Приключения Фомы Пильнякова и Емельяна Брусничкина в Томске и окрестностях

Емелька подумал.

— Могут.

— А он не убивал.

— Не убивал.

Фома рассердился.

— Чего ты всё за мной повторяешь?

— А что еще сказать?

На это ответа не было.

Фома бросил щепку.

— Горшков - алкаш. И ворует, наверно. И вообще человек плохой.

Емелька посмотрел на него.

— Доктора всё равно не он убил.

Фома замолчал.

Именно это было неприятно.

Если бы Мефодий Горшков оказался хорошим человеком, всё было бы просто. Хорошего человека нельзя отдавать под суд за чужое убийство. Но Горшков хорошим человеком не был. Он пил, шатался по пристани, соглашался ночью раскапывать могилы за деньги и, вероятно, совершил за свою жизнь много такого, за что тётка Марья запретила бы Фоме даже разговаривать с ним.

Но доктора Робинсона он не убивал.

Фома впервые обнаружил, что человек может быть плохим и всё-таки быть невиновным.

— Если скажем, Егора повесят, — сказал Емелька.

— За убийство.

— А он нас раньше убьёт.

— Откуда узнает?

Емелька посмотрел на Фому так, словно тот предложил проверить это опытным путём.

— Кроме нас кто видел?

Фома понял.

Если полиция вдруг узнает правду, Егору не потребуется долго искать источник.

— Можно письмо написать.

— Кому?

— В полицию. Без имени.

— А они поверят?

Фома задумался. Чтобы поверили, надо было все объяснить, а тогда остяк Егор будет искать. Что если изменить почерк?

Фома попробовал написать пальцем на земле несколько букв другим почерком.

Получилось хуже обычного, но всё равно похоже на школьное письмо.

— Можно левой рукой.

— А если узнают?

— Кто?

— Учитель.

Фома представил, как учитель рассматривает тайное донесение об убийстве и говорит: «Пильняков. Опять небрежно написано».

Письмо пришлось отменить.

— А если сказать священнику? — предложил Фома.

— Он полиции скажет.

Это тоже было разумно.

Они перебрали ещё несколько способов открыть правду так, чтобы никто её не узнал. Все оказались плохими.

Наконец Емелька сказал:

— Мы же клялись.

— Помню.

— Значит, молчим.

Фома ничего не ответил.

Емелька полез в карман и достал кусок хлеба.

— Будешь?

Фома взял.

Некоторое время они ели.

— Кошку нашли? — спросил Емелька.

— Я видел мешок.

— Где?

— Там же.

Емелька перестал жевать.

— А если по ней нас найдут?

— Как?

— Не знаю.

Они задумались.

Кошка была дохлая, ничья и ничем не отличалась от множества других кошек, кроме того, что именно её два мальчика принесли ночью на место убийства.

Этого казалось достаточно, чтобы она снова стала опасной.

— Забрать надо, — сказал Емелька.

Фома представил Вознесенское кладбище, толпу, полицию, Егора и мешок.

— Нет.

— Тогда пусть лежит.

Они решили оставить кошку судьбе.

После этого Фома пошёл домой.

По дороге ему несколько раз казалось, что за ним кто-то идёт. Один раз это оказался торговец. Второй — старуха. Третий раз никого не было.

Возле дома стоял незнакомый мужчина. Фома остановился. Мужчина посмотрел на него.

— Ты Пильняков?

У Фомы похолодело внутри.

— Какой?

— Фома.

Фома приготовился бежать.

— Тётка твоя дома?

— Дома.

— Скажи, Семён от Макушина приходил.

Мужчина ушёл. Фома ещё некоторое время стоял возле ворот. Потом вошёл во двор. Вечером он лёг рано. Тётка Марья удивилась.

— Не заболел ли?

— Нет.

— Ты сегодня какой-то тихий.

— Устал.

Сидор посмотрел на него со своей постели.

— Он ночью разговаривал.

Тётка Марья заинтересовалась.

— А что говорил?

Сидор задумался.

— Не разобрал. Про какого-то Егора.

Фома почувствовал, как сердце ударило сильнее.

— Ничего я не говорил.

— Говорил.

— Тебе приснилось.

— Я не спал.

Фома хотел ответить, но тётка Марья уже смотрела на него внимательно.

— Какого Егора?

— Не знаю, — сказал Фома.

Он отвернулся к стене.

Теперь выяснилось, что сохранить тайну трудно даже тогда, когда молчишь.

На следующее утро тётка Марья окончательно решила, что Фома заболел.

Оснований было достаточно. Он плохо спал, почти не ел, сидел тихо и второй день не пытался никуда убежать. Последнее казалось особенно опасным признаком.

— Я здоров, — сказал Фома.

Тётка приложила ладонь к его лбу.

— Горячий.

— У меня всегда такой.

— Не выдумывай.

Она достала из шкафа бутылку.

Фома насторожился.

— Это чего?

— Лекарство.

— От чего?

— От твоего.

— А у меня чего?

— Вот лекарство и покажет.

Фома считал такой способ определения болезни неправильным, но спорить было поздно.

Лекарство оказалось тёмным, горьким и пахло так, будто его изготовили из всего, что человек добровольно есть не станет.

— Пей.

Фома выпил ложку. Лекарство обожгло рот и горло. Он закашлялся.

— Вот, — сказала тётка Марья. — Значит, действует.

Фома не понимал, почему всё неприятное взрослые считали полезным. Если лекарство было вкусным, ему не доверяли. Если оно вызывало желание немедленно умереть, значит, лечение шло правильно.

Через несколько часов тётка дала вторую ложку. К вечеру Фома чувствовал себя хуже, чем до начала лечения. На следующий день лечение продолжилось.

Тётка Марья решила, что одной болезни недостаточно. Она укутала Фому, напоила горячим отваром и велела лежать.

Фома лежал.

Он был даже рад не идти в училище. Там все говорили о Робинсоне и Горшкове. Дома говорили о том же, но можно было накрыться одеялом.

Хуже всего было лекарство. Тётка давала его регулярно. На третий раз Фома начал думать о смерти. На четвёртый — о бегстве. На пятый ему помог кот.

Кот принадлежал всему дому и никому отдельно. Он появлялся, когда была еда, и исчезал, когда от него требовали пользы. Сейчас он сидел возле кровати и смотрел на Фому.

— Хочешь лекарство? — спросил Фома.

Кот моргнул.

— Очень полезное.

Кот подошёл ближе.

Фома налил немного лекарства в ложку.

Кот понюхал.

Отвернулся.

— Нет, брат. Я тоже сначала не хотел.

Фома поймал его.

Дальнейшее потребовало некоторого труда. Через несколько секунд кот оказался свободен.

Сначала он просто стоял. Потом подпрыгнул. Потом ещё раз.

Потом с огромной скоростью понёсся по комнате, вскочил на лавку, с лавки на стол, опрокинул чашку, зацепил скатерть и вместе с ней стащил на пол миску.

Сидор вбежал из соседней комнаты.

— Чё с ним?

Кот пронёсся мимо него.

Сидор отскочил.

Кот ударился в дверь, развернулся, взлетел на сундук, с сундука на печь и оттуда с диким криком прыгнул обратно.

Тётка Марья появилась в дверях.

— Господи!

Кот пробежал между её ногами и исчез. Тётка посмотрела на разбитую миску. Потом на Фому. Потом на бутылку. Фома сидел в постели с ложкой в руке.

— Ты что сделал?

— Коту плохо было.

Тётка Марья подошла ближе.

— И ты дал ему лекарство?

— Чтобы выздоровел.

— А если кот сдохнет?

Фома посмотрел туда, куда убежал кот.

— Не сдохнет. Он теперь очень бодрый.

Сидор засмеялся. Фома показал ему кулак. Тётка Марья взяла бутылку.

— Вот ведь наказание.

Она уже собиралась уйти, но остановилась.

— А чего ты вообще такой психованный ходишь?

Фома ничего не ответил.

— В училище чего случилось?

— Нет.

— Подрался?

— Нет.

— С девчонкой что-то?

Фома покраснел.

Тётка Марья заметила.

— А-а.

— Ничего такого.

— Ну и ладно.

Она неожиданно погладила его по голове.

— Пройдёт.

Фома чуть не рассмеялся. Если бы дело было только в Варе, он сейчас считал бы себя самым счастливым человеком в Томске. Тётка вышла. Фома лёг обратно.

Через некоторое время из сеней осторожно появился кот. Он посмотрел на Фому. Фома посмотрел на кота. Кот выгнул спину.

— Больше не дам, — пообещал Фома.

Кот ему не поверил и ушёл.

После этого тётка Марья лекарство больше не приносила.

Лечение закончилось успешно.

Болезнь осталась.

Через несколько дней Фома снова встретился с Емелькой.

За это время Мефодия Горшкова посадили. В городе уже почти не спорили о том, кто убил доктора Робинсона. Нож принадлежал Горшкову, Остяк Егор видел убийство своими глазами, а сам Горшков ничего толком отрицать не мог.

Для большинства людей дело было ясное. Для Фомы и Емельки — нет.

— Где его держат? — спросил Фома.

— При полиции.

— Увидеть можно?

— Не знаю.

Емелька знал мальчишку, чей старший брат однажды сидел под арестом за драку. Через этого мальчишку удалось выяснить, где содержат Горшкова и с какой стороны к помещению можно подойти. Они купили на две копейки хлеба. Емелька добавил немного табаку, который неизвестно откуда взял.

До арестантского помещения они дошли отдельно. Фома пришёл первым, постоял неподалёку и несколько раз прошёл мимо, изображая человека, которому совершенно нечего здесь делать.

Потом появился Емелька.

— Там.

Они обошли здание.

Окно было высоко, с решёткой.

Фома посмотрел вверх.

— Мефодий!

Никто не ответил.

— Горшков!

За решёткой появилось лицо.

Фома отступил.

Мефодий выглядел хуже, чем на кладбище днём. Он был небрит, под глазом темнел синяк, а на лбу ещё оставался след от удара.

— Вы чё тут?

— Так, — сказал Фома.

Емелька достал хлеб.

— На.

Он поднял руку, но до окна не доставал.

Мефодий посмотрел по сторонам.

— Кинь.

Емелька бросил.

Хлеб ударился о стену и упал.

— Дурак, — сказал Фома.

— Сам кинь.

Фома поднял хлеб и бросил.

На этот раз Мефодий поймал.

— Во.

Емелька достал табак.

Горшков сразу оживился.

— И это?

— Тебе.

Со второго раза табак тоже попал в окно.

Мефодий спрятал его.

— Спасибо, ребята.

Фома почувствовал себя ещё хуже. Было бы гораздо легче, если бы Горшков оказался неблагодарным.

— Тебя судить будут? — спросил Емелька.

— Будут.

— Скоро?

— Кто их знает.

Мефодий помолчал.

— Плохо моё дело.

Фома смотрел на землю.

— А ты... точно ничего не помнишь?

Горшков вздохнул.

— Помню, как ругались. Помню, доктор меня доской. А дальше темно.

Фома поднял голову.

— Может, ты не убивал.

Мефодий посмотрел на него.

Фома испугался собственных слов.

— Ну... раз не помнишь.

— Егор видел.

— Он мог...

Емелька толкнул Фому локтем. Фома замолчал. Мефодий этого не заметил.

— Егор врать не станет. Ему зачем?

Фома ничего не ответил.

— Я пьяный был, — продолжал Горшков. — Когда пьяный, всякое бывало. Дрался. Ножом махал. Один раз человека чуть не порезал.

Он провёл рукой по лицу.

— Но доктора я не хотел убивать.

— Он тебя ударил, — сказал Емелька.

— Ударил. Скверный был человек.

Горшков помолчал.

— Но врач хороший, хоть и еврей, конечно.

Фома вспомнил разговор тётки Марьи с соседкой.

— Меня он тоже лечил, — сказал Мефодий. — Года два назад. Ногу мне бревном придавило. Я денег не имел. Он ругался, орал, что я пьяная скотина.

— А потом? — спросил Емелька.

— Вылечил.

Горшков посмотрел на свои ноги.

— Денег не взял.

Фома почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Может, всё-таки не ты.

Мефодий грустно улыбнулся.

— Хороший ты парень, Фомка.

Это было хуже всего, что он мог сказать.

— И ты, Емелька. Другие мальчишки сюда приходят посмотреть на убийцу. Камнями кидали вчера. А вы хлеб принесли.

Он снова улыбнулся.

— Спасибо вам.

Фома отвернулся.

Если бы Горшков попросил их спасти его, было бы легче. Можно было бы сказать, что они не могут.

Но Мефодий ни о чём не просил. Он считал себя виновным.

— Идите, — сказал он. — А то увидят ещё.

Они отошли.

Фома молчал до самой реки.

Потом сказал:

— Емелька.

— Чё?

— Так нельзя.

Емелька посмотрел на него.

— Знаю.

— Надо рассказать. Плевать на клятву.

Емелька остановился.

Фома тоже остановился.

Сказать это оказалось страшно. Клятва была написана кровью. Ещё несколько дней назад нарушение такой клятвы казалось Фоме одним из самых ужасных преступлений, какие может совершить человек.

Теперь перед ним стоял Мефодий Горшков и благодарил за хлеб.

— Не сейчас, — сказал Емелька.

— А когда?

— Не знаю.

Фома посмотрел на него.

Емелька добавил:

— Пока Егор тут ходит — не скажем.

Фома хотел спорить. Потом вспомнил кладбище.

— Пока не скажем, — согласился он.

Это было трусливо. Оба это понимали. Но иногда человек сначала решает поступить правильно, а потом начинает думать, как остаться после этого живым.

Глава 7. Синий Утёс

Через несколько дней Фома поссорился с Варей окончательно.

До этого они уже несколько раз успели помириться и снова поссориться, поэтому окончательность была не совсем окончательной. Но в тот день Фома этого ещё не знал.

Он встретил Варю после занятий возле моста через Ушайку. Фома заранее решил, что будет держаться холодно. Варя, по-видимому, решила то же самое.

Они прошли мимо друг друга. Фома остановился, а Варя нет. Это было оскорбительно.

— Варя!

Она обернулась.

— Чё?

— Ничего.

— Тогда зачем позвал?

— Просто так.

— Просто так зовет дурак!

И пошла дальше.

Фома некоторое время смотрел ей вслед.

— Сама дура.

Варя даже не обернулась.

Теперь всё было действительно кончено.

Домой Фома вернулся мрачный. Там его ждали новые неприятности. Сидор сообщил тётке Марье, что Фома утром не вымыл сапоги.

— Потому что чистые были.

— Грязные, — сказал Сидор.

— Сам ты грязный.

— Фома! — сказала тётка Марья.

Фома посмотрел на Сидора. Сидор имел выражение лица человека, исполнившего свой долг. Фома подумал, что некоторые люди рождаются именно для того, чтобы сообщать взрослым о чужих сапогах.

— Иди вымой, — сказала тётка.

Фома взял сапоги и вышел во двор.

Через полчаса он уже сидел с Егором Гусельниковым за сараем.

Егор тоже был несчастен.

— Меня мать выпорола.

— За чё?

— За сметану.

Фома вспомнил прежнюю историю.

— Опять кошка съела?

— Нет.

— А кто?

— Я.

Фома посмотрел на него.

— Тогда за дело.

— Не за дело.

— Как не за дело, если ты съел?

— В прошлый раз не ел, а меня выпороли. Теперь я съел. Значит, в прошлый раз зря пороли.

В этом рассуждении была некоторая справедливость.

— А сейчас?

— А сейчас второй раз за одну сметану получается.

Фома подумал и согласился:

— Несправедливо.

Егор вздохнул.

— Уйду из дома.

Фома посмотрел на него. Ещё утром он сам об этом не думал. Но теперь предложение показалось чрезвычайно разумным.

Дома был Сидор. В училище были учителя. В гимназии была Варя. На Вознесенском кладбище был мёртвый доктор Робинсон, а где-то в Томске ходил Остяк Егор.

Вообще город в последнее время сильно испортился.

— Я тоже уйду.

Егор оживился.

— Куда?

Фома задумался. Когда человек решает навсегда покинуть общество, желательно заранее знать, куда именно.

— В тайгу.

Егор посмотрел на него с уважением.

Тайги вокруг Томска было достаточно.

— Далеко?

— На Синий Утёс.

— Это не очень далеко.

— А нам зачем далеко?

— Будем разбойниками? — спросил Егор.

— Нет.

Егор удивился.

— А кем?

Фома задумался.

Разбойниками они уже были. Получилось не особенно хорошо. После Вознесенского кладбища само слово стало звучать хуже.

— Вольными людьми.

Это понравилось обоим. Оставалось позвать Емельку. Его нашли возле пристани. Емелька сидел на бревне и чинил верёвкой башмак.

— Мы уходим, — сказал Фома.

Емелька продолжал возиться с башмаком.

— Куда?

— На Синий Утёс.

— Зачем?

— Жить.

— А есть чё будете?

Фома и Егор переглянулись. Об этом они ещё не думали.

— Рыбу ловить, — сказал Фома.

— Чем?

— Руками.

Емелька снова занялся башмаком.

— Идите.

— Ты с нами.

— Зачем?

— Ты тоже вольный человек.

— Я и тут вольный.

Это было затруднение, которого Фома не предусмотрел. Емельке не надо было убегать из дома, потому что дома у него почти не было. Никто не заставлял его мыть сапоги. Никто не запрещал ему дружить с самим собой. И Варя Крышникова с ним тоже не ссорилась.

— В городе плохо, — сказал Фома.

— Мне нормально.

— Горшкова посадили.

Емелька перестал чинить башмак. Фома сразу понял, что нашёл правильную причину.

— А Егор ходит свободный.

Емелька посмотрел на реку.

— На Синем Утёсе нас не найдёт.

Емелька подумал.

— Спички есть?

— Найдём.

— Топор?

— Возьмём.

— Еда?

— Возьмём.

— Леска?

Фома начинал понимать, почему без Емельки им действительно нельзя уходить в тайгу.

— Возьмём.

— Соль?

— Зачем?

Емелька посмотрел на него.

— Рыбу без соли жрал?

— Нет.

— Вот и узнаешь.

Он натянул башмак и встал.

— Когда идём?

— Завтра.

— Лучше ночью.

— Почему?

— Потому что, если навсегда из дома уходишь, днём тебя не отпустят.

Это тоже было разумно.

Они договорились встретиться поздно вечером в конце Солдатской улицы, там, где начиналась дорога на Спасское.

Фома пошёл домой готовиться к новой жизни. Подготовка оказалась сложнее, чем он ожидал.

Нужно было взять хлеб так, чтобы тётка Марья не заметила. Нужно было найти спички, нож, кружку и что-нибудь тёплое. Топор незаметно унести было труднее всего.

Фома некоторое время ходил по двору и смотрел на топор.

— Чё ты там? — спросил из окна Сидор.

Фома понял, что перед уходом из общества надо решить ещё одну важную задачу.

Нужно было как-нибудь избавиться от Сидора хотя бы до вечера.

Избавиться от Сидора оказалось невозможно.

Он весь вечер находился поблизости и наблюдал за Фомой с тем вниманием, которое в других обстоятельствах могло бы сделать его хорошим учёным.

Фома сначала попытался унести топор.

— Куда? — спросил Сидор.

— Никуда.

— А топор зачем?

Фома поставил топор обратно.

Потом он завернул в тряпку хлеб.

— Это зачем?

— Есть буду.

— Весь?

— Очень голодный.

Сидор посмотрел на него подозрительно. Фома съел кусок хлеба, чтобы подтвердить свои слова. Наконец он понял, что подготовиться к бегству при Сидоре нельзя.

— Там тебя тётка звала.

— Где?

— В комнате.

Сидор ушёл.

Фома быстро сунул хлеб за пазуху, взял спички, нож и старую кружку. Топор пришлось оставить. Когда Сидор вернулся и сообщил, что тётка его не звала, Фома уже сидел спокойно.

— Ты наврал.

— Ошибся.

Фома лёг вместе со всеми. Он ждал. Дом затих. Тётка Марья перестала ходить. Сидор уснул. Фома осторожно поднялся.

— Ты куда? — спросил Сидор.

Фома чуть не упал.

— Спи.

— А ты куда?

— Пить.

Фома вышел, попил воды и вернулся. Через некоторое время Сидор снова уснул. Фома подождал ещё. На этот раз он встал совсем тихо. Сидор не пошевелился.

Фома взял приготовленный узел и вышел во двор. Топор стоял возле сарая. Он подумал и всё-таки взял его.

У ворот Фома остановился.

Дом был тёмный. За окном спала тётка Марья. Завтра она проснётся и обнаружит, что племянник исчез навсегда.

Фоме стало немного жалко её. Он даже подумал оставить записку. Потом вспомнил, что человек, который уходит навсегда в тайгу, записок не оставляет. Кроме того, бумага могла разбудить Сидора.

Фома вышел на улицу.

Егор уже ждал.

У него был большой мешок.

— Чё там?

— Еда.

— Много?

— Всё, что нашёл.

Фома заглянул внутрь.

Там лежали хлеб, несколько варёных картофелин, луковица, кусок сала и банка сметаны.

— Опять сметана?

— Теперь всё равно пропадать.

— Тебя за неё третий раз выпорют.

— Я же убегаю.

Логика была безупречной.

— А ещё чё?

Егор достал деревянный пистолет.

— Зачем?

— Мало ли.

— Мы не разбойники.

— А звери?

Фома не знал, боятся ли сибирские звери деревянных пистолетов, но спорить не стал.

Емелька появился последним. У него был настоящий небольшой топор, котелок, верёвка, леска с крючками и старое одеяло. Он посмотрел на Фомин топор.

— Два зачем?

Фома сразу понял, что его топор лишний.

— А если сломается?

— Топор?

— Ага.

Емелька пожал плечами.

— Ну тащи.

Они пошли.

Солдатская улица осталась позади. Дома становились реже. Ночь была тёплая, дорога хорошо видна.

Сначала все молчали. Потом Егор спросил:

— А назад когда пойдем?

Фома остановился.

— Никогда.

Егор задумался.

— А зимой?

— Чё зимой?

— Холодно.

— Избу построим.

Емелька хмыкнул.

— Топорами?

— Да.

Емелька посмотрел на два топора.

— Тогда хорошо, что второй взяли.

Фома не понял, смеётся он или говорит серьёзно.

Они шли дальше.

Город постепенно исчезал за спиной. Впереди лежала Спасская дорога, по сторонам темнели поля и лес. Фома почувствовал себя лучше.

В городе остались реальное училище, Сидор, Варя, полиция, Горшков и Остяк Егор. Здесь ничего этого не было.

Здесь начиналась свобода. Через некоторое время из темноты донёсся скрип. Все трое остановились. Скрип повторился.

— Чё это? — тихо спросил Егор.

— Телега, — сказал Емелька.

Из темноты показалась лошадь. Навстречу ехал мужик с пустой телегой.

— Куда ночью? — спросил он.

Фома быстро ответил:

— В Спасское.

— Одни?

— Нас послали.

Мужик посмотрел на топоры, мешки и деревянный пистолет за поясом Егора.

— А-а.

Он проехал дальше.

— Зачем сказал про Спасское? — спросил Егор.

— А чё надо было?

— Что навсегда уходим.

— Тогда он в городе расскажет.

— Всё равно завтра узнают.

— Завтра можно. Сегодня нельзя.

Емелька одобрительно кивнул. Постепенно идти стало тяжелее. Фома представлял побег иначе. В книгах герой покидал родные места, а потом начинались приключения. Никто подробно не рассказывал, сколько ему пришлось пройти пешком с топором.

Под утро они сделали привал у дороги. Съели картошку и немного хлеба. Егор предложил открыть сметану, но Емелька запретил.

— Прокиснет, — сказал Егор.

— Тогда утром съедим.

— Уже утро.

— Тогда съедим.

Сметану съели. После этого идти стало легче.

Солнце поднялось, и местность вокруг перестала быть дикой. Показались обработанные поля. Вдалеке был виден дым.

Егор остановился.

— Там люди.

— Где? — спросил Фома.

— Вон.

Фома посмотрел.

Дальше действительно было жильё.

— Это Спасское, — сказал Емелька.

— Знаю.

— Ты говорил, людей нет.

— На Утёсе нет.

Они свернули с дороги.

Через некоторое время между деревьями показалась церковь.

Емелька сказал:

— Вон Спасское.

— Не смотри туда.

Емелька посмотрел на Фому.

— Почему?

— Мы ушли от людей.

— А они от нас не ушли.

Фома ускорил шаг. Лес становился гуще. Запахло сосной. Потом впереди между деревьями блеснула Томь. Мальчики вышли к высокому берегу. Внизу лежала широкая река. За ней до самого горизонта тянулся лес.

Фома остановился.

Теперь всё наконец выглядело правильно.

— Вот, — сказал он. — Тайга.

Емелька посмотрел через реку.

— Тайга там.

Фома посмотрел на него.

— И здесь тоже.

— Здесь бор.

— Это почти одно и то же.

Емелька спорить не стал. Егор сбросил мешок.

— Значит, тут живём?

Фома посмотрел на реку, на сосны и высокий берег.

Томска не было видно.

— Тут.

Они ушли из общества навсегда.

До дома было около шестнадцати вёрст.

Первым делом вольные люди решили построить жилище. Фома хотел шалаш. Егор хотел пещеру. Емелька хотел сначала наловить рыбы.

— Жить где будем? — спросил Фома.

— Есть захочешь раньше.

— Мы только ели.

— К вечеру опять захочешь.

Это было неприятное свойство человеческого организма, которого приключенческие книги касались недостаточно подробно.