Приключения Фомы Пильнякова и Емельяна Брусничкина в Томске и окрестностях

Фома облегчённо вздохнул.

— Я старался.

Это была чистая правда. Никогда ещё он так не старался.

— Не ожидала от тебя.

Фома скромно опустил глаза.

Тётка Марья посмотрела на оставшихся мальчишек. Один держал кисть, другой ждал своей очереди.

— А этих ты зачем позвал?

— Они сами.

— Сами захотели красить забор?

В голосе тётки Марьи было недоверие. Она прожила достаточно долго и никогда не встречала человека, который сам хотел бы красить чужой забор.

— Ну ладно. Только краску зря не переводите.

Она уже собиралась уйти, но остановилась.

— Фома.

— Чего?

— Поди сюда.

Фома подошёл осторожно. Неожиданные проявления доброты со стороны взрослых всегда требовали осторожности.

— За хорошую работу полагается награда.

Тётка Марья повела его в дом.

В кладовой она открыла ту самую банку с вареньем, из-за которой начались вчерашние неприятности, отрезала большой кусок хлеба и густо намазала его.

— На.

Фома взял хлеб.

Он посмотрел на варенье, потом на тётку Марью.

Вчера за это варенье его собирались высечь. Сегодня ему выдавали его за примерное поведение.

Фома решил, что взрослые устроили мир довольно сложно, но если внимательно наблюдать, в нём можно жить.

— Спасибо.

— Вот видишь, — сказала тётка Марья. — Можешь ведь, когда захочешь. Работал бы всегда так — цены бы тебе не было.

Фома ничего не ответил. Он уже примерно представлял, какую цену ему можно назначить.

Во дворе его ждали.

— Теперь я! — крикнул один мальчик.

— Нет, я раньше!

Фома откусил хлеб с вареньем и вышел к забору.

К вечеру краска кончилась. Только это спасло мальчишек Томска от окончательного разорения.

Фома же вступил в субботу бедным человеком, владевшим несколькими пуговицами, куском бечёвки и старым гвоздём, а закончил её владельцем ножика, свистка, стеклянного шарика, двух копеек, и множества других полезных 12-летнему мальчику штук.

В этот день Фома Пильняков открыл важный закон человеческой жизни: если человека заставить что-нибудь делать, он назовёт это работой и потребует платы. Если же убедить его, что делать это разрешают не каждому, он сам заплатит за право поработать.

Фома не знал, что этот закон давно известен взрослым.

Взрослые вообще многое открывали раньше детей, а потом почему-то не рассказывали им самого интересного.

Глава 2. Варя Крышникова

После обеда Фома отправился гулять.

Он был богат, свободен и находился в прекрасном расположении духа. В карманах лежали две копейки, ножик, стеклянный шарик и ещё несколько вещей, приобретённых за утро. Забор был покрашен, тётка Марья довольна, а впереди оставалась почти целая суббота.

Фома решил навестить Анюту Лаврентьеву.

Анюта уже три недели была его единственной любовью. До неё единственной любовью была Катя, но это было давно и теперь почти не считалось. Ради Анюты Фома однажды подрался, дважды прошёл мимо её дома без всякой надобности и даже собирался написать ей записку. Записка не получилась, потому что после слов «Дорогая Анюта» Фома не смог придумать ничего такого, чего не стыдно было бы написать.

Он уже свернул с Солдатской, когда увидел незнакомую девочку.

Фома остановился.

Девочка стояла у калитки большого хорошего дома. Ей было лет десять или одиннадцать. На ней было светлое платье, волосы были заплетены в две косы, а в руках она держала цветок.

Фома забыл, куда шёл.

Через несколько секунд он вспомнил про Анюту Лаврентьеву и с некоторым удивлением обнаружил, что больше её не любит.

Это вышло так быстро, что Фома даже почувствовал лёгкую неловкость. Три недели казались ему до этой минуты довольно большим сроком.

Незнакомая девочка посмотрела на него. Фома немедленно принял равнодушный вид.

Он прошёл мимо дома, посвистывая и глядя куда-то в сторону. Дойдя до следующего двора, остановился, будто вспомнил важное дело, и пошёл обратно.

Девочка всё ещё была у калитки.

На этот раз Фома решил показать ей, что представляет собой человек необыкновенных способностей.

Он подбросил яблоко, оставшееся от утренней торговли, и поймал его за спиной. Потом попробовал сделать это ещё раз и уронил яблоко в пыль.

Фома быстро поднял его и сделал вид, что именно так всё и задумывалось.

Девочка улыбнулась.

Этого было достаточно.

Фома прошёл по краю канавы, балансируя руками. Потом перепрыгнул через неё там, где она была особенно широкой. Потом увидел невысокий столб и попытался вскочить на него. С первого раза не получилось, но второй был удачнее.

Девочка смотрела.

Фома почувствовал себя знаменитым путешественником, за которым следит весь Томск.

Он придумал ещё несколько подвигов. Поднял камень и бросил его через забор. Прошёл задом наперёд. Перепрыгнул через собственную ногу.

Наконец из дома позвали:

— Варя!

Теперь Фома знал её имя.

— Иду!

Варя открыла калитку, потом вдруг обернулась. Фома в это время стоял на одной ноге и собирался исполнить особенно сложный прыжок. Увидев, что она смотрит, он немедленно прыгнул.

Прыжок удался не вполне. Фома упал на колено, но поднялся так быстро, что происшествие можно было принять за часть представления.

Варя засмеялась и скрылась за калиткой.

Фома подошёл к дому.

На земле возле калитки лежал цветок.

Он оглянулся. Улица была почти пустая.

Фома поднял цветок.

Конечно, Варя могла просто его уронить. Но такая мысль была слишком глупой, чтобы долго её рассматривать.

Фома спрятал цветок за пазуху.

Теперь всё было ясно.

Её звали Варя. Она была прекрасна. Она видела его подвиги. Она оставила ему цветок.

Оставалось только узнать, кто она такая.

Это оказалось нетрудно. У соседнего двора сидела старуха, которая знала всё, что происходило на улице, а также многое из того, чего никогда не происходило.

— Бабушка, — спросил Фома, — а кто тут живёт?

— Где?

— Вот.

— Крышниковы.

— А девочка?

— Варвара. Судьи Крышникова дочь. Недавно приехала.

Фома кивнул, словно именно это и предполагал. Дочь судьи была даже лучше обыкновенной девочки.

Фома пошёл домой.

Про Анюту Лаврентьеву он больше не вспоминал.

Впрочем, это было несправедливо. Через несколько минут он всё-таки вспомнил о ней и решил, что когда-нибудь надо будет сообщить Анюте, что между ними всё кончено.

Весь вечер Фома думал о Варе.

За ужином тётка Марья дважды велела ему не размахивать ложкой и один раз спросила, не заболел ли он. Фома отвечал невпопад. Сидор внимательно за ним наблюдал, но на этот раз не сумел найти ничего, на что можно было бы пожаловаться.

Перед сном Фома достал цветок и долго его рассматривал.

Цветок уже начал вянуть, но от этого становился только дороже. Фома решил сохранить его до смерти. Потом подумал, что это может оказаться долго, и решил хотя бы до свадьбы.

Лёжа в постели, он представлял себе Варю. Потом представил, как завтра встретит её. Потом — как спасёт от разбойников. Разбойников было пятеро. Фома сначала хотел сделать их десять, но решил не хвастаться хотя бы перед самим собой.

Сон не шёл.

Через некоторое время он услышал ровное дыхание Сидора, осторожно поднялся, оделся и вылез через окно.

До дома Крышниковых было далеко, но теперь это не имело никакого значения. Днём Фома считал дорогу в центр города длинной и утомительной. Ночью оказалось, что любовь значительно сокращает расстояния.

Томск постепенно затихал. Редкие прохожие торопились по своим делам, за заборами лаяли собаки, где-то ещё горел свет. Фома шёл быстро и только возле дома Крышниковых замедлил шаг.

В одном из окон второго этажа светилась лампа. Фома решил, что это непременно окно Вари.

Он пробрался к забору и некоторое время стоял в темноте, глядя вверх. Ничего не происходило.

Через пять минут ему стало холодно. Через десять заболела шея. Через пятнадцать он начал подозревать, что влюблённым приходится гораздо тяжелее, чем об этом пишут в книгах.

Наконец в окне мелькнула тень.

Сердце Фомы забилось.

Он прижался к забору.

Тень исчезла.

Фома решил, что Варя увидела его.

Теперь следовало сделать что-нибудь такое, что она запомнит навсегда.

Он отошёл от забора и лёг на землю.

Это показалось ему очень удачным.

Утром Варя выйдет из дома и увидит его бездыханное тело. Она сразу поймёт, что Фома умер от любви. Варя бросится к нему, будет плакать и всю жизнь жалеть, что вчера только засмеялась, когда он упал на колено.

Фома представил эту сцену во всех подробностях.

Особенно хорошо получались похороны.

На них придёт весь Томск. Тётка Марья будет рыдать. Сидор поймёт наконец, кого потерял. Венька Рожков расскажет всем, каким человеком был покойный. Даже судья Крышников снимет шапку и скажет, что редко встречал мальчика с таким благородным сердцем.

Варя, конечно, будет безутешна.

Фома так растрогался, что почти простил ей свои будущие страдания.

Только лежать было неудобно. Под спину попал камень.

Фома немного передвинулся и снова умер.

В окне наверху погас свет.

Это было неприятно. Варя теперь не могла видеть его смерти.

Фома решил полежать ещё немного на случай, если она снова подойдёт к окну.

Вдруг где-то рядом скрипнула дверь. Он замер. Послышались шаги.

Фома приготовился к самому важному мгновению своей жизни.

Над забором показалась чья-то фигура.

Фома приподнял голову.

— Кто там? — спросил женский голос.

Он не ответил.

Женщина постояла, потом сказала:

— Опять кошки.

Фома хотел возмутиться, но не успел. Из-за забора выплеснулась вода. Она попала ему прямо на голову.

Фома вскочил.

За забором захлопнулась дверь. Фома стоял посреди улицы мокрый, оскорблённый и временно неспособный подобрать слова.

Потом посмотрел на тёмное окно.

Любовь к Варе не прошла.

Но желание умереть возле её дома значительно уменьшилось.

Обратно на Солдатскую Фома шёл гораздо быстрее, чем сюда.

Оказалось, что любовь сокращает расстояния только в одну сторону.

Утром тётка Марья разбудила Фому раньше, чем ему хотелось.

— Вставай. В воскресную школу опоздаешь.

Фома открыл глаза и некоторое время пытался понять, почему человек обязан вставать рано даже в тот день, когда работать нельзя.

Потом он вспомнил Варю.

— Встаю.

Такая готовность удивила тётку Марью. Обычно по воскресеньям Фому приходилось будить несколько раз.

Фома оделся, умылся без напоминания и даже позволил причесать себя. Тётка Марья окончательно встревожилась.

— Смотри у меня, ничего не натвори.

— А чего я натворю?

Этот вопрос никогда не успокаивал тётку Марью.

До Благовещенской площади было далеко. Сначала Фома шёл бодро, но скоро воскресная решимость начала слабеть. Солдатская осталась позади, потом осталась Бульварная, а город всё продолжался. Фома не раз замечал, что взрослые особенно любят устраивать полезные места подальше от детей.

Он уже собирался перейти на более медленный шаг, когда вспомнил, что Варя может быть там. После этого дорога снова стала короче.

Воскресные занятия проходили неподалёку от собора, в доме, где по будним дням Фоме делать было совершенно нечего. По воскресеньям здесь собирались дети, которых родители решили сделать благочестивее, чем они были от природы.

Начальствовал над ними господин Вальтер.

Вальтер был немец. Это обстоятельство Фома считал важным, потому что оно объясняло почти всё странное в его характере.

Господин Вальтер любил порядок. Он любил, чтобы дети приходили вовремя, сидели прямо, отвечали по очереди и получали награду ровно за то, за что полагалась награда. Для этой цели он завёл билетики.

За выученные стихи Священного Писания выдавался синий билет. Несколько синих можно было обменять на красный, красные — на жёлтые, а набравший положенное число билетов получал Библию.

Система была прекрасна.

Единственным её недостатком были дети.

Фома появился у дверей и сразу увидел Веньку Рожкова.

— У тебя билеты есть?

Венька подозрительно посмотрел на него.

— Есть.

— Сколько?

— А тебе зачем?

— Покажи.

Венька достал два синих билета.

Фома осмотрел их.

— Продашь?

Венька подумал.

— Что дашь?

Начался торг.

За два билета Фома отдал медную пуговицу и право три раза свистнуть в свисток. Сам свисток остался у него. Фома считал эту сделку особенно удачной.

Через несколько минут он купил ещё один билет за гвоздь, который вчера сам считал совершенно бесполезным. Потом обменял кусок сургуча на два. Стеклянный шарик принёс сразу несколько билетов, и Фома расстался с ним тяжело, но времена требовали жертв.

— Ты чего их собираешь? — спросил Венька.

— Надо.

— Библию хочешь?

— Может, и хочу.

Венька засмеялся.

— Ты?

Фома посмотрел на него холодно.

— А что?

— Ты же ничего не учил.

— А билеты есть?

Этот вопрос поставил Веньку в тупик.

Фома продолжил торговлю.

Вскоре вокруг него собралась небольшая толпа. Одни продавали билеты, другие выясняли цены, третьи просто смотрели. Господин Вальтер несколько раз требовал тишины, но торговля только перемещалась подальше от него.

Наконец Вальтер хлопнул ладонью по столу.

— Господа! Занятия начинаются!

Все расселись.

Фома сел поближе к двери и пересчитал приобретения. До Библии ещё не хватало.

И тут дверь открылась.

Господин Вальтер, который только что сердито смотрел на учеников, вдруг расправил плечи и улыбнулся.

В комнату вошёл судья Крышников. Рядом с ним шла Варя. Фома посмотрел на свои билеты. И Библия стала ему очень нужна.

Судья Крышников был человек важный. Это было видно не только по его должности, но и по тому, как изменился господин Вальтер.

За минуту до его появления Вальтер сердился на мальчишек, требовал тишины и обещал выгнать двоих за дверь. Теперь оказалось, что дети сидят прекрасно, занятия идут превосходно, а вся система воскресного обучения приносит замечательные плоды.

— Господин судья! Какая честь!

Вальтер поспешил навстречу гостю.

Судья Крышников поздоровался и представил Варю. Фома слушал очень внимательно, хотя имя её уже знал. Потом судья сказал несколько любезных слов об образовании, Вальтер ответил несколькими ещё более любезными словами о пользе просвещения, и оба остались довольны друг другом.

Фома смотрел только на Варю. Варя его тоже заметила. Сначала она нахмурилась, словно вспоминала, где видела этого мальчика. Потом узнала.

Фома немедленно сел прямее.

Теперь надо было совершить что-нибудь выдающееся.

Он пересчитал билеты ещё раз. Не хватало много.

Фома толкнул локтем сидевшего рядом мальчика.

— Продай красный.

— Не продам.

— Две копейки.

Мальчик посмотрел на него с уважением. Две копейки были серьёзным предложением.

— И пуговицу.

— Какую?

Фома показал последнюю хорошую пуговицу.

Через минуту красный билет сменил хозяина.

Но этого всё ещё было мало.

Фома огляделся. На другом конце скамьи сидел мальчик, у которого имелся жёлтый билет. Фома знал об этом, потому что ещё утром пытался его купить и получил отказ.

Теперь обстоятельства изменились. Фома показал ножик. Мальчик покачал головой. Фома раскрыл ножик и продемонстрировал единственное сохранившееся лезвие.

Мальчик задумался. Фома прибавил свисток. Мальчик взял ножик, попробовал лезвие и всё ещё сомневался. Фома тяжело вздохнул и добавил право первым залезть в старый сарай за Бульварной, если его когда-нибудь оставят открытым.

Сделка состоялась.

Фома снова пересчитал билеты. Теперь хватало.

Тем временем господин Вальтер показывал судье устройство школы. Он объяснял, сколько стихов должен выучить ученик для каждого билета, как билеты обмениваются и каким образом особенно прилежные дети получают в награду Священное Писание.

— Прекрасная система, — сказал судья Крышников.

— Дети очень стараются, — ответил Вальтер.

В эту минуту Фома встал. Господин Вальтер увидел его и почему-то перестал улыбаться. Фома подошёл к столу и положил билеты.

— Мне Библию.

В комнате стало тихо. Вальтер посмотрел на билеты. Потом на Фому. Потом снова на билеты.

— Все эти билеты твои?

— Мои.

Ответ был совершенно точным. В настоящий момент все билеты действительно принадлежали Фоме. Господин Вальтер начал их считать.

Фома ждал. Судья Крышников заинтересовался.

— Вот один из ваших лучших учеников?

Вальтер кашлянул.

— Фома Пильняков... посещает наши занятия.

Больше ничего хорошего про Фому Пильнякова невозможно было сказать.

— Очень похвально, — сказал судья.

Варя смотрела на Фому. Фома почувствовал, что ножик, свисток, две копейки и даже старый сарай были отданы не зря.

Вальтер закончил считать. Ошибки не было. По правилам Фоме полагалась Библия.

Немец оказался в тяжёлом положении. Он точно знал, что Фома не мог выучить положенного числа стихов. Но ещё точнее он знал собственные правила. Кроме того, рядом стоял судья Крышников, которому он только что объяснил, как превосходно эти правила действуют.

Вальтер взял со стола Библию.

— Фома Пильняков, — произнёс он торжественно, хотя без особой радости, — за прилежание и знание Священного Писания...

Фома принял самый скромный вид.

— ...ты получаешь эту книгу.

Он протянул Библию.

Фома взял её обеими руками.

Судья Крышников одобрительно кивнул.

— Молодец.

Варя улыбнулась.

Это была лучшая минута воскресенья.

Фома стоял перед всеми с новой Библией и чувствовал себя великим человеком. Ему казалось, что теперь Варя окончательно поняла, кого встретила вчера на улице.

Судья положил руку ему на плечо.

— Ну-с, молодой человек. Раз ты так хорошо знаешь Писание, познакомимся поближе.

Фома посмотрел на него. Господин Вальтер побледнел.

— Скажи-ка нам, — продолжал судья, — как звали первых двух учеников Спасителя?

Фома задумался.

Он знал множество библейских имён. Главная трудность состояла в том, чтобы выбрать два подходящих.

Вальтер смотрел на него с ужасом.

Варя ждала ответа.

Фома решил.

— Давид и Голиаф.

Несколько секунд никто не говорил.

Господин Вальтер закрыл глаза.

Судья Крышников медленно убрал руку с Фоминого плеча.

Варя прыснула.

Фома понял, что где-то ошибся.

Но Библия уже была у него.

После занятий все отправились в Благовещенский собор.

Фома шёл вместе с остальными, прижимая к боку новую Библию. Господин Вальтер больше на него не смотрел. Судья Крышников разговаривал со взрослыми, а Варя несколько раз оборачивалась и улыбалась. Фома решил, что история с Давидом и Голиафом пошла ему скорее на пользу. Во всяком случае, до неё Варя так часто не улыбалась.

В соборе было много народу. Тётка Марья заранее велела Фоме вести себя прилично, не вертеться, не разговаривать и слушать службу. Эти требования были разумны по отдельности, но исполнить их все одновременно оказалось трудно.

Сначала Фома стоял спокойно. Потом переступил с одной ноги на другую. Потом обратно. Потом начал рассматривать людей. Потом потолок. Потом иконы. Потом снова людей.

Служба продолжалась.

Фома задумался, сколько она уже идёт. Ему показалось, что часа три. По положению солнца этого определить было нельзя.

Он попытался слушать.

Через некоторое время обнаружил, что думает о Варе.

Варя стояла впереди рядом с отцом. Фома видел её косу и иногда часть лица, когда она поворачивала голову. Это немного облегчало положение, но даже любовь имела пределы.

Фома сунул руку в карман.

Почти всё его имущество ушло на приобретение Библии. Остались верёвочка, кусочек мела и небольшая коробочка, про которую он успел забыть.

В коробочке сидел жук.

Фома поймал его два дня назад и собирался выяснить, сколько времени жук способен прожить без еды. Опыт продолжался успешно, особенно для Фомы.

Он немного приоткрыл коробочку. Жук зашевелился. Фома закрыл её.

Прошло ещё очень много времени. Он снова открыл коробочку. На этот раз жук выбрался наружу.

Фома попытался поймать его, но жук упал на пол и пополз между ногами молящихся.

Фома проводил его взглядом.

Вернуть жука теперь было невозможно. Оставалось надеяться, что он сам знает, куда идёт.

Жук дополз до прохода.

Там его заметила небольшая собака, пришедшая в собор вместе с какой-то почтенной дамой. Она понюхала жука.

Жук остановился. Собака понюхала ещё раз и ткнула его носом. Жук укусил собаку в нос, она взвизгнула и несколько человек обернулись.

Дама потянула собаку к себе, но та уже решила, что перед ней находится враг. Она снова приблизилась к жуку, теперь гораздо осторожнее, обошла его кругом и попыталась ударить лапой. Жук снова оказался проворнее. Собака отскочила. Кто-то тихо засмеялся.

Фома подумал, что служба становится значительно интереснее.

Собака тоже почувствовала перемену, хотя поняла её иначе. Она решила атаковать.

Жук пополз.

Собака бросилась за ним.

Поводок выскользнул из рук хозяйки.

Дальнейшие события развивались быстро. Жук направился под ноги стоявшим впереди людям. Собака последовала за ним. Один человек отступил, другой наступил ему на сапог, третий обернулся. Хозяйка собаки прошептала что-то строгое и попыталась её поймать.

Собака увернулась. Теперь на неё смотрела уже половина собора.

Жук остановился.

Собака тоже остановилась.

Некоторое время противники смотрели друг на друга.

Потом собака прыгнула.

Жук снова защитился.

Собака издала такой вопль, что даже самые благочестивые люди не смогли сделать вид, будто ничего не происходит. Она помчалась по проходу, волоча за собой поводок, обежала вокруг нескольких человек, едва не сбила мальчика и наконец спряталась под скамейкой.

Смех прошёл по собору. Его старались подавить, и от этого он становился только сильнее. Люди кашляли, отворачивались и прикрывали лица руками. Фома тоже смеялся, но очень осторожно.

Господин Вальтер нашёл его глазами. Фома сразу стал серьёзным. Вальтер продолжал смотреть. Фома принял ещё более благочестивый вид.

Это было ошибкой. Человек с таким лицом мог либо только что увидеть ангела, либо быть виновником происшествия.

Вальтер всё понял.

Варя обернулась.

Фома встретился с ней глазами.

Она закрыла рот рукой, но было видно, что смеётся.

После этого Фоме стало безразлично, что думает господин Вальтер.

Когда служба закончилась, народ начал выходить на площадь. Фома задержался возле дверей, надеясь ещё раз увидеть Варю.

Она вышла вместе с отцом. Судья Крышников прошёл мимо и посмотрел на Фому так, словно вспомнил Давида и Голиафа.

Варя тоже прошла мимо. Потом незаметно для отца обернулась и показала Фоме язык.

Фома был счастлив.

Он отправился домой на Солдатскую. Идти было далеко, ноги болели, Библия оказалась тяжёлой, а впереди его ждала тётка Марья, которая наверняка уже знала если не всё, то достаточно.

Но Фома нёс за пазухой засохший цветок, Варя дважды смеялась из-за него, а один раз показала ему язык.

Для первой любви этого было вполне достаточно.

Глава 3. Емелька Брусничкин

В понедельник утром Фома отправился в училище.

Тётка Марья подняла его рано. От Солдатской до реального училища путь был неблизкий, а Фома обладал редкой способностью увеличивать любое расстояние примерно вдвое. По дороге встречались собаки, лошади, знакомые мальчишки, незнакомые мальчишки, интересные дворы, телеги, канавы и множество других вещей, которые взрослый человек почему-то не считал уважительной причиной для опоздания.

Поэтому тётка Марья выгнала его из дому с большим запасом времени.

— Иди прямо в училище.

— А куда же ещё?

— Никуда не сворачивай.

— Я и не собирался.

— И с Емелькой Брусничкиным не разговаривай.

Фома ничего не ответил. Последнее требование было явно чрезмерным.

Емельку Брусничкина не любили все матери Солдатской слободы. Отцы тоже не одобряли его, но говорили об этом реже. Емелька был сыном старого Брусничкина, человека, которого чаще всего можно было встретить пьяным, а иногда нельзя было встретить вовсе. Где именно жил Емелька, никто толком не знал. У Брусничкиных была какая-то лачуга в Татарской слободе, но мальчик появлялся там не всегда. Летом он мог ночевать в сарае, на берегу Томи, в лодке или там, где его заставал сон.