Окопов. Том 1. Не зарекайся

За ужином Николай Анатольевич все и рассказал: про его встречу в Москве с Иваном Петровичем Лодзинским, про лагерь зэков в этих краях, про заготовку леса и его затопление в озере, про качество выдержанной в воде древесины, про паркет, про поиски озера, про то, что в нем нашел, и про проблемы с доставкой леса от озера к реке. Макар Анисимович слушал, не перебивая, уставившись в свою тарелку, иногда кивал головой. Закончив рассказ, Николай Анатольевич достал из рюкзака кругляк спиленного дерева и положил на стол. Макар Анисимович покрутил его в руках, поковырял ногтем и сказал задумчиво:

— Ишь ты, как камень. И потемнело все. Люди у нас с недоума золотишко ищут. А тут такое богатство схоронено. — Глубоко вздохнул, посидел в задумчивости и спросил: — Значит, хочешь бревнышки вывезти?

— Есть такая задумка.

— Дело-то нешуточное. Для этого больших денег надо. Потянешь?

— Уже прикидывал. По деньгам потяну. Мне бы людей подобрать. Технику раздобыть. Как, Макар Анисимович, поможешь с этим?

— Даже не знаю, что и сказать. Тут обмозговать надо.

Макар Анисимович встал, убрал со стола пустые тарелки, налил в чашки чаю, подкрутил фитиль керосиновой лампы.

— С лесом-то что будешь делать? — спросил он, рассматривая сквозь закопченное стекло огонек.

— В смысле?

— Небось за бугор продашь?

Тон, каким Макар Анисимович задал этот вопрос, казался безразличным. Но за этим безразличием просто физически ощущалось напряжение. Что ж, прямой незамысловатый вопрос требовал такого же ответа.

— Если удастся вывезти, то да, придется продать. Но не все. Только часть. Надо будет покрыть расходы и оборудование закупить. У меня есть цех деревообработки. Там хочу из этого леса наладить производство паркета и мебели.

Макар Анисимович поставил чашки на стол и, немного склонившись, пристально посмотрел на гостя:

— А не врешь?

— Мне что, побожиться?

— Не надо, — строго ответил он. — Скажи только, в лесу медведя видел?

— Медведя?!. Какого медведя?

— Обыкновенного такого, косолапого.

— Ну… видел один раз. На реке. Тот то ли купался, то ли рыбу ловил. Когда к нему в лодке подплывал, он вскарабкался на берег и в лес удрал. Еще кучу по ходу навалил.

— Ишь ты! — Тон у Макара Анисимовича смягчился. — А ведь медведь силу издалека чует. Сильный-то врать не будет.

Макар Анисимович сел за стол, зачерпнул из крынки ложкой мед и, смачно хлюпая, запил его чаем.

— Значит, хочешь лес вывезти? Ну-ну. Небось, думаешь, ты первый такой? Бывали и до тебя. Приедут туристы поохотиться. Глянут на наши края да давай кудахтать, мол, какие богатства, лес и все прочее, надо наладить вырубку и сбывать за бугор. В позапрошлом годе послушал я одного такого. Семушкин Андрей Сергеевич. Не слыхал?.. Чтоб ему провалиться! Тьфу! — Макар Анисимович сплюнул без слюны и поморщился. — Наобещал с три короба. Говорил, подбирай людей, организуй бригады, а он наладит вывоз, сбыт. По Северному пути лес напрямую отправлять будем в Германию, Данию или Амстердам. Дотошный такой. Мы с ним даже объем вырубки за сезон и цену за кубометр сторговались. Шесть тыщ шестьсот кубометров хлыстов от вырубки до плотов мы доставляем, и чтобы каждый хлыст не менее куба. Он запрашивал больший объем, но я уперся, что более за сезон не осилим. И так с нашей техникой придется без выходных по двенадцать — четырнадцать часов в сутки горбатить. И все это по четыреста пятьдесят шесть целковых за куб. Долго так торговались, по-деловому. Я-то с дуру и поверил. Ударили по рукам. Сказал мне: «Все! По весне, когда лед сойдет, будь готов! Начнем!» Обещался пригнать с севера буксиры, чтобы тянуть плоты до устья, завезти топливо, оборудование и запчасти, потом наладить сплав и отгрузку в порту. Уехал. Уже в октябре, когда подмораживать стало, я специально ходил за сто двадцать верст к нефтяникам. С их радиостанции дал радиограммы своим артельщикам. Готовьтесь, братцы! На следующий год по весне опять вырубки начнем. Ждите вызова. Пришла весна, а от этого прохвоста ни слуху ни духу. Уже середина апреля. Лед сошел. Тишина. А я жду. В конце апреля братья Скубятовы заявились. Видать, их сильно там поприжало. Последние деньги на дорогу потратили. А что им сказать? Стою, как помоями облитый. Не знаю, куда глаза девать от стыда. Говорю им, так, мол, и так, братцы, наобещали мне и кинули. Ладно, эти ребята свои. Худого не скажут. Даже успокаивали, мол, не кручинься, мы, типа, того, заодно отпуск провести приехали, поохотиться, рыбки половить. Мне совестно перед ними. Я ведь крайний оказался. Когда уезжали, дал им шкурок, что зимой добыл. Какой-никакой, а заработок для них. Потом уже, в августе, к нам причаливал Ковалев. Это главный в нашем крае по лесозаготовкам. Он тут на реке отпуск с каким-то московским начальством проводил. Спрашиваю его, обращался ли товарищ Семушкин за разрешениями на вырубку и вывоз леса из наших мест? Тот даже рассмеялся. Говорит, там, южнее, устал отбиваться от заявок на вырубку. Только заявки на делянки делают, что вдоль дорог и речек. А километров двадцать дальше — уже и даром никто брать не хочет. Потому что дорого вывозить. Там лес вырубят, подтащат к трассе, по ней до железной дороги и напрямую в Китай через Казахстан. И сразу барыш имеют без хлопот. А у нас здесь, за хребтом, дорог нет. Даром что река судоходная. По ней только до Ледовитого океана. Дальше все. Суда уже не ходят. Вывозить нечем. Так-то.

Макар Анисимович вздохнул, налил себе еще чаю и гостю заодно подлил.

— Теперь смекай, — продолжил Макар Анисимович, очередной раз зачерпывая мед. — Ты просишь у меня помощи. Вот только есть ли у меня резон тебе верить?

Николай Анатольевич задумался. Ведь и вправду, бывают такие люди, которые — даже не со зла, а чтобы только свой вес, свою значимость показать — начинают пустые разговоры о каком-нибудь предприятии, уж очень соблазнительном для собеседника. В процессе разговоров входят в раж, да и начинают обещать, планы какие-то составлять. Могут даже по цене торговаться. И все у них так правдоподобно и гладко получается. Из-за этих прожектов от хозяев им уважение и подобострастие. Лучшее место за столом, самый жирный и сладкий кусок, заветная наливочка в фужере, что для самых торжественных случаев берегли. Побудет он эдаким генералом, может, пару часов, может, денек-другой. А за всем этим пустота. Нет у этих людей ни средств, ни возможностей, да и желания. Только так, пофорсить. Но ведь люди им верят. Потом ждут обещанного, надеются, планы строят. Не дождавшись, разочаровываются¸ озлобляются. Слава Богу, что он на эдаких пустобрехов выработал устойчивый иммунитет. Стоит такому начать заливаться, задать пару на первый взгляд простеньких вопросов, так по ответам сразу все становится ясно, кто ты и что за твоим пустобрехством стоит.

Николай Анатольевич долго не отвечал, раздумывал, взвешивал, сомневался. Молчаливая пауза затянулась. Надо было на что-то решаться. Слова здесь бесполезны. Не поверят. Только действие. Действие, подкрепленное чем-то существенным, могло тронуть этого прямого, сильного человека.

«Эх! Была не была!» — подумал Николай Анатольевич и спросил хозяина:

— Значит, планировали около трех миллионов заработать?

— Чего? — удивленно спросил Макар Анисимович, застыв с кружкой в руке, так и не донеся ее до рта.

— Я про прошлый год, когда обещаниям заезжего прохвоста поверили?

— А-а-а, тогда! — протянул Макар Анисимович и отхлебнул чаю. — Да, что-то около того на всех выходило. Мы с Катей уже планы строили, куда деньги потратим, — кисло ухмыльнулся. — То-то наука. Неча делить шкуру медведя, особенно если он нарисованный.

— Сколько у вас артельщиков?

— В лучшие времена было до полусотни. Сейчас только с полтора десятка наберется, кто еще готов здесь топором махать.

Николай Анатольевич встал из-за стола, в потемках в углу горницы нащупал свой рюкзак, вернулся с ним к столу и поставил на табурет.

— Значит, у вас должно было получиться по двести тысяч рублей на брата, — в задумчивости сказал Николай Анатольевич, запустив руку в утробу рюкзака. — Это как, нормально?

Макар Анисимович воспринял вопрос гостя за сарказм.

— Это нормально! — повысил тон и грохнул чашкой об стол. — Больше двенадцати часов в день в лесу животы надрывать, комаров кормить! Без выходных! Это нормально?! Жену и детей по полгода не видеть! Это тоже нормально?! А получить за это двести тыш то это уже не нормально! И что того, что в городе найти работу за пять тыш в месяц — уже за счастье! Так ты приезжай сюда, поработай пилой, помаши топором! Тогда скажешь, нормально это или нет!

Николай Анатольевич никак не отреагировал на эту вспышку негодования. Продолжал рыться в своем рюкзаке.

— Двести тысяч за сезон, — как ни в чем не бывало спокойно пробормотал он. — Это по тридцать три тысячи в месяц. Так? — И сам себе ответил. — Так. То есть по нынешнему курсу чуть более тысячи ста баксов. Так? Та-а-ак. — Наконец что-то нащупал в рюкзаке, вытащил из него и выложил на стол пять аккуратных пачек денег в банковской упаковке. — Собирай артельщиков, Анисич! Начнем работу.

У Макара Анисимовича ложка выпала из рук, звонко ударила об стол, разбрызгивая вокруг густые капли меда, в каждой из которых на глянцевой поверхности ярко полыхал огонек керосиновой лампы.

— Ты чего это? — недоверчиво и как-то испуганно проговорил он, несколько отшатнувшись от стола.

— Здесь пятьдесят тысяч долларов. Аванс твоей бригаде за три месяца.

— Сколько?!

— Пятьдесят тысяч. Сам говорил, бригада — пятнадцать человек. Планировали получить по тысяче сто на каждого в месяц. Вот тебе за три месяца вперед.

Макар Анисимович взял одну пачку, покрутил в руках, приглядываясь. Даже понюхал.

— Что, долларов никогда не видел?

— Почему же? Видел, — ответил Макар Анисимович глухим, оторопелым голосом, будто у него ком застрял в горле. — Со мной туристы за постой и за провожатого на охоте иногда расплачивались такими бумажками. Вон, в шкатулке лежат. А на кой они мне здесь?

— Я, между прочим, этими бумажками с нефтяниками за вертолет и бочку бензина расплачивался. Если понадобится, у них на рубли обменяешь. Только с курсом не прогадай.

— С курсом? А… Да… Слышал… Только… за что… такой аванс?

— Я тебе говорил, что мне нужно. Хочу за сезон достать бревнышки из озера Борода и переправить их в порт, в устье реки. Для этого нужно подготовиться. Отремонтировать вашу технику, залатать баржи, а то они все у вас прогнили. Кстати, Анисич, не знаешь, есть ли еще на реке такие баржи?

— Как не быть? Есть, — ответил Макар Анисимович, совершенно ошарашенный таким внезапным поворотом. — В Кучмеевке три стоят, это полтораста верст ниже по течению, и недалеко от них в заброшенном поселке еще четыре штуки. Там пожар был, все сгорело, а баржи остались. Правда, одна уже ни на что не годная. Сгнила вся. Еще в порту должны быть.

— Вот и славно. Чтобы за сезон с делом справиться, барж понадобится много. Так что, Макар Анисимович, еще раз спрошу: возьмешься мне помогать?

Макар Анисимович еще более смутился и заерзал на своем табурете:

— Так вы это… Как его… Вы ж того… Вы ж еще не знаете, как бревна из озера к реке переправить!

Обращение на «вы» резануло слух. С первой их встречи этот огромной силы человек, независимый ни от кого, говорил ему «ты». Говорил абсолютно на равных, даже немного свысока. И его панибратское «ты» воспринималось вполне естественно, как само собой разумеющееся. И вдруг этот богатырь как-то обмяк, скукожился, словно уменьшился в размерах, появились заискивающие интонации. Не для себя, наверное, принижался сейчас он. Даже, скорее всего, не для себя. Для артельщиков своих, что мыкаются по городам, перебиваясь грошовыми непостоянными заработками, он сейчас, как собачонка, преданно заглядывал в глаза гостю, обещавшему дать выгодную работу. Как же, наверное, поизголялся над хозяином прохвост Семушкин, соблазнив своими байками о вырубке здесь леса!

Николаю Анатольевичу стало неловко.

— Макар Анисимович, с чего ты мне стал выкать? Мы вроде как с самого начала с тобой на «ты». Я предлагаю тебе не работать на меня, а помогать, то бишь быть партнерами. За помощь готов платить. А по поводу того, как бревна к реке доставить, то ведь главное начать, а там что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. Потому что надо придумать. Деваться уже некуда!

— Как быстро вы… — он запнулся, спохватился и исправился: — Ты все решили... Решил.

— Чего рассусоливать? Нашел дело, так берись за него сразу, а то кто-нибудь другой возьмется. Ну что, по рукам?

Протянул Макару Анисимовичу руку. Тот медленно встал с табурета, в нерешительности посмотрел на протянутую гостем руку, потом на свою, покосился на пачки денег на столе, резко выдохнул и без замаха звонко хлопнул по ладони Николая Анатольевича, сильно и больно сжав ее.

— По рукам! — Макар Анисимович расплылся в улыбке.

Потом они долго еще сидели, обсуждая в деталях предстоящую работу: составляли списки необходимого оборудования и материалов, решали, где в этих краях можно достать подходящую технику и как ее подготовить, какова глубина реки, какие есть на ней мели и пороги, к какому начальнику надо обратиться за разрешениями, да еще и множество других, на первый взгляд незначительных вопросов, без решения которых дело может застопориться или вообще не состояться.

Когда окошки горницы начали светиться серым дымчатым светом нарождающегося дня, мычание нарушило тишину отступающей ночи. Оно доносилось совсем рядом, из-за стены, и было неестественно громким и каким-то истеричным. Последние звуки «Му-у-у» превращались в чуть ли не поросячье визжание. В этом пронзительном мычании выражалась вся боль и страх живого существа.

Макар Анисимович вскочил, как-то ошалело огляделся, тараща глаза, и театральным шепотом произнес:

— Вот. Опять. Слышь? Нынче громче. Неужто началось?

Вскочил, спешно подошел к полке, снял с нее другую керосиновую лампу, вытащил из стеклянной банки одну из тонких лучин, в которой те торчали густым пучком, приподнял закопченный колпак горевшей керосиновой лампы, зажег от огонька лучину, от нее зажег другую лампу и с ней, шаркая ногами, вышел из комнаты, приговаривая:

— Вот же ж скотина! Без человека не может. Зовет, бедненькая.

Минут через двадцать Макар Анисимович вернулся в комнату уже не спеша, вразвалку, с засученными рукавами в красных водянистых пятнах, вытирая на ходу полотенцем руки. За стеной слышалось, как радостно охала и причитала его супруга, Екатерина Никифоровна. Хозяин взял со стола лампу, прошел в угол комнаты и подвесил ее там на крюк в стене. Лампа осветила темные образа. Макар Анисимович опустился перед ними на колени и стал креститься двумя перстами, широко и обстоятельно, фиксируя каждый жест.

— Пресвятая Владычице Богородице, свете помраченныя моей души, надёждо, покрове, прибежище, утешение, радование мое, благодарю… — слышались из угла слова молитвы.

«Так ты старовер», — подумал Николай Анатольевич. Ему теперь стало понятно, почему Макар Анисимович не употреблял матерных слов, которые используют в этих краях зачастую в качестве междометий, да и спиртного совсем не пил.

— Бычок народился, — сказал Макар Анисимович, закончив молитву, вставая с колен. Потом улыбнулся и добавил: — Добрый знак для нашего дела.

Днем после сытного обеда, когда они сидели на берегу реки на бревнышке, ожидая вертолета, когда уже вдалеке послышался частый глухой хлопающий гул его винта, Макар Иванович сказал:

— Ты с меня бумажку забыл взять.

— Бумажку?.. Какую? — удивился Николай Анатольевич.

— Как какую?! Ты мне деньги отдал? Отдал. А расписки не стребовал.

— Расписки?! Зачем?

От такого ответа Макар Анисимович, похоже, смутился. Почесал затылок и пробормотал неуверенно:

— Дак это…. Всегда так полагается. Для порядку. Вдруг что?

Сообразив, куда клонит его собеседник, Николай Анатольевич улыбнулся:

— Если вдруг что, то чем поможет мне твоя расписка? Прикажешь идти с этой бумажкой в суд? А где он у вас? В берлоге? И волк при ней прокурором? Мне, Макар Анисимович, придется без бумажек довериться твоему слову. А тебе — моему. Говорят, в старину это было крепче расписок.

— Верно, — добродушно проворчал Макар Анисимович и еле заметно улыбнулся. — Слово… Настоящее слово крепче бумажек.

Тем временем вертолет уже описывал дугу над поселком, готовясь к посадке.

Николай Анатольевич встал и схватился за свой рюкзак:

— Будем прощаться, Макар Анисимович? Через месяц встречай груз. В августе опять сюда приеду.

Уже пригибаясь под вращающимися, хлопающими лопастями, у открытой двери вертолета Николай Анатольевич прокричал на ухо Макару Анисимовичу:

— Ты только пока не говори артельщикам про бревна в озере, чтобы слух раньше времени не пошел. Скажи, что готовитесь к лесоповалу весной. Расскажем, когда бумаги все оформлю. — С этими словами взобрался в вертолет.

— Не беспокойся, Николай Анатольевич. Нечто я глупый о таком трезвонить, — сказал Макар Анисимович, осеняя двуперстным крестом удаляющийся вертолет.

Николай Анатольевич не слышал этих слов. Он видел только внизу быстро уменьшающегося человека в синем спортивном костюме, посылающему ему вдогонку крестное благословение. Но он почувствовал, что такое или что-то подобное тот ему ответил. И это успокаивало.

Домой Николай Анатольевич прибыл аккурат накануне приезда Светланы из Швейцарии. Она недоверчиво посмотрела на его загорелое лицо и кисти рук, но ничего не сказала, потому что на всем остальном теле следов загара не было вовсе. Их встреча была бурная и страстная. Особенно это проявлялось у Светланы. Возможно, она тут же хотела проверить результаты своего лечения, а возможно, действительно соскучилась. Впрочем, у Николая Анатольевича проявления нежного внимания к жене были не менее горячими и бурными. Недаром говорят, разлука освежает страсти и подбрасывает изрядную охапку хвороста в подугасший костер чувств. Два дня они предавались семейному разврату, не выходя из дома, делая небольшие перерывы на еду, баньку и прочие надобности. Николай Анатольевич тогда подумал: «Надо бы почаще женушку отправлять на лечение в Швейцарию. Вон какой тигрицей оттуда вернулась!» Впрочем, это был их последний продолжительный ураган чувств. Такого уже не повторялось. Но как хотелось, чтобы вновь повторилось, хотя бы и после долгой разлуки. Все-таки он любит ее, и любит по-настоящему.

Более двух дней миловаться с женой Николай Анатольевич не мог себе позволить. Труба звала. Воз, в который на авось впрягся, был непомерно тяжел. Кроме текущих дел по работе ему предстояло сделать огромную массу вещей, чтобы доставить-таки сюда эти ценные бревна. И ладно, это было бы рядом. Так они находились за тысячи верст, в местах, где красивая, но суровая природа выдавила из себя и без того редкие очаги цивилизации.

Первым делом, верный слову, данному Макару Анисимовичу, Николай Анатольевич закупил по списку все необходимое: инструмент, запчасти к тракторам, различные тали и лебедки, тросы и канаты, сварочное оборудование, ацетиленовые и кислородные баллоны, теплую робу для рабочих, кухонные принадлежности для них же, консервы, крупы, муку и много еще другого. С неделю носился по складам и оптовым базам в поисках нужного, пока в его списке не были проставлены галочки против каждого пункта, за исключением топлива и машинного масла. Но это можно будет приобрести в порту. Николай Анатольевич у себя же, в своей транспортной компании, нанял большую фуру, загрузил в нее закупленное добро и отправил в Архангельск. За те три дня, что она будет туда добираться, ему предстояло смотаться в Австрию.

Дело в том, что Николай Анатольевич еще не знал, хотя бы приблизительно, стоимость затопленных в озере Борода бревен. Чувствовал, они представляют собой определенную ценность, и немалую. Но в силу специфичности товара данных о спросе и предложении на это нигде не мог найти. Наводил справки, лазил в интернете. Напрасно. Предложений по выдержанному в проточной воде лесу не было. Попадались объявления о продаже мореного дуба. Но то товар всегда штучный. Его доставали со дна болот из торфа, где пролежал, может, тысячу лет. Редко мелькали предложения на продажу топляка, затонувшего после сплава бревен. Однако данных о цене леса, специально выдержанного в воде, нигде не было. Оставалось разведать у того, кто уж точно занимался таким специфичным товаром. Таковых долго искать не пришлось. У Николая Анатольевича дома, на чердаке, сохранились несколько коробок того превосходного паркета, который ему поставил Борис Евгеньевич на замену. На коробках проставлено название фирмы и ее адрес с телефонами.

Из половинки добытого в озере кругляка бревна Николаю Анатольевичу в его деревообрабатывающем цехе напилили дощечек наподобие паркетных, тщательно отшлифовали, да так, что те блестели, как покрытые лаком, раскрывая благородство затейливых линий волокон темно-коричневого от времени дерева. Уложив эти дощечки и вторую половину кругляка в сумку, выехал в Гданьск, а откуда самолетом в Зальцбург.

Фирма «Бредер Штользе» обосновалась в семидесяти километрах от Зальцбурга, на окраине поселка, живописно приютившегося на террасах довольно-таки крутой горы, в подножии которой, бурля и пенясь, текла речушка. Не найти эту фирму в этом месте не было никакой возможности. Во-первых, потому, что ее пять больших корпусов красного кирпича под крышами, покрытыми зелеными от времени медными листами, старинной, быть может еще позапрошлого века, постройки, были единственными производственными зданиями в этом местечке. Во-вторых, слева и справа от этих корпусов находились многочисленные просторные навесы, под которыми в аккуратнейших штабелях сложены бревна для сушки. А в-третьих, еще за пять километров до этого поселка на обочине дороги с интервалом в километр стали попадаться огромные баннеры с названием фирмы и точным указанием расстояния, оставшегося до нее. Офис фирмы находился несколько в стороне от производственных корпусов, в современном двухэтажном белом здании с большими окнами, с плоской крышей, сплошь покрытой темно-синими панелями солнечных батарей. В выставочном зале, где был представлен весь ассортимент продукции, выпускаемой этой фирмой, начиная от различного вида паркетов и половых досок, заканчивая деревянными панелями для производства мебели, он оказался единственным посетителем. Поэтому рядом с ним мгновенно появилась высокая девушка в традиционном красном платье с расклешенном подолом, поверх которого повязан белый маленький передник с вышитыми цветами. Эту девицу красавицей трудно назвать. Ее пшеничные волосы заплетены в две короткие косички, которые, нелепо изогнувшись, торчали за ушами в стороны. Вытянутое лицо, светло-серые глазки немного навыкате, прямой нос, рот с тонкими губами и неестественно румяные веснушчатые щеки. Однако голосок приятный. Девица обратилась к нему по-немецки, предлагая свою помощь. Звали ее фройлен Катрина.

Надо сказать, Николай Анатольевич немного понимал по-немецки и даже хоть и с трудом, но мог как-то изъясняться. Английский знал много лучше. А куда деваться, если в бизнесе все на английском: и контракты, и переговоры, да и общение с зарубежными партнерами независимо от их национальности. Вот и пришлось выучить.

Николай Анатольевич предложил фройлен перейти на английский. Та сделала это охотно и без заминок.

— Фирма «Бредер Штользе» основана в 1872 году и уже более ста лет занимает лидирующие позиции в производстве цельного паркета и панелей из высококачественной древесины для производства мебели, — начала фройлен хорошо поставленным голосом заученную и, по-видимому, многократно повторяемую речь. — В основе нашего производства лежит высококачественная древесина из Австрии, а также поставляемая из Германии, Чехии и Польши.

«Да ладно! — подумал он, жестом прерывая фройлен Катрину. — Тоже мне, великие лесные державы».

— Мне очень приятно, — сказал он, когда девушка, повинуясь его жесту, прекратила свою речь. — У меня несколько нестандартное дело.

Фройлен Катрина нисколько не обиделась, что ее прервали на взлете заготовленной речи. Изобразила на лице самое участливое выражение, всем своим видом показывая, что готова внимать каждому, пусть даже и нестандартному, слову посетителя.

Николай Анатольевич достал из чемодана свои дощечки и стал бессовестно врать:

— У меня есть большой дом. Сейчас в нем делают ремонт. Стелют паркет. Вот такой. — И протянул девушке дощечки. — На весь дом паркета не хватило, и мне надо еще. Я слышал, у вас такой делают.

Фройлен взяла одну дощечку, повертела в руках, улыбнулась и сказала:

— О, ведь это выдержанный в воде дуб, не так ли?

— Да, вы правы, — сказал Николай Анатольевич, почувствовав уважение к профессионализму девушки, моментально, с первого взгляда определившей породу и выдержанность дерева. Очень даже может быть, что она получила свое место не за красивые глазки. Хотя, скорее всего, судя по ее внешности, вопреки им.