Приключения Фомы Пильнякова и Емельяна Брусничкина в Томске и окрестностях

— А девушки зачем?

— Пленницы.

— Чего с ними делать?

— Держать.

— Где?

— В пещере.

Без пещеры было никак. Фома решил, что прежде всего надо найти её.

Они долго смотрели на лес за Томью. Отсюда он выглядел именно так, как должен был выглядеть лес, в котором живут разбойники. Там вполне могли скрываться шайки, клады и неизвестные тропы. Фома даже подумал, что Сибирь всё-таки устроена не так плохо, как ему казалось возле забора.

— Сегодня уйдём? — спросил Емелька.

Фома вспомнил тётку Марью.

Ещё утром он собирался вернуться домой после училища. С тех пор успел побывать под строящимся университетом, получить наказание, стать женихом, перестать быть женихом и решить сделаться разбойником.

День и без того вышел насыщенный.

— Нет. Надо приготовиться.

— Чего приготовить?

— Оружие. Еду. Всё.

Емелька кивнул.

Приготовление еды наконец сделало предприятие серьёзным и в его глазах.

— И ещё шайка нужна, — сказал Фома.

— Нас двое.

— Для шайки мало.

— Сколько надо?

Фома не знал точного числа, но во всех книгах разбойников было заметно больше двух.

— Хотя бы трое.

Емелька задумался.

— Егорку возьмём.

Фома знал Егорку Гусельникова. Он был достаточно храбрый, умел драться и однажды украл дома целую банку варенья, после чего три дня отрицал очевидное. Для разбойника это были хорошие качества.

— Возьмём.

Фома поднялся.

Тайга никуда не делась. Она стояла за рекой огромная и тёмная, и теперь Фома знал, что рано или поздно отправится туда. Пока же ему предстояло вернуться на Солдатскую и объяснить тётке Марье, почему дорога из училища домой заняла несколько часов.

Егорку Гусельникова они нашли на следующий день.

Он сидел за сараем недалеко от Солдатской и был мрачен. Рядом лежал узелок, в который Егорка сложил кусок хлеба, две луковицы, рубаху и деревянный пистолет.

— Ты куда? — спросил Фома.

— Ухожу.

Фома и Емелька переглянулись.

— А чего случилось?

Егорка некоторое время молчал. Потом сказал:

— Сметана.

Дело было серьёзное.

Вчера вечером мать обнаружила, что из крынки пропала сметана. Егорка её не ел. Он совершенно точно знал, что не ел, потому что в это время находился во дворе и пытался поджечь старую паклю. Сметану, по его мнению, съела кошка.

Мать придерживалась другой версии.

— И выпорола, — закончил Егорка.

— Сильно? — спросил Емелька.

— Ага.

— А паклю ты поджёг?

— Нет. Не загорелась.

Несправедливость была очевидна.

Егорка объявил матери, что больше она его никогда не увидит. Мать ответила, что до ужина он всё равно вернётся, и велела по дороге принести воды. После этого оставаться дома было невозможно.

— Мы тоже уходим, — сказал Фома.

Егорка посмотрел на него.

— Куда?

— В тайгу.

— Зачем?

— Разбойниками будем.

Мрачность Егорки сразу уменьшилась.

— А меня возьмёте?

Фома не ответил сразу. Принимать человека в разбойники без испытания было несерьёзно.

— Ты крови боишься?

— Нет.

— Мертвецов?

— Нет.

— Полиции?

Егорка задумался.

— Смотря сколько.

Ответ был хороший.

— Берём, — сказал Фома.

Емелька не возражал.

Трое перебрались ближе к реке, где взрослые не мешали важным разговорам. Егорка развязал узелок и показал имущество.

— Пистолет есть.

Фома взял оружие.

Пистолет был вырезан из дерева. Курок не двигался, ствол был немного кривой, но издали оружие выглядело опасно.

— Годится.

— Я атаманом буду, — сказал Егорка.

Фома вернул ему пистолет.

— А ты правила знаешь?

— Какие?

— Разбойничьи.

Егорка не знал.

— Тогда не можешь.

— А ты знаешь?

— Все.

Это было почти правдой. Фома прочитал несколько книг, где действовали разбойники, и потому считал себя специалистом.

— Тогда ты атаман, — согласился Егорка. — А потом я.

— Атамана не меняют.

— Почему?

— Так положено.

Егорка посмотрел на Емельку.

— А ты кем будешь?

— Не знаю.

— Разбойником, — объяснил Фома.

— Я знаю. Каким?

Емелька пожал плечами.

— Обыкновенным.

Так распределение должностей закончилось.

Фома объявил, что теперь каждому нужны разбойничьи имена. Настоящий разбойник не мог называться просто Фомкой Пильняковым. Это годилось для училища, тётки Марьи и полицейского участка, но совершенно не подходило человеку, которого боится весь Московский тракт.

— Я буду Чёрный Фома, — сказал он.

— Почему чёрный? — спросил Егорка.

Фома не знал.

— Потому что это разбойничье имя.

Егорка подумал.

— Тогда я Красный Егор.

— Почему красный?

— А ты почему чёрный?

Возразить было нечего.

Оба посмотрели на Емельку.

— А ты?

— Емелькой.

— Так нельзя.

— Почему?

— Не страшно.

Емелька задумался.

— Тогда Страшный Емелька.

Егорка одобрил.

Фома хотел объяснить, что имя получилось недостаточно таинственным, но решил не спорить.

Теперь следовало дать клятву.

Фома заставил всех встать. Егорка положил деревянный пистолет на землю. Емелька положил рядом палку. Фома хотел положить нож, но вспомнил, что отдал его за билеты господина Вальтера. Пришлось положить медный шарик.

— Клянёмся, — начал Фома, — никогда не выдавать шайку, не бояться врагов и делить добычу поровну.

Емелька удовлетворённо кивнул.

— И если кто предаст, — продолжал Фома, — того убить.

Егорка стал серьёзным.

— Насовсем?

— Конечно.

— А если случайно?

Фома не помнил, что книги говорили о случайном предательстве.

— Случайно не считается.

— Хорошо.

— А ещё убить всю его семью, — добавил Фома.

Егорка посмотрел на него.

— За что?

— Так разбойники делают.

— А если семья ничего не знала?

Фома начал сердиться. Книжные правила прекрасно работали, пока их никто не обсуждал.

Фома решил отменить эту часть клятвы.

— Семьи пока не трогаем.

Все согласились.

Они поклялись ещё раз, плюнули на ладони и пожали друг другу руки. Так они стали шайкой.

Три самых опасных разбойника Томска сидели на берегу Томи. У одного был деревянный пистолет, у другого палка, у третьего медный шарик неизвестного назначения.

До первого ограбления оставалось только решить, кого грабить.

Причем вопрос о том, кого грабить, оказался сложнее, чем создание шайки.

— Купцов, — сказал Фома.

— Где? — спросил Емелька.

— На Московском тракте.

— Пойдём?

Фома посмотрел в сторону города. Московский тракт существовал на самом деле, купцы по нему ездили на самом деле, и разбойники там тоже иногда бывали настоящие. Именно поэтому отправляться туда прямо сейчас стало почему-то менее интересно.

— Сначала надо подготовиться.

— Мы уже приготовились, — сказал Егорка и показал деревянный пистолет.

— Это не всё. У разбойников должны быть правила.

Егорка сел на землю.

Емелька тоже сел.

Фома начал объяснять.

Прежде всего настоящие разбойники должны жить в лесу. Лучше всего в пещере. Ночью они разводят костры, а днём выходят на большую дорогу. Увидев богатого путешественника, разбойники окружают его и требуют деньги.

— А если не даст? — спросил Егорка.

— Тогда убивают.

Деньги следовало разделить, но не тратить. Большую часть надо было сложить в сундук и закопать.

Емелька снова выразил сомнение.

— Зачем?

— Я же вчера объяснял. Это сокровище.

— А если деньги нужны?

— Выкопаем.

— Тогда зачем закапывать?

— Потому что все разбойники закапывают.

— А если зимой?

Фома остановился.

— Что зимой?

— Земля замёрзнет.

Книги, которые читал Фома, почему-то ничего не сообщали о судьбе разбойничьих сокровищ при сибирских морозах.

— До зимы выкопаем.

— Тогда ладно.

Следующим пунктом были пленники.

Богатых мужчин полагалось держать до выкупа. Прекрасных женщин тоже следовало похищать, но убивать их было нельзя.

— Почему? — спросил Егорка.

— Нельзя.

— А чего с ними делать?

— Держать в пещере.

— До выкупа?

— Нет.

— А до чего?

Фома немного смутился.

— Пока не влюбятся.

Егорка посмотрел на него с недоверием.

— В кого?

— В разбойников.

— Во всех?

— Нет. В кого-нибудь.

Емелька заинтересовался:

— А если не влюбятся?

— Влюбятся.

—И в страшного Емельку?

— Всё равно.

Емелька подумал и остался доволен.

— А кормить их кто будет?

Фома уже начинал уставать от его вопросов.

— По очереди.

— Тогда еды надо много.

Снова выяснилось, что разбойничья жизнь требует гораздо больше хозяйственных приготовлений, чем сообщалось в книгах.

Егорка предложил вместо пещеры использовать заброшенный сарай. Фома отверг предложение. В сарае могли жить воры, беглые или просто мальчишки. Разбойникам полагалась пещера.

— Где её взять? — спросил Егорка.

Фома показал на лес за Томью.

— Там найдём.

Все посмотрели на тайгу.

Тайги было столько, что хватило бы на все разбойничьи шайки России. Но ни одной пещеры она не показывала.

— Найдём, — повторил Фома.

На этом постановили считать вопрос решённым.

Потом возник вопрос о богатых путешественниках. Егорка предложил ограбить кого-нибудь в Томске.

— В городе разбойники не грабят, — сказал Фома.

— А кто грабит?

— Воры.

Никто из троих не хотел быть вором. Вор был человек низкого звания, который крал кур, бельё и всё, что плохо лежит. Разбойник носил оружие, имел шайку и был героем книг. Разница была очевидна.

— Значит, на тракт, — сказал Егорка.

— Потом.

— А сегодня чего?

Фома задумался.

Создать разбойничью шайку и ничего не ограбить в первый день было стыдно.

— Учения проведём.

— Какие?

— Разбойничьи.

Для учений требовался тракт. Им стала тропа вдоль берега. Кусты объявили тайгой, большой камень — пещерой, а старую лодку — разбойничьим замком.

Егорка хотел спросить, почему замок оказался лодкой, но Фома объяснил, что это временно.

Затем они распределили роли. Егорка изображал богатого купца. Емелька должен был напасть на него из кустов.

— Стой! — крикнул Фома. — Сначала надо сказать: «Кошелёк или жизнь!»

— Кошелёк или жизнь, — сказал Емелька.

— Страшнее.

— Кошелёк или жизнь!

— Теперь хорошо.

Егорка полез в карман.

— У меня нет кошелька.

— Понарошку есть.

— Сколько?

— Сто рублей.

Егорка присвистнул.

— Тогда я не отдам.

Через минуту богатый купец и разбойник уже дрались.

Учения пошли гораздо лучше.

Фома пытался руководить, но скоро тоже вступил в бой. Егорка стрелял из деревянного пистолета, Емелька орудовал палкой, Фома изображал сразу атамана и конную стражу. Купца несколько раз ограбили, освободили, снова ограбили и в конце концов убили, после чего Егорка отказался дальше играть мёртвого и воскрес.

Потом они напали на воображаемый почтовый обоз. Потом освободили пленницу, которую изображала старая лодка. Потом нашли клад под большим камнем. Клад состоял из трёх щепок и ржавой гайки. Его немедленно закопали в другом месте, потому что иначе он не считался настоящим.

К вечеру разбойники устали. Егорка лежал на траве. Емелька жевал последнюю луковицу из его узелка. Фома смотрел на Томь и тайгу.

Первый день преступной жизни прошёл успешно. Они никого не ограбили, никого не убили и не нашли ни одной пещеры. Но зато теперь точно знали, как всё это будет сделано, когда подвернётся подходящий случай.

Глава 5. Кладбище

О дохлой кошке Фома вспомнил уже вечером, когда собирался домой.

Вернее, вспомнил Емелька.

— Сегодня идти надо.

— Куда?

— На кладбище.

Мешок лежал неподалёку. За два дня кошка нисколько не улучшилась, и теперь даже Емелька старался держать мешок подальше от себя.

— А почему сегодня?

— Покойника сегодня схоронили.

— Какого?

— Плохого.

Это было важно. По объяснению Емельки, обычный покойник для сведения бородавок годился хуже. Требовался человек грешный, желательно такой, за которым нечистая сила придёт непременно.

— Откуда знаешь, что плохой?

— Васька Рыбаков сказал.

— А он откуда?

— Его отец сказал.

Этого было достаточно.

Покойник, как выяснилось, был известным на окраине пьяницей и драчуном. Емелька имени его не помнил, зато знал, что однажды тот ударил жену ухватом, два раза сидел в полиции и, по словам Васькиного отца, «такого черти сами встретят».

— Сегодня похоронили на Вознесенском, — сказал Емелька. — Значит, ночью придут.

— Кто?

— Черти.

Фома посмотрел на него.

Емелька говорил совершенно серьёзно.

Способ был известный и надёжный. Надо было прийти к свежей могиле около полуночи и дождаться, когда черти явятся за покойником. Когда они потащат его прочь, следовало бросить вслед дохлую кошку и сказать:

— Чёрт за покойником, кошка за чёртом, бородавки за кошкой.

После этого бородавки исчезали.

Чем подробнее они обсуждали средство, тем опаснее оно становилось.

Фома посмотрел на свои руки. Бородавки у него действительно были, хотя не настолько большие, чтобы ради них хотелось встречаться с нечистой силой.

— Можно завтра.

— Нельзя.

— Почему?

— Покойник уже старый будет.

Фома хотел возразить, что за один день покойники стареют не особенно сильно, но в правилах сведения бородавок разбирался хуже Емельки.

— Егорку возьмём?

— Зачем?

— Нас трое.

— Кошка одна.

Это рассуждение Фома тоже не понял, но Емелька объяснил, что средство передал ему Васька Рыбаков, а делать они собирались вдвоём. Если взять третьего, ещё неизвестно, на кого перейдут бородавки.

Егорка, узнав, что его не берут, обиделся.

— Я мертвецов не боюсь.

— Мы тоже, — сказал Фома.

— Тогда чего меня не берёте?

— Тайна.

Слово подействовало. Егорка немедленно захотел узнать тайну ещё сильнее, но добиться ничего не смог. В конце концов он ушёл, заявив, что у него и без них есть дела.

Когда он скрылся, Фома спросил:

— А ты правда не боишься?

— Кого?

— Мертвецов.

— Нет.

— А чертей?

Емелька помолчал.

— Если один — нет.

— А если много?

— Смотря сколько.

Это был тот же ответ, который он недавно дал насчёт полиции, и Фоме стало легче. Значит, даже у нечистой силы имелись разумные пределы.

Они договорились встретиться поздно вечером за последними домами. Емелька принесёт кошку. Фома должен был принести огарок свечи, спички и что-нибудь поесть.

— Зачем есть? — спросил Фома.

— Долго ждать.

Емелька всегда умел найти в сверхъестественном практическую сторону.

Домой Фома шёл медленно. Тётка Марья встретила его вопросом, где он был.

— Гулял.

— До вечера?

— Мы с ребятами.

— С Емелькой?

Фома решил не лгать.

— И с Емелькой.

Тётка Марья вздохнула.

— Добром это не кончится.

Фома ничего не ответил.

За ужином он ел больше обычного. Потом незаметно отрезал ещё хлеба и спрятал за пазуху. Тётка Марья заметила, но решила, что мальчик наконец начал нормально есть, и даже обрадовалась.

После ужина Фома долго сидел тихо. Потом лёг. Сидор тоже лёг. Тётка Марья погасила свет. Фома ждал.

Дом постепенно затих. Где-то скрипнула половица. За стеной кашлянула тётка. Потом всё стало тихо.

Фома открыл глаза.

Днём он был Чёрным Фомой, атаманом шайки, будущим грозой Московского тракта. Ночью, в тёмной комнате, Вознесенское кладбище представлялось значительно дальше, чем днём.

Он осторожно встал, взял приготовленный хлеб и огарок свечи и полез к окну. На улице было темно. Фома остановился.

Потом вспомнил, что Емелька уже, наверное, ждёт его с дохлой кошкой. Перед Емелькой отступить было нельзя. Перед чертями, если понадобится, ещё можно было подумать.

Фома выбрался через окно и некоторое время стоял возле дома, прислушиваясь.

Никто не закричал. Тётка Марья не открыла дверь. Сидорка не высунулся из окна с сообщением, что всё видел. Это уже было удачей.

Ночью Солдатская выглядела совсем не так, как днём. Дома стояли тёмные, за заборами иногда лаяли собаки, и каждый человек, показавшийся вдали, заранее казался городовым. Фома шёл быстро и старался держаться ближе к заборам.

Емелька ждал там, где договорились. Мешок с кошкой лежал рядом.

Чем дальше оставался город, тем темнее становилось вокруг. Последние дома редели, впереди уходил Иркутский тракт. Днём по нему ездили телеги, шли люди, тянулись обозы. Ночью дорога была пустой.

Фома вдруг подумал о разбойниках.

Ещё днём ему очень хотелось встретить настоящего. Теперь он решил, что знакомство можно отложить.

— Здесь разбойники бывают? — спросил он.

Через некоторое время Емелька сказал:

— Тут человека прошлой осенью ограбили.

— Где?

— Тут.

— Прямо тут?

— Может, дальше.

Фома предпочёл считать, что дальше.

Лес подходил близко. Днём тайга казалась Фоме местом, специально устроенным для приключений. Теперь между деревьями было черно, и любое приключение могло выйти оттуда само, не дожидаясь приглашения.

В одном месте что-то зашуршало.

Оба остановились.

— Кто там? — шёпотом спросил Фома.

— Не знаю.

— Ты сходи посмотри.

— Сам сходи.

Они постояли. Из кустов выскочила собака и убежала через дорогу. Фома засмеялся. Емелька тоже. Смех получился слишком громким, и оба сразу перестали.

— Я и знал, что собака, — сказал Фома.

— Я тоже.

Через несколько минут вдали показалась тёмная полоса берёз.

— Там, — сказал Емелька.

Вознесенское кладбище было окружено оградой. За ней белели кресты. Берёзы стояли между могилами, и при слабом свете их стволы казались светлее всего остального.

Они нашли, где перелезть, и оказались среди могил.

Теперь Фома старался не наступать на холмики. Емелька сначала тоже старался, потом перестал. Они шли между крестами, разыскивая свежую могилу.

— А если покойник уже ушёл? — спросил Фома.

— Куда?

— Ну... с чертями.

Емелька задумался.

— Тогда яму увидим.

Фома пожалел, что спросил. Наконец Емелька остановился. Перед ними был свежий земляной холм. Земля ещё не успела слежаться, рядом лежали засохшие цветы.

— Этот.

Они спрятались за соседней могилой.

Емелька положил мешок рядом. Запах от него теперь чувствовался особенно хорошо.

— Когда начинать? — прошептал Фома.

— Когда придут.

— А как узнаем?

— Увидим.

Фома сел.

Прошла минута.

Потом ещё несколько.

Ничего не происходило.

Постепенно страх начал уступать место скуке.

Фома достал хлеб. Отломил половину Емельке. Они ели молча.

— А черти едят? — спросил Фома.

— Наверно.

— Чего?

— Грешников.

Фома перестал жевать.

— Сразу?

— Не знаю.

— Ты вообще много чего не знаешь.

— А ты знаешь?

Фома промолчал.

Где-то далеко ударил колокол.

Они прислушались.

— Полночь? — спросил Емелька.

— Наверно.

Теперь снова стало страшно.

Фома приготовил свечу, но зажигать её не решился. Если черти ещё не знали, где они сидят, помогать им не следовало.

Прошло ещё немного времени.

И вдруг Емелька схватил Фому за рукав.

— Смотри.

Между берёзами далеко от них появился огонёк.

Он двигался.

Фома почувствовал, как у него похолодели руки.

Огонёк то исчезал за деревьями, то появлялся снова. Потом рядом с ним возникли тёмные фигуры.

Их было три.

Фома медленно лёг на землю.

Емелька лёг рядом.

— Пришли, — прошептал он.

— Кто?

— Они.

Фигуры приближались к свежей могиле.

Одна несла фонарь. Другая — лопату.

Третья несла что-то ещё.

Фома хотел сказать, что у чертей, насколько он знает, лопат не бывает.

Но решил пока не делать выводов.

Три фигуры подошли ближе.

Фома лежал, прижавшись к земле. Емелька рядом держал мешок с кошкой и, кажется, собирался бросить его при первой возможности.

Человек с фонарём остановился у свежей могилы.

— Здесь, — сказал он.

Фома сразу понял две вещи.

Во-первых, черти разговаривали по-русски.

Во-вторых, голос был ему знаком.

Емелька тоже это понял. Он осторожно опустил мешок.

Человек поднял фонарь выше.

Фома увидел лицо доктора Робинсона.

Еврея Робинсона в Томске знали многие. Он был хирургом и считался хорошим врачом. Тётка Марья говорила, что лечит он лучше, чем разговаривает с людьми. Однажды он спас руку знакомому столяру, которую другой лекарь уже советовал отнять, а потом так обругал выздоровевшего за то, что тот рано начал работать, что столяр несколько дней сомневался, стоило ли руку спасать.

Фома видел доктора несколько раз. Робинсон ходил быстро, говорил громко и смотрел на людей так, будто все они отнимали у него время.

Второго человека Фома не знал.

Емелька придвинулся к нему и прошептал:

— Горшков.

Мефодия Горшкова Емелька знал по пристани. Горшков брался за любую работу, если ему платили сразу, и иногда даже доводил её до конца. Сейчас он был пьян, хотя держался на ногах довольно уверенно.

Третьего Емелька тоже узнал.

— Егор.

Фома посмотрел внимательнее.

Остяка Егора он прежде видел только издали. Тот иногда появлялся в городе, нанимался на тяжёлую работу и говорил мало. Сейчас он нёс две лопаты.

Фома испытал некоторое разочарование. Ни одного черта среди пришедших не оказалось.

Потом он задумался, зачем трое взрослых людей пришли ночью на кладбище с лопатами, и разочарование прошло.

— Начинайте, — сказал Робинсон.

Горшков посмотрел на могилу.

— А деньги?

— После.

— Уговор был прежде.

— Половину ты уже получил.

— Половина была за дорогу.

— Какая ещё дорога? Ты прошёл две версты.

— Ночью.

Робинсон раздражённо вздохнул.

— Мефодий, если ты сейчас начнёшь торговаться, я найду человека, который умеет копать молча.

— Ночью?

— И ночью.

Горшков хотел что-то ответить, но Егор уже воткнул лопату в землю.

— Копай, — сказал он.

Горшков взял вторую.

Фома почувствовал, как Емелька снова схватил его за рукав.

— Они его выкапывают.

— Вижу.

— Зачем?

Фома не знал.

Робинсон поставил фонарь на землю и присел возле могилы. Рядом лежал свёрнутый брезент или большая грубая ткань.

Лопаты входили в свежую землю почти без звука. Мальчики лежали неподвижно. Через некоторое время Горшков остановился.

— Доктор.

— Что?

— А тебе он зачем?

— Не твоё дело.

Егор продолжал копать.

Робинсон сказал:

— Мне нужно изучить повреждение. При жизни я его не видел. После смерти ваши умники решили, что хоронить быстрее, чем спрашивать врача.

— Так уже похоронили, — заметил Горшков.

— Это я вижу.

— Значит, начальство не разрешило?

Робинсон резко повернулся.

— Начальство много чего не разрешает. Особенно того, чего не понимает.

Горшков усмехнулся.

— А кладбище, значит, разрешило?

— Копай.

Горшков снова взялся за лопату.

Фома лежал и пытался понять услышанное. Выходило, что доктору понадобился покойник для лечения или науки, но начальство резать покойника не дало, и поэтому доктор пришёл за ним сам.

Фоме это даже немного понравилось.

Если бы господин Вальтер запрещал ему получить нужную книгу, Фома тоже предпочёл бы добыть её другим способом.

Но книгу обычно не приходилось выкапывать ночью из могилы.

Лопаты уходили всё глубже. Наконец раздался глухой стук. Горшков остановился.

— Есть.

Они начали расчищать землю руками. Потом показалась крышка гроба. Фома почувствовал, что смотреть больше не хочет.

Но отвернуться тоже не мог.

Через несколько минут мужчины подняли гроб. Горшков тяжело дышал. Даже Егор вытер лоб рукавом.

Робинсон подошёл ближе.

— Открывайте.

Горшков посмотрел на него.

— Сам открывай.

— Я вам за что плачу?

— За копать договаривались.

— И за тело.

— Тело вот.

Робинсон полез в карман.

— Хорошо. Ещё рубль.

Горшков сразу согласился. Крышку открыли. Фома зажмурился. Потом всё-таки посмотрел.

Емелька не смотрел совсем.

Мужчины переложили покойника на приготовленную ткань и завернули.