясь к торговле других, примечал, кто, что и почем берет, что предлагает, и постоянно одергивал Валерку, которому хотелось скорее избавиться от товара, закупиться чем-нибудь, да и свалить отсюда. Только когда торговля остальных туристов закончилась, Коля стал подходить к заранее намеченным покупателям вполголоса предлагая: «Пан желает водку? Пан желает янтарь?» и так далее. Эти паны отводили его в сторону, где долго торговались, жестикулируя, и в конце концов ударяли по рукам. Также и при покупке товаров Николай упорно торговался, чем снискал уважение местных барыг. Но и закончив торговлю, не успокоился. Вооружившись специально непроданными двумя бутылками водки, Николай собрал вокруг себя человек пять поляков. Обрадовавшись халявной выпивке и уже признав в Кольке опытного «туриста», панове за рюмкой-другой охотно делились с ним информацией, что и сколько им нужно и что сами могут предложить. Пока Колька проводил свои маркетинговые исследования, остальные наши туристы уже сидели в автобусе, закусывая вареными яйцами да бутербродами, запивая чаем из термоса, уже полностью готовые в обратный путь, негромко поругивая отставшего туриста.

На следующий по возвращении из туристической поездки день Колька и Валерка с раннего утра застолбили место на толкучке и разложили свой товар. Колготки и джинсы, парфюмерия и косметика, бижутерия и нижнее белье разлетелись мигом. Еще не пробило полдень, как их баулы стали пусты, а кошелек — наоборот. Здесь впервые и проявился талант Коли найти с первого взгляда подход к любому покупателю и ненавязчиво убедить в необходимости для него той или иной покупки. Участие в торговле застенчивого Валерки сводилось лишь к тому, что он подавал Кольке товар и непрестанно озирался, опасаясь милицейской облавы.

Выручку уже подсчитывали в ближайшем кафе. Денег оказалось почти в четыре раза больше их начального капитала. Валерка, обалдевший от такой горы денег, предложил сразу отметить это дело за обедом в ресторане, потом продолжить там же вечером. Коля отказался. И не потому, что ему не особо нравились кабацкие загулы, а потому, что не намерен был останавливаться. Надо готовиться к следующей поездке. Раздосадованный Валерка тогда потребовал по-честному поделить барыш. Пришлось объяснять, деньги потребуются для подготовки следующей экскурсии за границу, которая принесет еще больший доход. Предложил оставить себе на прокорм по триста рублей, а остальные пустить в оборот. Валерка горячился, спорил, но Коля был непреклонен. Остановились на пятистах рублях каждому. Остальное — в дело.

***

Надрывно ревя мотором, самолет подпрыгнул на кочке, чуть задержавшись в воздухе, подскочил еще раз и наконец оторвался от земли, медленно набирая высоту.

Николай Анатольевич ослабил хватку побелевших пальцев, судорожно вцепившихся в портфель. Немного отлегло. Взлетели.

В иллюминаторах прояснилось, и стало видно, как бесконечная белая равнина все более и более распластывается внизу. Самолет накренился в вираже, открыв взору черную ленту еще незамерзшей реки, впадающей в бухту, заснеженные причалы с пришвартованными баржами и нависающими над ними, казалось, игрушечными портовыми кранами. Поодаль маленькие домики с дымками из труб. Еще дальше, уже в туманной дымке, белая равнина суши резко обрывалась извилистой линией, за которой свинцово-черное северное море накатывало на берег белые барашки волн.

Спало торжественное напряжение, которое всегда наступает у пассажиров при взлете самолета. Люди расслабились, заерзали на местах, стали говорить своим соседям что-то. Но что говорят, не слышно. От шума мотора соседа расслышишь, если только орать прямо в ухо.

Напротив Николая Анатольевича сидели два брата-близнеца. Грузчики. Одного звали Белыш, другого — Черныш. Похожи, как две капли воды. Если, конечно, в шапках. Без шапок волосы у одного черные, у другого — пепельно-белые. Даже брови белые. За это и получили свои прозвища. Говорят, Белыш стал белым после встречи в тайге с медведем. Косолапый загнал на дерево, откуда тот отбивался всю ночь. Наутро и побелел.

Белыш и Черныш, переговариваясь друг с другом через рупор ладоней, весело и выразительно смотрели то на Николая Анатольевича, то ему между ног. Не понимая, то ли это намек на нетрадиционные отношения, то ли ему дают понять, что ширинка расстегнута, посмотрел вниз. Ну так и есть. Пакет. Пакет с бутылем, который ему передал Морж, был истиной причиной пристального внимания близнецов. Бутылочный звон на взлете выдал содержимое и вселил надежду в вахтовиков, уже полгода не нюхавших спиртного.

Спохватившись, Николай Анатольевич достал пакет, протянул его братьям и во все горло заорал:

— Это вам от Моржа!

Но, поняв, что из-за рева мотора его никто не слышит, начал тыкать пальцами по очереди во всех сидящих напротив, потом показал на пакет и, надув щеки, пристроил указательный палец левой руки к уголку рта, изображая одноклыкого моржа. Глаза у братьев тут же заблестели. Еще более оживились, замахали руками, подавая кому-то знаки. Откуда-то появился чемодан, который пристроили посреди прохода на коленях у Черныша с одной стороны и у Николая Анатольевича — с другой. На чемодане расстелили газету, сверху водрузили граненый стакан, два ножа и пластмассовую тарелку с большим куском вяленого мяса. Полуторалитровая бутыль пристроилась между ног в проходе. Белыш отрезал кусок мяса, а Черныш налил в стакан до краев и протянул его Николаю Анатольевичу. Все, улыбаясь, ждали, взглядом подбадривая: «Ну, давай! Давай!» Николай Анатольевич не стал строить из себя нецелованную девицу, взял стакан и залпом осушил.

Грудь мгновенно свело. Не вздохнуть, не выдохнуть. Язык, небо и глотку сначала обожгло, потом мгновенно высушило, отчего возникло ощущение, что их поверхность превратилась в мелкий наждак. Чистейший спирт. Николай Анатольевич сидел с выпученными глазами, беззвучно хватая воздух, как рыба, пока чья-то заботливая рука не влила ему в рот из фляги кислющий клюквенный морс без сахара. Задышалось. На глазах навернулись слезы. Полегчало. Уже кто-то подносил кусок мяса, наколотый на нож, как пол стал уходить из-под ног. В паху все сжалось и неприятно защекотало, будто через мошонку пропустили слабый, но чувствительный ток. Стакан, стоявший на чемодане, плавно взмыл в воздух и стал заваливаться на бок. Самолет проваливался в бездну. И вновь картина жизни поплыла перед глазами, где он видел себя как со стороны.

***

Та поездка челноком в Польшу особенно запомнилась. Наверное, так всегда врезается в память что-нибудь первое. Первая любовь. Первый заработанный рубль. Первый автомобиль. Последующие воспоминания уже нечеткие, размытые. Они хаотично вспыхивали и гасли, как микромолнии в электрическом шаре. Три года жизни можно описать всего несколькими словами: рынок, граница, рынок и опять граница, без праздников и выходных. И в этих вспышках сознание почему-то вместо приятного выхватывало и вычленяло что-то плохое, чего хотелось бы забыть… Валерка.

Не сразу, но постепенно Валерка мало-помалу освоил нехитрые премудрости торговли, набрался уверенности, расчетливости и наглости с цинизмом, так необходимых в бизнесе. Он уже не впадал в отчаяние от отказов покупателей или продавцов, а тут же, не заморачиваясь, начинал поиск других. Дела шли в гору. Доходы росли. Они, как говорится, приподнялись. Летом следующего года Валерка с Танькой сыграли свадьбу в лучшем ресторане города, со всеми присущими напыщенными атрибутами дореволюционных купчиков: огромный кортеж, колокольный звон, несчетное количество гостей, салюты, цыгане и даже генерал. Свидетелем на свадьбе, разумеется, был он, Коля.

Еще через год на пару купили в Германии почти новый грузовой фургон «рено» (по тем временам немыслимую роскошь), а также просторный гараж под склад. Обзавелись на рынке несколькими палатками, куда посадили наемных продавцов. Немалые доходы позволили Кольке приобрести собственную квартирку. Валерке этого не требовалось, так как они с Танькой получили двушку на свадьбу в качестве подарка от родителей.

Все было бы замечательно, вот только Валерка стал регулярно устраивать загулы в ресторанах. Один-два раза в неделю по окончании базарного дня он, собрав выручку, на свою долю барыша закатывал банкеты, с купеческим размахом угощая знакомых, а то и вовсе незнакомых людей. И сколько ни тверди ему, что деньги не надо впустую проматывать, их надо копить, концентрировать, чтобы потом вложить в выгодное дело, да все без толку. Валерка вроде бы и поддакивал, но вкладываться в расширение их совместного дела никак не хотел. Его все устраивало. Прибыль с торговли давала не слишком уж хлопотную, сытую и хмельную жизнь. Деньги закончатся?! Что ж, завтра еще наторгуем.

Первая серьезная размолвка случилась через три года после начала совместного бизнеса. Это когда уже Союз развалился. В отличие от Валерки Коля не транжирил в кабаках свою долю, а пустил в оборот. Установил по городу несколько палаток, торгующих напитками и всякой закуской. Хлопот увеличилось, но и доходы тоже. Валерка об этом знал. Но до времени виду не показывал.

Как-то Валерка запланировал очередной загул со своими приятелями. Но тут, как назло, случился в торговле неудачный день. Выручки совсем никакой. А о проставе уже раструбил. Тогда Валерка пришел к Коле и, ничуть не смущаясь, потребовал свою долю прибыли от продуктовых палаток, на что, естественно, получил отказ. Валерка разгорячился, стал доказывать, уж коли они партнеры в бизнесе, то и новые палатки являются их совместными. Значит, имеет право на часть прибыли с новых точек. Его не трогали аргументы, что для создания этих палаток он ровным счетом ничего не сделал, не участвовал ни финансово, ни физически; что если бы не проматывал свою долю в ресторанах, а вложил, как предлагал Коля, в расширение дела, то они бы уже имели не четыре, а восемь продуктовых палаток, с дохода которых на полном праве мог требовать свою долю. Долго спорили. В конце концов Коля выдал Валерке необходимую для загула сумму, но не как его долю, а как долг под будущие доходы. Получив деньги, Валерка успокоился, но, похоже, обиду затаил.

Постепенно Коле становилось тесно на рынке. Расти было некуда. Таких челноков, как они с Валеркой, становилось все больше. Завозимый товар уже не разлетался за пару торговых дней, как раньше. Требовалась неделя, а то и дольше. Скорее чутьем, чем разумом, до Коли дошло, что торговля на базаре — болото. Хоть теплое и сытое, но болото, в котором он погрязнет навсегда. Ведь жизнь за границами базара предлагала все новые и новые возможности, которые если сейчас не оседлать, то вскоре быстро ускачут. А ты будешь сидеть в этом болоте и лицезреть даже не спину, а задницу людей, воспользовавшихся этими возможностями и уже вознесшихся высоко над тобой.

Наконец наступил день, когда Коля предложил своему компаньону свернуть базарную деятельность, продать торговые точки и переключиться на оптовые операции, которые хотя и не сулили таких бешеных процентов, но за счет скорости оборота и увеличения объемов в итоге позволяли иметь гораздо больший доход, чем на базаре. Эти на первый взгляд мудреные постулаты экономики, понятые Колькой скорее по наитию, никак не доходили до Валерки. Возрастающая конкуренция, объемы торговли, скорость оборотов для него были также далеки и непонятны, как для собаки Луна, которая висит и не падает, светит и не греет. Зачем висит? Зачем светит? Непонятно. Разве только повыть на нее. Что-либо менять Валерка никак не хотел. Имел доход, которому многие завидовали. Имел уважение в обществе. Хоть это общество и состояло в основном из таких же торговцев да приятелей, регулярно угощающихся за его счет в ресторанах.

Дележ налаженного дела между друзьями-компаньонами, наверное, не менее отвратителен, чем дележ имущества у бывших супругов. Было все: и длительные подсчеты, и восхваление собственных заслуг, и упреки, и оскорбления, и много другой гадости, из-за которой лучшие друзья постепенно превращались если не в лютых врагов, то уж по меньшей мере в недругов.

В дележе Валерка проявил такую хватку, и намека на которую не выказывал в коммерческих делах. Поэтому Коле пришлось уступить. Валерке достались три палатки в лучших местах на рынке да грузовой фургон. Коле — только две палатки и гараж-склад. И то Валерка выцыганил себе право пользоваться этим гаражом, пока не приобретет новый. Так что теперь и Коля затаил обиду на Валерку.

Порвав со своим компаньоном, распродав все ларьки, Коля с головой окунулся в оптовую торговлю. Это действительно уже другой уровень, хотя и более сложный, рисковый и даже опасный, но дающий, несомненно, большие возможности для обогащения и самоутверждения.

Коля брался за все: гонял фуры с медным ломом в Прибалтику, оттуда эти же фуры везли водку; поставлял в столицу разноцветные газированные напитки, обратно — сигареты; скупал оптом в Италии по дешевке уже вышедшую из моды одежду, которую здесь продавал как последний писк моды, подержанные автомобили из Германии и Голландии партиями. И чем бы ни занимался, всегда сопутствовала удача. Партнеры не кидали, поставщики не задерживали, «крыша» сильно не напрягала. Доходы росли уже геометрически. Открывал одно за другим ТОО (товарищество с ограниченной ответственностью), потом ликвидировал, дабы избежать налогов, вновь открывал другие. Обзавелся несколькими офисами. На него уже работали экспедиторы, бухгалтера, юристы, и из просто Кольки он стал Николаем Анатольевичем. Однако, несмотря на то что на него уже работал не один десяток персонала, его жизненный ритм стал еще более напряженным. С шести утра и до десяти вечера переговоры, сделки, счета, отчеты и разная неотложная мелочь, которую если вовремя не сделать, потом превратится в очень большие проблемы. Так каждый день, зачастую без выходных и праздников.

Удача в делах Николаю Анатольевичу сопутствовала благодаря логике и интуиции. Логика помогала досконально проанализировать любую ситуацию, а интуиция — когда в результате умозаключений логики обозначались несколько путей, из которых надо было выбрать единственно правильный. Правда, симбиоз чутья и логики иногда давал сбой. Интуиция вступала в конфликт с логикой. Так, например, однажды интуиция стала прямо-таки требовать выйти из водочного и табачного бизнеса. А логика твердила, что отказываться от столь выгодного и, главное, налаженного дела не стоит. Долго продолжилась эта внутренняя борьба. Интуиция оказалась сильнее. Николай Анатольевич вышел из этого бизнеса, распродав свои склады конкурентам по водочному и табачному делу с весьма значительной маржой. Логика тогда очень сожалела об этом. Но уже через полгода, посрамленная, забилась в глухой угол его души под нависающей над ней торжествующей интуицией. Благодаря стараниям скромных работников плаща и кинжала, пардон, снайперской винтовки, его бывшие коллеги, оптом спивавшие и скуривавшие народ, стали по очереди отправляться на кладбище под нестройные завывания похоронных оркестров. Кто-то монополизировал рынок.

Переведя дух от просвистевшей у виска опасности, впервые решил посчитать свои активы. Оказалось, если сейчас продать все склады с товаром, автомобильные фуры и иное имущество и если присовокупить к этому имевшуюся наличность, то составится состояньице как минимум в полтора миллиона, причем в самой что ни на есть конвертируемой валюте. Это открытие и порадовало, и озадачило. Ведь когда-то, после первых челночных поездок, понятие «долларовый миллионер» было для него так же далеко, как и поцелуй Мерлин Монро. Это было где-то там, в голливудских фильмах. Мечты яркие, манящие и недоступные. Он к этому стремился, но, являясь реалистом, понимал, что такого не может быть потому, что быть не может никогда. А тут вдруг один вечер наедине со своими книгами учета да простейшим калькулятором и… Все! Нет мечты. Она сбылась. Сбылась так просто, буднично и невыразительно. Приобретенное им с полным правом звание «миллионер» не вызвало никаких эмоций. Это была лишь констатация факта. Что дальше? О чем мечтать? «О чем? О чем? — тогда подумал он. — Пожалуй, о десяти миллионах». Но это уже была не мечта. Это была цель. Его мечта умерла по причине сбытия. Другая еще не родилась.

Перевернув табачно-алкогольную страницу своей жизни, Николай Анатольевич, почуяв наживу, нырнул с головой в мутные воды приватизации. Надо ж было куда-то вкладывать свободные средства. Нет, он не скупал за ваучеры акции Газпрома и нефтяных компаний, не разевал рот на долю порта или судостроительного завода. Ведь в советские времена не был ни секретарем городского или хотя бы районного комитета комсомола. У него не было родственников из перекрасившихся партийных бонз. Да и необходимыми связями в столице не обладал. Занялся более мелкой приватизацией. Тогда работники различных магазинов, кафе, ателье соблазнились лозунгами рыжего премьера о том, что моментально настанет изобилие, если их предприятия передут к ним в собственность. Николай Анатольевич и взялся помогать таким коллективам приватизировать государственное и муниципальное имущество, постепенно и незаметно вгоняя их в долги. Потом резко перекрывал ручеек своей финансовой помощи, блокировал возможность других заимствований и предъявлял требование по оплате долгов. Через несколько месяцев финансово обескровленное предприятие падало к его ногам. Главным образом в виде различных объектов недвижимости. Стоило ли говорить, что эти приватизационные игры высасывали из него все физические и моральные силы. Ведь, помимо этого, ему нужно было еще продолжать тащить и текущие дела своего бизнеса.

Как-то, во время схватки за крупный магазин в центре города, директриса которого никак не хотела сдаваться, ему позвонили. Умер отец. Естественно, бросил все и помчался в свой родной поселок. Сельский погост. Гроб. Могила. Крест. Никому не нужные речи. Соболезнования. И глаза матери. Какие-то затуманенные, потухшие. Она, дородная, стройная, всегда такая шумная и веселая, вдруг осунулась, ссутулилась, черты лица обострились. Мать сидела за поминальным столом в молчаливой скорби, никого не видя и не слыша, лишь мерно покачиваясь всем телом.

Потом девять дней. Мама еще более осунулась, лицо посерело.

— Коленька, — тихо сказала ему, — он так ждал тебя, а ты не ехал. Вот не дождался.

В ее голосе не было упрека, но сердце сжалось. Живя в сорока минутах езды до родного дома, навещал родителей раз за сезон, а то и реже. Нет, регулярно помогал. В свои приезды обязательно привозил подарки: то телевизор, то шубку, то холодильник и другую мелочь. Каждый месяц пересылал со своим шофером деньги. Да, родители гордились им. Особенно отец. Когда, как бы невзначай, заводил с соседями разговор о сыне, то всегда гордо раздувал щеки и многозначительно поднимал указательный палец вверх: мол, вот какой у меня сынок! А сейчас, когда, быть может, сын был ему нужен больше всего, того рядом не оказалось. Ведь знал же, что отец болен. Но за повседневными делами все откладывал: «Съезжу на следующей неделе… В следующем месяце… Разгребу дела и, может быть, на выходных. Успею еще». Не успел. Опоздал. Опоздал навсегда.

Отца не вернуть. Мать осталась совсем одна. Он с ужасом подумал, что с ней может случиться то же, что и с отцом. А рядом уже никого. Поэтому стал горячо уговаривать переехать к нему в город. Ведь есть куда. Совсем недавно приобрел большую, четырехкомнатную квартиру в центре, расселив и объединив две квартиры.

Мать ласково глянула, погладила по руке и отрицательно покачала головой:

— Куда я поеду, Коленька? Ведь он же здесь. Меня дожидается. Как я без него? Я прихожу на могилку, и мы разговариваем… Как он без меня? — Голос ее был тихий и ласковый, какой-то умиротворенный, совсем ему незнакомый.

Тогда впервые с детства заплакал. Хотел задавить в себе слезы, но они рвались наружу со всхлипыванием на каждом вдохе. А мать с кроткой улыбкой продолжала гладить его руку.

Когда в тот день к вечеру вернулся в свой офис, его тут же с порога огорошили новостью. Директриса магазина, которая, по его расчетам, вот-вот должна была сдаться, где-то раздобыла денег и заполнила свой магазин продуктами, возобновив торговлю в прежних объемах. Сорвалось! Пока был занят похоронами, кто-то что-то не доглядел, не доделал, и все приходилось начинать сначала. Уже срочно вызвал к себе для разноса своего финансового директора, главного бухгалтера и юриста, как в его кабинете появился Валерка.

Три года не видел друга. Тот заметно осунулся, темные круги под глазами. Однако одет в костюм-тройку с белой рубашкой и в галстуке. Таким презентабельным видел Валерку только на его свадьбе с Танькой. Не разводя церемоний, Валерка тут же перешел к делу. Ему нужны деньги на какой-то проект. Да и сумму-то просил в долг незначительную. Каких-то пятьдесят тысяч долларов. И проект его вроде толковый. И обещался вернуть через полгода с процентами. Но в неудачное время зашел. Еще когда Валерка в красках расписывал свой план, раздражение все более и более закипало. Еле сдерживался, чтобы грубо не прервать.

— Нет, — сухо и твердо сказал, когда Валерка закончил.

Тот, огорошенный таким категоричным, ничем не мотивированным отказом, сначала оторопел, потом с удвоенной силой стал доказывать жизнеспособность своего плана. На этот раз не выдержал. Прорвало. Припомнил Валерке и его кабацкие загулы, и как они делили свой бизнес. Валерка, с раскрасневшимся лицом, пытался напомнить, с чего все началось и кому он обязан своим подъемом. Слово за слово, и уже стали сыпаться взаимные оскорбления. Но Валерка внезапно смолк, недобро зыркнул исподлобья, развернулся и, гордо тряхнув головой, вышел из кабинета. Разгоряченный, крикнув вдогонку: «Ты мне еще гараж должен вернуть!», рванулся к двери, чтобы захлопнуть. За дверью в приемной стояла Танечка, Валеркина жена. Видать, только что встала со стула. Танечка, сжав губы, пристально посмотрела на него, потом повернулась и вышла из приемной вслед за Валеркой. Ее огромный живот сразу бросился в глаза. Беременная. Раздражение мгновенно погасло, будто ушат воды на голову вылили. Ах, если бы знал, что Таня беременна! Если бы Валерка пришел в другой день! Все было бы по-другому. А сейчас… Гадко, тошно и мерзко.