Окопов. Том 1. Не зарекайся

— Сам пиши! — процедил сквозь зубы Николай Анатольевич.

— Нет?.. И ладно. Запишем, от подписи отказался. Парасюк, — он обратился к сержанту, — отведи задержанного.

Не дожидаясь пинка, Николай Анатольевич встал, заложил руки за спину, направился к выходу. У двери остановился и, внезапно почувствовав свободу слова, которую обретают только висельники, услышавшие последнее «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит», через плечо злобно бросил:

— Послушай, капитан! Помяни мое слово! И тебя когда-нибудь… Через коленку… Поперек хребта… Как и ты меня сейчас!

С этими словами вышел за дверь, встал лбом к стене, заложив руки за спину, ожидая своего охранника.

— Куда его? — старший сержант спросил капитана.

— В дальнюю, — ответил тот зло.

— Опять?!.

Капитан не ответил и отвернулся.

— Добре. В дальнюю, так в дальнюю.

Дверь закрылась. Шаги старшего сержанта и задержанного стихли в гулких коридорах. Капитан все стоял, не шелохнувшись, с каменным лицом. Где-то очень далеко, едва уловимая слуху, лязгнула дверь. Впрочем, может быть, это только послышалось. Подошел к телефону, набрал номер:

— Алё! Товарищ подполковник, капитан Красавкин с Ленинградского… Вы просили… Да, насчет Окопова… Да, приняли… Оформили… В одиночке… Слушаюсь… До свидания.

Капитан положил трубку, сжал кулак и со сдавленным криком «Ы-ы-ы!» внезапно крутанулся всем телом, отставив руку в сторону. Что-то задел. Об пол звякнуло с хлюпаньем. Опомнился. Огляделся. Под ногами, на мокром полу, среди изогнутых стеклянных осколков аквариума билась и подпрыгивала, переворачиваясь через голову, переливающаяся красная рыбка. Некоторое время равнодушно смотрел на нее, затем подошел к шкафчику, достал почти полную бутылку водки и граненый стакан, налил половину.

Зазвонил телефон. Сел в кресло, снял трубку:

— Да, дорогая… Нормально все прошло… Да, поспал… Я помню, в зоопарк… И я тебя целую. Скоро буду.

Капитан положил трубку и лег грудью на стол, уткнувшись носом в столешницу, как на плаху. Потом повернул голову и долго смотрел на стакан. Медленно поднес к нему руку со взведенным для щелбана пальцем. Щелкнул по верхнему краю. Стакан глухо звякнул, опрокинулся. Прозрачная жидкость разлилась по столу, образуя у края миниатюрный вал. Этот вал рос, набухал, пока не прорвался в одном месте ручейком, звонко закапавшим с края стола об пол.

— Суки, — прошептал капитан. — Все суки.

— Сержант, — обратился Николай Анатольевич к своему конвоиру, спускаясь по лестнице.

— Старшой сержант, — поправил тот.

— Товарищ старший сержант!..

— Для тэбе — гражданин.

— Гражданин…

— Ладно, що хотив? — перебил охранник.

— Когда у вас завтрак?

— Що?! Який тоби сниданок? Он був о восьмий тридцять.

— Будь человеком, я более суток ничего не ел. Уже живот сводит.

— Дывися на него! Вчора вин мене и жирной свинею обзывав, и скотиной, и холуем. А зараз — будь людиною? Так ось, не буду! Буду таким, як мене називав.

Дверь в камеру захлопнулась, лязгнул замок. Николай Анатольевич огляделся. Маленькое, не более чем два на два метра помещение с очень высоким потолком, отчего казалось, что ты в колодце. Бетонный пол, голые крашеные стены с царапинами в некоторых местах. Это те, кто сидел здесь ранее, оставляли зарубки о днях своего пребывания. Самое большее — три подряд. Высоко под потолком тускло горела лампочка в железной сетке. Воняло сыростью и канализацией. Ни кровати, ни табуретки. Вообще ничего. «Наверное, карцер», — подумал Николай Анатольевич, оглядываясь. «Как же хочется есть!» — это была сейчас его единственная мысль и желание, которые вытеснили все остальное.

Через некоторое время на лестнице послышались шаги. Кто-то приближался к его камере. Замок лязгнул, дверь открылась. Толстый старший сержант поставил на пол оцинкованное ведро, сказав «Це параша». Николай Анатольевич отвернулся к стене, приняв горделивую позу Байрона со скрещенными на груди руками. Обернулся только тогда, когда стихли на лестнице шаги старшего сержанта. Кроме ведра у двери стоял деревянный табурет. На нем целлофановый белый пакет, в котором стояла двухлитровая бутылка минеральной воды и половинка буханки нарезанного черного хлеба на пластиковой тарелке. Куски хлеба переложены пластами белого сала с розовыми прожилками.

— Спасибо тебе, сержант, — проговорил в пустоту, беря первый кусок пахнущего чесноком хлеба с салом.

Сидя на табурете напротив двери, медленно пережевывая и изредка запивая водой, только сейчас начал осознавать всю тяжесть свалившегося несчастья. Горел контракт с австрийцами, а он не в силах ничего сделать. Ведь чувствовал надвигающееся. Мало того что чувствовал, ему таки орали в ухо о предстоящей беде. А он и не слышал. Вспомнил цыганку в аэропорту с ее бреднями. И вон как оказалось. Совсем не бредни. И дома его ждали, но не так, как думал, а очень странно и жестоко. И в ванной не помылся. И картошки жареной не ел. И горбушке черного хлеба сейчас рад. И пожалел, что бумажник ей не отдал. Два раза пожалел. Когда носатый Юрий его потрошил на журнальный столик и когда громила с квадратной челюстью присвоил.

Вспомнил, что первый раз почувствовал надвигающуюся опасность еще неделю назад, перед посадкой в самолет. Но это предчувствие истолковал совсем по-другому.

Глава 2. Предчувствие

Восемь дней назад. 29 октября 2004 года

Маленький, забытый Богом и людьми заполярный порт в устье полноводной реки, впадающей в студеное море бассейна Ледовитого океана.

Если кто из дотошных читателей попытается найти его на карте, то заранее прошу не тратить сил. Я его выдумал. Нет, знаю, наверняка, существуют подобные почти заброшенные поселки на побережье нашего бескрайнего Севера, от которых до ближайшего населенного пункта сотни и сотни километров. Есть множество рек, впадающих в моря Ледовитого океана. Но чтобы сразу и очень удаленный поселок с портом, и река, сколько ни ползал по карте, так и не нашел. А по прихоти сюжета, который родился, не особо спрашивая моего дозволения, герою надо было оказаться именно в таком месте. Впрочем, все остальные места в этой истории реальны и отражены на картах вполне определенными названиями и географическими координатами. Также в известной степени, реальны и события, которые описываю. Правда, происходили они с разными людьми и в разное время, некоторые — и со мной. Мне осталось только объединить все это в жизни моего героя.

Все персонажи в этой истории выдуманы. Совпадения с реальными людьми… ну, совершенно случайные.

Николай Анатольевич, прикрываясь от снежных зарядов воротником весьма поношенного, некогда белого, а сейчас грязно-желтого, в коричневых пятнах тулупа, вскарабкался на борт Ан-2, именуемого в народе кукурузником. «Странно, влез», — подумал он, пробираясь согнувшись через выставленные коленки пассажиров, успевших ранее занять места на жестких лавках по обе стороны вдоль салона. На удивление самолет внутри оказался больше, чем выглядел снаружи. Когда выходили на посадку, темная кучка пассажиров посреди белой тундры смотрелась непомерно большой на фоне стоявшего поодаль серого силуэта самолетика, расплывавшегося в клубах снежной пыли. Укутанные в меха и куртки, с баулами и чемоданами, дюжина пассажиров, казалось, ни за что не поместится в утробу этого допотопного биплана, да еще со своей кладью. Даже мелькнула мысль, что, может, у них там есть приставные места на нижних крыльях, где ему непременно отведут место и где он полетит, свесив ноги над бездной, обдуваемый ледяным ветром. Но поместились все. В обшарпанном салоне, если, конечно, это можно назвать салоном, еще менее уютно, чем на улице. Холодно, тесно и воняло чем-то тухлым с легкими нотками ароматов бензина, машинного масла и перегара. Раздолбанный колхозный грузовик с захлебывающимся мотором посреди целины с пьяным в дрова водителем внушал бы большее доверие, чем этот недостойный представитель гордой эскадры воздушного флота.

Вжавшись в спинку скамьи, Николай Анатольевич, стиснутый с двух сторон плечами своих попутчиков, двумя руками прижал к груди пухлый портфель рыжей кожи, составлявший весь его багаж. Его начало трясти. Нет, полетов не боялся. За последние несколько лет налетался изрядно. Но перспектива оказаться между небом и землей на этой, с позволения сказать, летающей конструкции заставляла вибрировать поджилки.

— Анатолич, ты чё такой бледный? — послышалось слева, и увесистая рука хлопнула его по коленке.

То была Валюха, краснощекая толстуха крановщица в бледно-голубом пуховике и рыжей лисьей шапке. Ее добродушное лицо излучало радость и веселье. Она слегка подталкивала в бок Николая Анатольевича, пытаясь передать ему ну хоть кроху своего отличного настроения.

«И чего бы им не радоваться? — думал Николай Анатольевич, мрачно оглядывая сидящих напротив пассажиров. — Они получили полный расчет. Летят домой, где не были уже полгода. Вернутся к родным, да и просто в цивилизацию из этого дикого, забытого Богом края. Да и я вроде как должен радоваться. И я наконец лечу домой. Не прошло и девяти месяцев. Так чего бы и мне не радоваться? Ведь провернул же невозможное! И я через неделю буду дома». Но не было радости у Николая Анатольевича. Что-то тревожное прилипло к душе и все сильнее ее обволакивало.

Непонятное беспокойство появилось еще три дня назад, когда от причала заполярного порта отчалил последний из шести лесовозов. Наблюдая, как малюсенький буксир вытаскивает огромный, особенно по сравнению с ним, лесовоз от причала на большую воду, Николай Анатольевич ни с того ни с сего произнес вполголоса: «Уж не слишком ли гладко все идет?» И возникло предчувствие чего-то непонятного, неприятного и даже опасного.

Николай Анатольевич доверял своей интуиции, которая не только помогала в делах, но и несколько раз сохранила жизнь. Только теперь, на жесткой лавке самолета, среди радостно галдящих пассажиров, Николай Анатольевич додумался: причиной беспокойства был именно этот самолет, в чреве которого сейчас находился. Интуиция уже не шептала, а вопила ему: «Не лети! Останься!», а ноги сами дергались в намерении встать без желания хозяина и выскочить наружу вместе с тем, кто на них ходит.

Вдруг самолетик тряхнуло, с хвоста послышался глухой металлический удар, затем еще раз тряхнуло, еще удар, еще и еще. Все пассажиры разом смолкли и обернулись к двери в корме. Там, снаружи, кто-то закидывал в салон через дверь какие-то круглые, похожие на беременные канализационные люки, металлические, по-видимому, очень тяжелые штуковины. Потом из этой же двери донесся эмоциональный диалог двух мужчин, состоящий преимущественно из ненормативной лексики. Николай Анатольевич мог разобрать лишь обрывки: «Куда!.. Перегруз!.. Сколько?.. Триста кэгэ!.. Не взлетим, *на хрен*!.. Завалится на хвост к *чертовой* матери!» Другой голос ему возражал: «А я при чем?.. Приказ, твою мать! Мне их на себе *тащить*, что ли? Да ты не!.. Будет все!..» Первый голос возмущался: «Это мне *капец* будет!.. Самолету *капец* будет!.. А тебе *ничего* не будет!..»

Голоса стихли. По-видимому, спорщики отошли от самолета. От этого грохота, от услышанного обрывка диалога Николаю Анатольевичу еще сильнее захотелось выскочить наружу. Даже уже привстал, как могучая рука Вальки-крановщицы удержала на месте.

— Да ты чё, Анатольич! — весело затараторила она. — Сами разберутся. У них всегда так. Как попутный груз, Никитич устраивает спектакль. Щас нальют, дадут оленины, и все. Полетели!

— Какой Никитич?

— Пилот наш. Ты чё, его не знаешь?

Интуиция Николая Анатольевича торжествующе взбурлила в животе и вышла наружу неприятным запахом.

— Нальют?! Пилоту?! — не веря своим ушам, спросил Николай Анатольевич. — Он поведет пьяный?!

— Пьяный? — переспросила Валюха, искренне не понимая сути вопроса. — Какой пьяный?.. — потом догадалась и протянула: — А-а-а! Да ты чё? Это со стакана-то? Вы пьяным его не видели. Этому… что б быть пьяным… ну… я не знаю, сколько надо… А так… Тьфу!

— Как со стакана? И его допускают?!

— Да кто ж ему запретит? В небе ж гаишников нет! — подвизгивая, прохохотала Валюха, радуясь своей шутке.

Остальные также рассмеялись.

Николай Анатольевич ошарашенно оглядел салон. Похоже, летчик подшофе, от которого сейчас зависит их жизнь, никого ничуть не взволновал.

Вскипело. Николай Анатольевич вскочил с места, продрался сквозь выставленные колени через салон и, протиснувшись через груду наваленных у двери железяк, выскочил наружу. У хвоста самолета стояли четверо. Двоих знал. Игнат Иванович, начальник местного порта, добродушный мужик под шестьдесят, с круглым одутловатым лицом, с отвисшими щеками, между которыми торчали седые, коротко подстриженные усы, из-за чего был похож на моржа. За это его так и прозвали Морж. Много лет назад его назначили в этот порт. Думал, только на навигацию. Оказалось — навсегда. Его засосала эта размеренная, неспешная жизнь среди суровой красоты побережья Ледовитого океана. Летом принимал и отправлял суда Северного завоза, плоты бревен и баржи, сплавляемые по реке с юга, оборудование буровиков, да и многое чего другого. Зимой — ремонтные работы и неспешная подготовка к следующей навигации под разливы северного сияния. Постепенно в навигацию судов становилось меньше. Перестали сплавлять плоты. Потом если и зайдет за лето в порт одно судно, и то хорошо. Бывали годы — вообще никто не заходил. Порт хирел, люди разъезжались. Остался он с помощником, да еще начальник радиостанции, электрик, механик, смотритель маяка, капитан буксира с одним матросом и в поселке человек десять вольноопределяющихся. Все они, кроме помощника Моржа, Митюни, жили здесь с семьями. Детей отправляли учиться от каникул до каникул в интернат на Большую землю. Их жены подвизались здесь же, при порту. Кто в бухгалтерии, кто в клубе, кто сторожем. Хотя и считать было нечего, и развлекались все по домам, кто как мог, и сторожить было не от кого. Жили охотой, рыбалкой, ягодами да грибами, коих в сезон здесь предостаточно.

Второй — тот самый помощник Моржа, Митюня. Сухощавый, рыжий, молчаливый парень, которого лет пятнадцать назад судьбинушка занесла на этот край света, наверное, еще по комсомольской путевке. Когда люди отсюда побежали, он остался. Видать, бежать было некуда. Митюня остался в порту при Морже, где был и слесарем, и токарем, и грузчиком, и сварщиком. В общем, на все руки. Бабы здесь у него не было, но он регулярно наставлял рога то начальнику радиостанции, то матросу с буксира, что и служило основным поводом для местных сплетен.

Остальных двоих Николай Анатольевич не знал, но догадался, это пилоты. Догадался потому, что оба в форменных синих фуражках и кожаных коричневых куртках, подбитых мехом. Один — долговязый, с раскосыми глазами на азиатском, круглом и плоском как блин, лице. Второй — невысокий, коренастый, сухощавый, с глубокими вертикальными складками на щеках смуглого обветренного лица. Наверное, это и был пилот Никитич.

Все четверо скучковались у открытого кузова грузовика, в котором расстелена газета, вся в желтых масляных пятнах. На газете литровая банка красной икры, из которой торчала алюминиевая ложка, нарезанный толстыми ломтями янтарного цвета балык, плошка клюквы и три пустых граненых стакана. Рядом лежала бутылка с этикеткой шампанского. Судя по тому, как два летчика и Митюня закусывали, усердно ворочая челюстями под сомкнутыми, лоснящимися от жира губами, в этой бутылке было явно не шампанское. Не закусывал только Морж. Он, наверное, и не пил. Стаканов-то три.

— Игнат Иванович, — начал с ходу в запале Николай Анатольевич, — что за *фигня*? Какой, *на фиг*, попутный груз? Какие железяки?

Надо сказать, за время своего здесь пребывания Николай Анатольевич в совершенстве освоил местный матерный диалект и мог свободно изъясняться на нем. Скажу более, обычный для нас язык здесь никто всерьез не воспринимал. Приходилось повторять по нескольку раз, и зачастую впустую. Но стоило свои эмоции перевести на этот местный диалект, как всё тут же исполнялось без проволочек. Все сразу понимали важность и срочность его требований.

— А-а-а, Анатолич! — Морж заулыбался и расставил руки, как для объятий. — Хотел проводить тебя. Чтобы честь по чести. Да с утра радиограмму с Гремячей получил. Запросили клапана отправить на ремонт. Вот мы с Митюней их и снимали.

— Какие, *на фиг*, клапана! Я оплатил этот рейс. У нас в самолете перегруз *офигенный*. Мне эти железяки и *на фиг* не нужны. *Блин*, уберите их отсюда… Пожалуйста.

— Понимаешь, Анатолич! — Улыбка Моржа сменилась какой-то просительной, заискивающей. — Проходчикам там, — и он махнул в сторону, указывая, где находится это «там», — на кой-то понадобились срочно клапана. А, вишь, тут и самолет кстати.

— При чем здесь, *на фиг*, проходчики?! Какое, *блин*, мне до них дело?!

— Самолет, между прочим, приписан к проходческому отряду! — встрял в разговор смуглый пилот, невозмутимо и не спеша ворочая челюстями.

— Но я же за него заплатил! — уже не так уверенно сказал Николай Алексеевич.

— А им там всем *пофиг*, что заплатил, — продолжил пилот, спокойно зачерпывая ложкой икру. — Там какому-то *чудаку* приспичило клапана. Так вынь их и положь, *на фиг*! И *конец*!

— Ладно тебе, Анатолич! Не кипишуй! — вклинился Морж с такой же заискивающей улыбкой. — Разве это, *блин*, перегруз? Три центнера всего. Да это *фигня* какая-то. У Никитича перегруз по восемь центнеров был. И ничего.

Морж обернулся к пилоту, прося подтверждения своих слов.

— Только у меня тогда на две трети меньше топлива было, — ответил пилот с набитым икрой ртом. Потом прожевал, облизал ложку и добавил, обращаясь к Николаю Анатольевичу: — Мне вы *ничего* не платили. Дали рейс. Я прилетел. Если ссыте от перегруза, то оставайтесь здесь. Ждите следующего рейса.

— Когда он будет? — Николай Анатольевич уже совсем потерял весь свой запал.

— Я, *блин*, почем знаю! Может, весной. Может, к Новому году, если топливо будет.

Аргументы летчика были железными, как эти клапана. Ведь Николай Анатольевич полуподпольно, через третьих лиц, сумел пробить этот рейс, чтобы вывезти отсюда вахтовиков. Поэтому и возразить было нечем. Не придумав аргументов, схватил под руку Моржа и отвел его в сторону, чтобы не услышали. Стараясь не выдать своего такого унизительного страха, как заговорщик, склонился к уху начальника порта и тихо заговорил:

— Игнат Иванович, у меня нехорошее предчувствие. Этот, мать его, самолет. Этот… перегруз… Да и летчик пьяный.

— Пьяный летчик? — громко пробасил Морж, пренебрегая инкогнито собеседника. — Да ты что! Со стакана-то?! Это для Никитича… что чашка кофе. Только взбодрится. — Потом Морж отстранился, внимательно присмотрелся к Николаю Анатольевичу: — Э-э-э, брат! Да ты белый, как мел. Ты что это мне тут?!

— Нет-нет. Ничего. Это так… — быстро ответил Николай Анатольевич и, немного помолчав, неуверенно спросил: — Игнат Иванович, как еще можно отсюда выбраться?

— Ну-у-у, — протянул тот, — не знаю. Можно, конечно, дойти до Кайды. Его стойбище тут рядом, километрах в семидесяти. Он, думаю, через день-другой снимется и погонит оленей на юг. Вишь, снег уже выпал. Откочуешь с ним до озера Дуз. В двадцати километрах от него газовики прокладывают трассу. Там подцепишь попутку — и до Ахметовки. А оттуда уже просто. До райцентра часто ездят.

— И как это по времени?

— Если повезет, недели три.

— Три недели, — тихо повторил Николай Анатольевич. — И еще неделя оттуда.

Он присел на корточки, прижав двумя руками к груди портфель. Через неделю максимум надо быть уже дома. К этому времени суда придут в порт. У него все документы, чтобы принять груз, оформить, организовать разгрузку. Если задержится, все пойдет прахом. Сначала штрафы за простой, неустойки. Потом арест груза, выгрузка куда попало. И… всё. Все труды насмарку. Еще дома ждут. Радиограмму уже дал. Это — с одной стороны. С другой — предчувствие. Предчувствие, породившее страх. Страх, как оказалось, именно этого полета, вдвойне усугубленного вонючим самолетом, перегрузом, нетрезвым летчиком, да и еще чем-то другим, смутным.

— Анатолич, — Морж потрепал его по плечу, — Никитич — классный летчик. Он у нас уже лет пятнадцать летает. Без происшествий… Знаешь, я поначалу…

Николай Анатольевич не стал дослушивать, что было поначалу. Резко выдохнул, выпрямился.

— Давай прощаться, Игнат Иванович, — решительно и твердо сказал он. — Спасибо тебе за все!

Николаю Анатольевичу показались, глаза Моржа заблестели от слез. Тот быстро захлопал ресницами, потом, отвернув лицо в сторону, обнял его по-мужицки:

— Ты это… Прости меня, Анатолич!

— За что?

— Я ведь поначалу подумал, ты барыга какой, купи-продай. А ты… Вот… Ты настоящий! Пахал со всеми. Из одного корыта ел. Какое дело сделал! Порт оживил. Людям дал заработать. Надежду дал. Может, после тебя здесь опять все завертится. Вишь, и клапана уже понадобились. Так… Ты это… Ты настоящий мужик. Спасибо тебе! Спасибо!

Смущенный, Николай Анатольевич оторвался от объятий Моржа. На глазах того и действительно были слезы.

— Ладно, Иваныч! Чё ты! Дай лучше пять!

Морж, утирая слезу, с широкого размаха вдарил по протянутой руке и крепко стиснул в рукопожатии:

— Прощай, Анатольич!

— Прощай, Иваныч! В следующем году опять жди. И кланяйся от меня Дарье Александровне.

Тут лицо Моржа вытянулось. Он вырвал из рукопожатия руку и хлопнул себя по лбу:

— Голова садовая! Забыл! Вот я *чудак* старый. Даша тебе собрала это… В дорогу… Ах ты ж!.. Щас! Щас!

Морж засеменил в сторону машины, а Николай Анатольевич развернулся и пошел к открытой двери самолета мимо уже курящих летчиков и Митюни, с которым распрощался жестом «Рот фронт».

У самого трапа его нагнал Морж, протянул белый пластиковый пакет:

— На, вот! Даша собрала в дорогу. Там это… Мяско, рыбка, икорка. Я еще бутыль положил.

— Да что ты, Иваныч! Бутыль-то зачем?

— Не-е-е. Бутыль не тебе. Это ребятам. Пусть там, по дороге, отметят. У них всё. Вахте *конец*, и сухой закон кончился.

Николай Анатольевич принял пакет. С пакетом в одной руке и портфелем — в другой еще раз молча обнял Моржа, развернулся и ступил на меленький, в три ступеньки, трап самолета. Ступил, как на эшафот.

Двигатель закашлял. Не взревел, не застрекотал, а именно закашлял. Так часто и надрывно кашляет некурящий человек после глубокой затяжки дешевой сигарой. Казалось, самолет сейчас подавится кашлем, выблюет из себя двигатель вместе со всеми находящимися в его утробе и заглохнет навеки.

Николай Анатольевич влип в спинку скамейки с неудобно задранными ногами, обняв двумя руками портфель. Его ноги упирались в одну из тех самых железяк, которые вдруг так срочно понадобились проходчикам и которые по указанию пилота Никитича были равномерно распределены по салону для центровки. К надрывному кашлю двигателя добавилось неприятное дзыньканье. Это бутыль в пакете, под лавкой, бился о металлическую подпорку. «Кашель» становился чаще, еще чаще, еще, пока отдельные кхыканья не слились сначала в подвывание, затем в настоящий мощный, заглушающий все рык. В иллюминаторах стала видна только белая пелена снежной пыли, поднятой пропеллером. К сильной вибрации двигателя добавились толчки на ухабах. Самолет начал движение. Мотор взревел сильнее, толчки стали учащаться, от ускорения тело потянуло вбок, к хвосту самолета. В обреченном сознании Николая Анатольевича пролетела вся его недолгая, но такая бурная жизнь.

***

Ему всегда везло. По крайней мере, в делах. Если у большинства людей удачи перемежались с неудачами, взлеты — с падениями, приобретения — с утратами, то его графики этих показателей неуклонно стремились ввысь без зигзагов-провалов и горизонталей застоя.

Начать с того, что родился в небольшом поселке недалеко от областного центра Калининградской области, самого западного в прямом и переносном смыслах региона нашей Родины. Простая семья. Мать — фельдшер в местном медпункте. Отец — слесарь при автобазе. Обычное, как у всех, детство: садик, школа, строительный техникум.

Другой раз Николаю Анатольевичу, а тогда еще просто Коле, крупно повезло, когда после окончания строительного техникума он, вполне естественно, попал в доблестные строительные войска, стройбат, в латышский город Лиепаю, где и познал основы бизнеса, став подручным старшего прапорщика Сторожука по реализации вверенных последнему строительных материалов так сильно нуждающимся в них гражданам. Кроме основ купли-продажи старший прапорщик Сторожук внушил солдату, как пагубно влияет на благосостояние отсутствие наглости и наличие излишней комсомольской совести.

Демобилизовался Коля в 1990 году, уже познавший азы коммерции, имея несколько тысяч начального капитала. Суммы весьма значительной для новоиспеченного дембеля. Надо сказать, к тому времени правящая компартия уже ослабила свою железную хватку над частной инициативой граждан и предоставила немного свободы для предпринимательской деятельности. Выразилось это в появлении различных кооперативов, преимущественно кафе и платных туалетов. На организацию подобных заведений ни Колькиных денег, ни его связей явно не хватало. Найти компаньона, чтобы объединить капитал, тоже проблема. Ни у кого из его немногочисленных прежних знакомых денег не было вовсе. А доверяться случайным людям… Колька был не дурак.