Окопов. Том 1. Не зарекайся

Сергей Карнеев

Окопов. Том 1. Не зарекайся

Успешный бизнесмен Окопов Николай Анатольевич, сколотивший свое состояние в девяностые, случайно узнал про клад, схороненный в глухих приуральских лесах. Он отправился в длительную экспедицию. Неимоверными усилиями клад найден и добыт. Но по прибытии домой, вместо объятий жены, попадает в карцер КПЗ, где его держат несколько дней. Выйдя из-под стражи, Окопов узнает, что у него нет ни дома, ни имущества, ни жены, ни имени. Одни лишь долги. Ему не оставили даже жизни. Только случай помог избежать смерти. Вынужденный скрываться, Окопов выясняет обстоятельства предательства.

Посвящается моим любимым женщинам: матери, жене, дочери, а также тем, благодаря кому я получил возможность написать эту книгу.

Окопов. Роман. Том I. Не зарекайся

Предисловие

Сам я не такой уж и матерщинник. Однако в повседневной жизни нет-нет да вырвется что-нибудь эдакое, забористое. Но то не слова, а эмоции, выраженные в обсценной лексике. Хотя, в отличие от некоторых персонажей моего романа, стараюсь на людях эмоции не показывать. Вынужденный мысленно общаться с героями, по-хорошему просил их поостеречься матюгов, изъясняться нормальным литературным языком, дабы не травмировать очень уж чувствительных читателей. Эти персонажи некоторое время пыжились не выражаться, но сущность брала свое, и прорывало на отборные словечки. Как ни старался, ничего не смог с ними поделать. Получалось нудно, пафосно и вранье. Решил писать, как оно есть. Единственное, придумал свой способ избежать явной нецензурщины, встречающейся в диалогах. Стал заменять их более благозвучными синонимами, выделяя их с двух сторон звездочками, вот такими: «*…*». При этом нужно иметь в виду, что под словами, выделенными звездочками, у героев звучали несколько иные выражения. Какие именно? Об этом вы, читатель, сможете догадаться в меру своей эрудиции или испорченности.

Глава 1. Тюрьма

«Динь-динь-динь…» — динамики гулко разнесли вызов электронного ксилофона по полупустому залу аэропорта. Приятный женский голос, несколько гнусавя, будто с заложенным носом, мило известил:

— Пассажирам рейса двадцать два девятнадцать, Москва — Калининград… Выдача багажа осуществляется на стойке два «бэ», в правом крыле аэропорта.

— Спасибо. У меня все с собой, — послышался голос мужчины в светло-бежевом плаще, остановившимся посреди зала. Мужчина огляделся, закрыл глаза, запрокинул голову, с шумом выдохнул и произнес в потолок: — Вот я и дома. Звали его Николай Анатольевич Окопов. На вид лет сорок, хотя по паспорту — тридцать четыре. Чуть выше среднего роста, шатен уже с посеребренными висками, средней комплекции, немного сухощав, светлые карие с зеленоватым оттенком глаза, небольшой, слегка вздернутый нос, подбородок с ямочкой, которая обозначала скорее наличие воли, чем качеств мужика-самца, укладывающего женщин на лопатки за пару минут или несколько фраз. Его нельзя назвать ни смуглым, ни бледным. Верхняя часть лица, ото лба до носа, более темная от загара. А вот нижняя, от верхней губы до кадыка, бледная, даже иссине-бледная. Так бывает, когда мужчина долго носит густую бороду, а затем сбривает.

— Во *блин*! — Николай Анатольевич негромко выругался, увидав свое отражение в стекле.

Из-под воротника новенького плаща торчала магазинная бирка с крупной надписью черным фломастером: «1199 у. е.». «Эк меня оценили! Прям как у Шифрина в монологе про Золушку, — с усмешкой подумал он. — И как еще интимных услуг никто не потребовал? Хотя… за такую цену… Я б за себя столько не дал». Сорвал бирку, бросил в мусорку.

Неправа бирка. Николай Анатольевич стоил много и много дороже. Достаточно сказать, входил в двадцатку официально состоятельнейших людей Калининграда. Даже четыре года назад находился на первом месте среди самых завидных женихов этого города, но уступил пальму первенства по причине женитьбы. У него за душой имелось состояньице, исчисляемое семизначным числом во все тех же условных единицах. Правда, заводов, газет, пароходов не имел. Владел крупнейшей в области транспортной компанией с обширным автопарком большегрузных фур, логистическим центром со складами, терминалами, сервисом, стоянками и прочим сопутствующим, имел магазинов штуки четыре и пару зданий бизнес-центров, которые сдавал в аренду, да еще по мелочи, вроде деревообрабатывающего цеха. Скажу более, находился в шаге от того, чтобы ворваться в пятерку самых богатых людей этой области, так как нашел, не побоюсь этого слова, клад. Не просто нашел, а уже добыл и вывез. Но об этом чуть позже. А так, с первого взгляда и не скажешь. Мужик как мужик. Обычный. Ничего особенного.

Кроме богатств Николай Анатольевич имел еще и другое, не менее ценное. Красавица жена Светланка, на зависть всем коллегам-бизнесменам, скромная, заботливая, ласковая, великолепная хозяйка, которую он не видел уже восемь с половиной месяцев и которая сейчас ждала его в их просторном особняке на берегу озера в одном из самых престижных районов города. Так что не стоит судить о людях по ярлыкам.

Николай Анатольевич переложил из правой руки в левую пухлый, слегка потертый портфель рыжей кожи и направился к выходу. «Динь-динь-динь…» — снова мелодично пропели динамики, и тот же приятный, слегка гнусавый голос сообщил:

— Вниманию встречающих пассажиров. Рейс четырнадцать семнадцать, Минск — Калининград, отложен на неопределенное время в связи со штормовым предупреждением.

После секундной паузы вновь раздалось «динь-динь-динь…»

— Вылеты рейсов двенадцать семнадцать, Калининград — Санкт-Петербург, и одиннадцать ноль девять, Калининград — Краснодар, задерживаются на неопределенное время в связи со штормовым предупреждением. Информация о вылете будет сообщена позднее.

В зале кто-то громко выругался, послышался шлепок чемоданов об пол, а настроение Николая Анатольевича еще более улучшилось. Он улыбнулся и негромко сказал сам себе:

— Везет же мне! Успел проскочить до шторма.

На стоянке машин рядом со зданием аэропорта немноголюдно. К нему тут же подскочили несколько человек, по очереди предлагая такси до города всего за триста пятьдесят рублей. Не нужно ему такси. У него своя машина с шофером Степаном, которую и высматривал по сторонам. Странно, но черного «лексуса»-внедорожника поблизости не видно. Посмотрел на часы. Без четверти семь. Это время как-то не вязалось со временем суток в этот сезон. Еще светло. Так и есть. Забыл перевести. На большом табло над входом аэропорта значилось: «15.47, 5 ноября 2004 года, +07 градусов по Цельсию». Перевел свои часы назад и достал телефон-раскладушку. Трубка молчала абсолютно. Еще делая пересадку в Москве, пытаясь позвонить, обнаружил, что телефон не подает признаков жизни. Нет, заряд в нем был, экран светился, но делать звонки категорически отказывался. Даже не раздавался голос: «На вашем телефоне недостаточно средств». Хотя их там должно быть достаточно, даже сверх того. И все равно молчание.

Эх, если бы Николай Анатольевич на третьем курсе техникума слушал лекции Жанетты Федоровны по истории КПСС, а не резался в морской бой со своим соседом по парте, Валеркой, то хотя бы что-то слышал о работе Ленина «Советы постороннего» и знал, что обязательным условием предстоящего переворота является лишение свергаемой власти какой-либо связи, что слова вождя о захвате и удержании любой ценой почты, телефона, телеграфа и прочего при определенных обстоятельствах актуальны всегда. Если бы знал это или чувствовал, то, вполне возможно, и не случилось бы с ним той катастрофы, и не была бы написана эта история. Однако отсутствие признаков жизни у своего мобильного телефона Николай Анатольевич объяснял себе тем, что почти девять месяцев им не пользовался, так как все это время находился в неимоверно глухих местах, вследствие чего мобильный оператор волюнтаристски вычеркнул его из списка своих абонентов.

Если молчание мобильного телефона мог как-то объяснить, то отсутствие своего автомобиля — уже никак. Спешно делая пересадку в Москве, таки позвонил с телефона-автомата домой и предупредил о своем прибытии. Так что его должны были встречать.

Николай Анатольевич еще некоторое время потоптался на месте, отворачиваясь от порывов ветра. Машины так и не было. А как же хотелось поскорее домой, залезть в ванну, поваляться в пене, в щекочущих воздушных пузырьках джакузи, затем поужинать со Светланкой при свечах. Интересно, что она приготовила? Только бы не грибы. Да и мяса с рыбой не хотелось. Последние месяцы только это и ел. Хорошо бы картошка, да жареная, да с лучком… Потом в спальню. А потом… И зуд нетерпения от этого «потом» донимал все больше.

Уже пассажиры его рейса получили свой багаж и потянулись: кто на остановку автобуса, кто — прямо в лапы таксистов. Мимо прошествовала пестрая галдящая толпа цыганок в цветастых юбках, которые встречали, наверное, своего барона — седого невысокого мужичка с бородкой, лет пятидесяти, сидевшего в самолете через кресло, который сейчас возглавлял эту шумную процессию. В самолете этот мужчина казался совершенно обычным, ничем не примечательным. Даже не скажешь, что цыган. Зато сейчас, в окружении шумных цыганок и детей — настоящий барон. Важный, властный. Вот что значит свита. За этой процессией, немного отстав, шла молодая цыганка. Она не была похожа на остальных. Длинное белое кожаное пальто с пушистым песцовым воротником и такими же манжетами рукавов. На голове элегантная белая шапочка короткого меха, похожая на пилотку, которую придерживала рукой от ветра. Каштановые волосы собраны на затылке в тугой узел. Ярко, даже очень ярко напомаженные пухлые улыбающиеся губки. Прямой тонкий нос и большие темные глаза, наглые, будто хмельные.

— Э-э-э! Молодой, красивый, давай погадаю! — вдруг громко сказала молодая цыганка развязным, низким, слегка хрипловатым, но все-таки приятным голосом, заглядывая ему в глаза. — Всю правду скажу. Ничего не утаю. Ну! Давай!

Николай Анатольевич уже привык к вокзальным гадалкам-цыганкам, обещающим напророчить счастье или снять порчу. Всегда отделывался от этих попрошаек тем, что в упор не замечал их. Будто к нему обращалось пустое пространство, не занятое женщиной в цветастом платке и широких пестрых юбках. Только эта молодая красавица ничем не напоминала тех вокзальных приставал, ни внешним видом, ни самой манерой обращения. Те заговаривали негромко, ласково, пытаясь заглянуть в глаза. Эта же с ходу выдала на всю улицу, перекрикивая ветер. Николай Анатольевич внимательно посмотрел на молодую цыганку в белом. Похоже, она была немного навеселе и явно дурачилась. Чуть улыбнулся и отвернулся, не желая дальше ломать эту комедию.

— Чего отворачиваешься?! — не унималась цыганка. — Позолоти ручку! Все тебе расскажу. Что было. Что будет. Ну, соколик!

С видом, будто не к нему, Николай Анатольевич нарочито не спеша посмотрел на часы и обвел автостоянку взглядом, выискивая свою машину.

— Тебя дома ждут. Но не так, как ты думаешь, — после некоторой паузы громко и отчетливо сказала она. — Не будет тебе картошки. Горбушку черствую есть будешь. Объедкам обрадуешься.

Николай Анатольевич опешил и обернулся. Лицо молодой цыганки преобразилось. Оно стало абсолютно серьезным и бледным. Губы слегка скривились на одну сторону. Глаза словно затуманены серебристой пеленой с искорками и, казалось, смотрят не на этот мир, а вовнутрь, в себя, в бесконечность.

— Не скоро тебе мыться в ванной с пеной, — продолжила она изменившимся, ставшим глухим голосом. — Слезами умываться будешь, пока дочиста не отмоешься.

— Ты… Ты чего городишь? — спросил, слегка ошалевший от такой наглости. — Хотя бы руку взяла, прежде чем врать.

Молодая цыганка коротко, резко вздохнула. Ее внезапная бледность исчезла. Губы снова расплылись в хмельной улыбке и глаза заблестели.

— Зачем мне твоя рука? — опять развязно сказала она, улыбаясь. — У тебя все на лбу написано. Есть у тебя в кармане бумажник. То-о-о-лстый. Возьми себе оттуда на такси, а его отдай Наденьке.

— Кому? — спросил, и рука непроизвольно полезла в карман плаща, нащупывая бумажник.

— Мне, соколик. Меня Надей зовут. Сохраню его. Потом тебе верну. И половину денежек, что в нем была.

— А вторую половину куда? — глухо спросил он.

— Мне, касатик… За труды, — весело ответила цыганка.

Николай Анатольевич сунул руку в карман, открыл бумажник, на ощупь вытащил первую попавшуюся купюру, отложил в сторону, а сам бумажник потянул наружу. В это время недовольный мужской голос что-то прокричал цыганке на непонятном языке, из которого разобрал только имя: «Надир». Опомнился, спохватился и вытащил. Но вытащил не бумажник, а тысячерублевку. Цыганка театрально поморщилась, зажала банкноту двумя пальчиками, указательным и средним, подняла кверху, как бы просматривая на свет, и пошла догонять своих.

— Пожалеешь! Три раза пожалеешь, что не отдал Наденьке кошелечек! Руки еще мне будешь целовать! — почти прокричала удаляющая цыганка.

Только сейчас опомнился полностью. Как наваждение спало. «Вот чертовка, — сказал вслух. — Чуть бумажник ей не отдал. Тысячу выцыганила. А я-то думал, на меня эти штуки не действуют. Болван!.. Но как ловко она это провернула!»

Николаю Анатольевичу не так жалко денег, как досадно, что его, такого искушенного, развели в аэропорту родного города, как последнего лоха. «И откуда она узнала, что я думал о доме, о ванной, о картошке жареной?» — вертелось в голове. Ответ напросился сам собой. Незагорелый след от бороды на лице. Такое бывает, когда человек долго находился в экспедиции или в море. А что хочет такой человек? Естественно, скорее вернуться домой, принять ванну и покушать того, чего давным-давно не ел. А это именно не порошковая, а настоящая картошка, которая в далеких экспедициях заканчивается в первую очередь. «Хорошие психологи эти цыгане», — подумал он и стал снова выглядывать свою машину. Ее не было. Терпение также заканчивалось.

— Машину до города не желаете? — обратился к нему грузный мужчина в замшевой куртке и кожаной кепке. Лоснящееся лицо, заискивающая улыбка.

— Сколько? — спросил Николай Анатольевич, уже совсем потерявший терпение.

— По счетчику. Исключительно по счетчику, — быстро ответил таксист, сузив глазки.

— По счетчику...? Ладно, едем.

Через полминуты перед ним остановился черный представительский «мерседес» с белыми шашечками на двери и надписью под ними «Люкс Сити такси».

— Сначала в порт, — приказал Николай Анатольевич, усаживаясь на заднее сиденье, и добавил: — Если навстречу попадется черный «лексус», посигнальте ему! Может, остановится.

Как бы ни хотелось Николаю Анатольевичу сейчас домой, первым делом нужно заехать в диспетчерскую порта. Ведь там, где-то в Северном море, курсом на Калининград полным ходом идут четыре судна-лесовоза, под завязку груженные отборным выдержанным лесом фантастической стоимости. Еще два лесовоза идут на Роттердам. Со дня на день все суда должны прибыть. Можно было бы обойтись и без визита в порт, но в сдохнувшем так некстати телефоне остались погребенными на СИМ-карте все нужные номера.

На первый взгляд добротная и в какой-то степени престижная машина такси на поверку оказалась почти развалюхой. Задняя подвеска безбожно била на каждом ухабе, сотрясая машину и пассажира, мотор чихал периодически. Еще на подъезде к городу Николай Анатольевич глянул с заднего сиденья на счетчик. Там уже перевалило за пятьсот рублей. А в зеркале заднего вида отражалась не в меру довольное лицо шофера.

— Э-э-э, послушайте! Почем у вас километр? — спросил Николай Анатольевич.

— По прейскуранту, — живо ответил шофер. — По шестьдесят пять рэ.

— Сколько?! Это… Это больше двух долларов! В Лондоне дешевле!

— Не знаю про Лондон. Но у нас «Люкс такси».

Николай Анатольевич хотел было возмутиться. Но не стал. Его разводили на бабки второй раз в течение часа. Причем второй раз более нагло и цинично. И ничего не поделаешь. Сказали, что оплата по счетчику. Он согласился. Кто ж виноват, что не спросил, с какой скоростью вертится этот счетчик?

Когда подъехали к порту, на счетчике было тысяча четыреста сорок восемь рублей. А в зеркале отражалась довольная ухмылка лоснящейся рожи шофера. Николай Анатольевич вышел из машины.

— Вас подождать? — спросил шофер, гадко улыбаясь.

— Эвакуатор подожди! Он тебе скоро понадобится, — ответил с раздражением Николай Анатольевич и швырнул на переднее сиденье три пятисотрублевки. — На вот! Развалюху свою почини!

— Почему это развалюху? — выгнув бровки, спросил шофер обиженным тоном.

— У «Запорожца» подвеска лучше, — ответил и хлопнул дверцей.

Николай Анатольевич вышел из диспетчерской порта, напевая под нос песенку Синатры «Strangers in the night». Особенно ему удавался припев: «Дуби, дуби ду, дуби, дубида». Первый из его лесовозов уже подходил к проливу Большой Бельт и уже завтра зайдет в Балтийское море. Его нагоняли еще три таких же. Так что все прибудут в Калининград не позднее среды, если шторм не помешает. А вот два самых крупных финских лесовоза должны прибыть на рейд Роттердама послезавтра.

— Как я все успел, дуби, дубида, — уже громко, никого не стесняясь, пел он, придумывая свои слова к песне. — А я все успел, дуби, дубида!

Ему оставалось только проверить готовность площадок своего деревообрабатывающего цеха принять груз. Цех находился здесь, неподалеку, минут пятнадцать пешком. Поэтому решил пройтись. Да и машин на этой улице сейчас совсем не было.

Ворота закрыты, сторожа нигде не видно. Ему и не надо его. В щели забора увидел, что указание, которое дал в радиограмме, не выполнено. Территория не расчищена, какие-то два трактора стоят, экскаватор, штабеля кирпичей, бревна в беспорядочной куче, несколько контейнеров с мусором. Однако эта неприятность ему настроение ничуть не испортила. Только сказал негромко:

— Ладно. Завтра эти черти вместо выходного будут у меня здесь шуршать, пока порядок не наведут.

— Простите, — послышалось сзади. — Вы не могли бы меня ссудить некоторой суммой… Пожалуйста!

Обернулся. Перед ним стоял невысокий мужичок в брезентовом выцветшем плаще с накинутым от ветра капюшоном, из-за чего его лица не видно. Только красные щеки и обветренные губы. Николай Анатольевич не любил попрошаек. Лишь иногда подавал какой-нибудь немощной бабуле с жалостливым лицом, полагая, что в других случаях человек в состоянии сам себе заработать на пропитание или на что еще.

— Нет, — твердо ответил Николай Анатольевич и отвернулся.

— Ну, пожалуйста! Что вам стоит!

— Работать не пробовал?

— Пробовал, так у меня…

— Попробуй еще раз! — перебил, направляясь к дороге.

— Чтоб и тебе так пробовать, жлоб! — послышался вдогонку злой выкрик.

Реагировать на хамство побирушки счел ниже своего достоинства. Выйдя на обочину, увидел приближающуюся машину, стал голосовать. Эта машина проскочила мимо, а вот следующая остановилась.

— На Курортную, — сказал, заглядывая в открывшееся окно «ауди».

— Сто пятьдесят, — ответил водитель.

— Хорошо, пусть будет. Едем!

Выйдя из машины перед калиткой дома, Николай Анатольевич зажал между ног портфель и стал рыться в карманах, выискивая ключи. Нащупав нужный, ткнул жало в замок. Однако он был открыт. Значит, его ждали. «Сколько же меня здесь не было? — подумал, запирая за собой калитку. — Последний раз шел к этой калитке из дома шестнадцатого февраля, увязая по колено в снегу. Прошло?.. Прошло более восьми месяцев. Почти тридцать семь недель, или ровно двести шестьдесят два дня… Стоп! Этот год високосный. Значит, двести шестьдесят три. Светлана тогда только стала отходить от воспаления легких. Да уж, столько пролетело, а как вчера…»

Нажал ручку двери, открыл, и, к своему удивлению, не уловил приятных запахов кухни, которые обычно его встречали после долгих командировок. Вместо пахло… тещей. Его молодящаяся теща, Виктория Арсентьевна, всегда пользовала какие-то невероятные духи с ярко выраженными оттенками цитрусовых, а именно «приторного апельсина». Чтобы это как-то исправить, регулярно одаривал ее на праздники дорогущими духами, причем не с рынка, а непосредственно из фирменных бутиков Парижа. Тещенька благосклонно принимала духи, даже ими пользовалась. Но, блин, складывалось впечатление, что постоянно бодяжила эти классические ароматы с приторным сладко-цитрусовым духом, который доставала не весть из каких погребов. В общем, в доме пахло неповторимым ароматом тещи, немного сигаретным дымом и еще чем-то непонятным, давно забытым, похожим вроде как на запах кирзовых сапог.

Ну, так и есть. В прихожей, перед дверью в холл, первым, что увидел, так это радостное лицо тещи, как обычно в морковной помаде и синих тенях век.

— А-а-а! Вот и зятек! Ну, здравствуй, Коля! Проходи! — сказала она, тут же развернулась и нырнула в дверь кухни.

Присутствие здесь тещи казалось странным, но не до такой степени. Когда уезжал, Светлана еще не совсем выздоровела. Так может быть и сейчас?..

В холле, у камина, в неярком свете бра на краешке желтого кожаного кресла сидела женщина с сумбурной копной рыже-каштановых локонов. Спинка идеально ровная, голова прямо, каменное лицо. Одна рука на колене ладонью вниз. В другой — сигарета, которую изредка подносила ко рту, делая короткие затяжки, после которых, скруглив ярко накрашенные губки, выпускала тонкую струйку дыма. Рядом стоял высокий худощавый молодой брюнет в белой рубашке и галстуке. Самым примечательным в нем был нос. Большой, с горбинкой, словно клюв. Этого-то орла Николай Анатольевич знал хорошо. То Юрий Арнольдович Захарко, юрист компании. В июле прошлого года его бывшая юрист, Надежда Игоревна, с которой проработал более десяти лет, вдруг слегла на сохранение. И весьма не вовремя. Вот кто бы мог такое ожидать от сорокадвухлетней девицы? Тогда его теща, Виктория Арсентьевна, настоятельно хлопотала пристроить на вакантную должность их дальнего родственника Юрия, приехавшего из Кисловодска. Светлана также разок просила за эту кандидатуру. Хоть и не был сторонником семейных династий, особенно в своих фирмах, но сдался на уговоры тещи и принял Юрия Арнольдовича на должность юриста группы своих компаний с испытательным сроком. Этот носатый парень с первого взгляда не понравился. Слишком угодлив и слащав. Однако испытательный срок прошел досрочно. Судебное дело в арбитраже, которое до этого вела Надежда Игоревна и которое, наверное в силу разыгравшихся гормонов беременной женщины, ею было совершенно провалено, Юрий Арнольдович выиграл блестяще, применив нестандартный подход от обратного. Кроме того, показал себя докой и в таможенных, и в налоговых делах.

Сейчас его подчиненный присутствовал зачем-то здесь, в его доме, рядом с сидящей в кресле курящей женщиной… Стоп!.. Вгляделся. Внимательнее.

— Света? — неуверенно спросил, ставя портфель на пол.

Та не удостоила взглядом. Все так же сидела, глядя в одну точку.

— Света, что с тобой?!. Ты куришь?! — ошарашенно спросил он, наконец признав свою жену.

Ответа не последовало. Показалось, его не слышали. Собрался обратиться к жене снова, как она ответила вопросом на вопрос, не меняя позы и не глядя на него:

— Спрашиваешь, что со мной?.. Нет, это что с тобой?

При этих словах Юрий Арнольдович, стоявший рядом, швырнул на журнальный столик газету.

— Ну что, зятек, наблудился?! А?! — Это теща громко подала голос сзади. — Рассказывай!

Николай Анатольевич опешил.

— Виктория Арсентьевна, — растерянно пробормотал, не оборачиваясь, — о чем это вы?

— Сам знаешь, о чем! О похождениях твоих по бабам!

Сердце екнуло. Ему действительно было что скрывать. Две недели назад в далеком северном порту случился грех. Тогда отчалило груженым четвертое судно-лесовоз, а прибытие следующего ожидалось уже завтра. До поздней ночи переваливали лес под погрузку. Проведя на пирсе почти сутки, наконец решил немного отдохнуть, предварительно приняв душ. Помывшись еле теплой водой, выйдя голым из кабинки с облупленным кафелем, столкнулся с Валюхой-крановщицей, единственной женщиной из вахтовиков. Она, обмотанная полотенцем, также выходила из соседней кабинки. От неожиданности Валюха ойкнула, полотенце слетело… Большая обвислая грудь, выпуклый животик в складках, толстые бедра, разрумянившиеся щечки, кругленькие, покрасневшие от воды глазки с короткими бесцветными ресничками, мокрые сосульки жиденьких волос, прилипшие к щеке, и пухлые алые губы под конопатой пипкой носика. В неярком свете душевой комнаты, в клубах пара, она показалась ему богиней, рембрандтовской Данаей, девушкой с веслом без своего орудия, в конце концов. А как же иначе? Ведь последний раз видел обнаженную руку женщины выше локтя месяца четыре назад, не говоря уже о декольте и других частях тела. А полностью голой, так вообще месяцев девять тому. Вскипело мгновенно. После секундного замешательства обнял ее. Валюха податливо прильнула в ответ. У нее тоже за пять месяцев вахты никого не было. Через десять минут она, стыдливо прикрываясь, вышла бочком из раздевалки, прихватив в охапку свою одежду. А он, сидя сгорбившись на лавке, с неловкостью косился на нее, зажав обе вытянутые руки между ног. С тех пор они ничем не высказывали и намека на случившееся. Этого внезапного порыва в душевой будто и не было. Как и прежде, здоровались, но при этом отводили глаза, стараясь не встречаться взглядами. Ведь у него дома жена. Да и ее ждал муж, двое детей в двухкомнатной квартирке со свекровью, в пятиэтажном доме, на тихой улице маленького городка. Да, грешок был! Но не такой, чтобы выслушивать подобный тон от тещи!