Приключения Фомы Пильнякова и Емельяна Брусничкина в Томске и окрестностях

Горшков протянул руку.

— Теперь деньги.

Робинсон достал кошелёк и отсчитал несколько монет.

Горшков пересчитал.

— Мало.

— Ровно столько, сколько договорились.

— За гроб отдельно.

— Я только что дал тебе рубль.

— Это за открыть.

Робинсон посмотрел на него.

— Ты решил брать плату за каждое движение?

— Работа ночная.

Робинсон коротко засмеялся.

— Ты и днём столько не стоишь.

Горшков нахмурился.

Егор до сих пор почти не говорил. Теперь он поднял голову.

— Заплати.

Робинсон повернулся к нему.

— А ты молчи. С тобой я уже рассчитался.

Егор смотрел на него спокойно.

— Не рассчитался.

— Опять?

— За тот раз.

Робинсон некоторое время молчал. Потом вспомнил, о чём речь.

— Это было давно.

— Было.

— И ты всё ещё помнишь?

— Помню.

Робинсон усмехнулся.

— Тогда я правильно сделал, что выгнал тебя.

Егор ничего не ответил.

Но Фома, лежавший в темноте за могилой, вдруг подумал, что лучше бы доктор этого не говорил.

Несколько секунд никто не говорил.

Робинсон первым отвернулся.

— Хватит. Берите тело и идём.

Егор не двинулся.

— За тот раз заплати.

Доктор снова повернулся к нему.

— За какой ещё раз?

— Сам знаешь.

— Я знаю только, что однажды нанял тебя, а ты явился пьяный и испортил работу.

— Я не был пьяный.

Робинсон пожал плечами.

— Значит, трезвый работаешь ещё хуже.

Горшков засмеялся.

Егор посмотрел на него, и тот сразу перестал.

— Ты меня при людях ударил, — сказал Егор.

— Потому что ты полез на меня.

— После того как ты деньги не отдал.

Робинсон помолчал, вспоминая.

— Ах, вот оно что.

Егор ждал.

— И ты помнишь все это столько времени? Зря. Я уже забыл.

Фома услышал, как Емелька рядом очень тихо втянул воздух.

Робинсон достал кошелёк.

— Вот тебе ещё полтинник. И кончим.

Он бросил монету на землю. Егор посмотрел на неё, но не нагнулся.

— Подними.

— Сам поднимешь.

— Я тебе не слуга.

— Сегодня слуга. Я тебе плачу.

Егор стоял неподвижно.

Горшков переступил с ноги на ногу.

— Доктор, ты бы отдал ему...

— Не вмешивайся.

— Я чего. Мне всё равно.

Робинсон подошёл к Егору.

— Подними деньги и бери свой конец носилок.

— Не возьму.

— Тогда уходи.

— Сначала заплати.

— Я заплатил за сегодня. За старые обиды я не плачу.

Егор впервые повысил голос:

— Тогда сейчас заплатишь.

Робинсон ударил его.

Всё произошло так быстро, что Фома не сразу понял, что началась драка.

Егор бросился на доктора. Робинсон оказался сильнее, чем выглядел. Он оттолкнул Егора, тот налетел спиной на край могилы, но удержался на ногах.

Горшков схватил Робинсона за плечо.

— Хватит!

Доктор резко развернулся и ударил его.

Горшков пошатнулся, выругался и полез на Робинсона уже всерьёз. Теперь дрались трое. Фома лежал, не двигаясь.

Вчера они с Егоркой и Емелькой тоже дрались. Егорка стрелял из деревянного пистолета, Емелька махал палкой, убитые вставали и снова вступали в бой.

Здесь никто не смеялся.

Горшков выхватил нож.

— Мефодий! — крикнул Робинсон.

Он успел схватить лежавшую рядом доску от гроба и ударил Горшкова по голове. Горшков упал. Нож выпал из его руки. Егор кинулся на Робинсона.

Доктор встретил его доской. Первый удар пришёлся по плечу. Егор отступил. Второй он перехватил руками.

Несколько мгновений они боролись за доску. Робинсон вырвал её и замахнулся снова. Егор отступил ещё на шаг. Его нога коснулась ножа Горшкова. Он нагнулся. Фома понял, что сейчас произойдёт, раньше, чем это произошло.

Он хотел закрыть глаза.

Не успел.

Егор бросился вперёд. Робинсон остановился. На его лице сначала было удивление. Потом он посмотрел вниз. Егор отступил.

Доктор сделал шаг, ещё один, выпустил доску и упал рядом с открытой могилой.

Всё стало тихо.

Фома слышал собственное дыхание.

Емелька вцепился ему в руку так сильно, что было больно.

Егор стоял над доктором.

Потом нагнулся.

Фома надеялся, что Робинсон сейчас встанет.

Доктор не вставал.

Егор выпрямился.

В руке у него был нож.

Несколько минут назад Фома ещё думал, что доктор зря дразнит человека, который помнит старую обиду. Теперь ему хотелось, чтобы Робинсон снова заговорил — пусть ругается, пусть требует денег, пусть называет всех идиотами.

Но Робинсон больше ничего не сказал. Егор посмотрел на Горшкова. Тот лежал без движения. Потом Егор посмотрел вокруг.

Фома прижался лицом к земле.

Теперь он окончательно понял, что книжные разбойники и настоящие — совсем разные люди.

Егор постоял над Робинсоном, потом вытер нож о траву.

Фома перестал дышать.

Ему казалось, что стоит Егору повернуть голову в их сторону — и всё кончено. Емелька лежал рядом совершенно неподвижно. Даже мешок с кошкой больше не пах так сильно, потому что теперь Фома ничего, кроме страха, не замечал.

Егор подошёл к Горшкову.

Мефодий застонал.

Фома почувствовал облегчение. Значит, хотя бы один был жив.

Егор присел рядом.

— Мефодий.

Горшков не ответил.

— Мефодий, вставай.

Тот пошевелился, потрогал голову и снова застонал.

— Что...

— Вставай.

Горшков сел. Некоторое время он смотрел перед собой, ничего не понимая. Потом увидел Робинсона.

— Чё это?

Егор молчал.

Горшков попытался подняться, но снова сел.

— Доктор...

Он посмотрел на Егора.

— Чё с ним?

— Убит.

Горшков протрезвел.

— Кто убил?

Егор посмотрел на него.

— Ты.

Горшков замер.

— Ты его зарезал.

— Врёшь.

— Нож твой.

Горшков посмотрел на свою руку, будто ожидал увидеть нож там. Потом стал шарить вокруг.

Егор указал на траву. Нож лежал возле Робинсона. Горшков пополз к нему, остановился и долго смотрел.

— Не может быть.

— Может.

— Я не помню.

— Потому что по голове получил.

Горшков снова потрогал затылок.

— Я на него с ножом пошёл?

— Пошёл.

— А потом?

— Он тебя доской. Ты упал. Потом встал.

Горшков смотрел на него с ужасом.

— И чё?

Егор не ответил сразу.

— Зарезал.

— Не может быть.

— Я видел.

Горшков перевёл взгляд на Робинсона.

— Я бы не стал.

— Пьяный был.

Мефодий закрыл лицо руками.

Несколько минут он сидел молча.

— Егор...

— Чё?

— Ты никому не скажешь?

Егор усмехнулся.

— А мне зачем?

— Я не хотел.

— Знаю.

— Он меня ударил.

— Видел.

— Я ничего не помню.

— Бывает.

Горшков снова посмотрел на мёртвого доктора.

— Господи...

Егор поднял нож, взял руку Горшкова и вложил его туда.

— Убери.

Горшков попятился от ножа, будто тот мог сам за ним поползти.

— Надо уходить.

— Иди.

Мефодий сделал несколько шагов, остановился.

— Егор.

— Ну?

— Ты точно видел?

— Видел.

— Что я?

— Ты.

Горшков постоял ещё немного.

— Никому.

— Никому.

Мефодий пошёл между могилами. Сначала медленно, потом быстрее. Через несколько минут его шаги стихли.

Егор остался один.

Фома боялся даже поднять глаза.

Егор подошёл к телу Робинсона. Обыскал карманы, забрал кошелёк. Потом взял фонарь.

На мгновение свет скользнул совсем близко от того места, где лежали мальчики.

Емелька стиснул Фомину руку. Фонарь ушёл в сторону.

Егор посмотрел на раскрытый гроб, на свёрток с выкопанным покойником, потом на доктора.

— Вот и полечил, — сказал он.

Он поднял одну из лопат и ушёл. Огонёк фонаря долго мелькал между берёзами. Потом исчез. Мальчики не двигались. Прошла минута. Потом другая.

Фома поднял голову.

— Ушёл?

Емелька прислушался.

— Кажись.

Они ещё немного полежали.

— Бежим, — сказал Фома.

Они вскочили одновременно.

Фома даже не посмотрел на Робинсона. Емелька схватил мешок, и оба бросились между могилами.

Они перелезли через ограду и побежали по дороге к городу. Фома никогда ещё не бегал так быстро.

Он не думал ни о тётке Марье, ни о том, что ночью его могут поймать, ни о школе, ни о Варе. Даже настоящие разбойники Московского тракта теперь казались ему людьми, с которыми можно было договориться.

За спиной оставалось кладбище.

Впереди был Томск.

Но между ними теперь была тайна, которую нельзя было рассказать никому.

Они остановились только тогда, когда кладбища уже не было видно.

Фома согнулся и упёрся руками в колени. Емелька сел прямо на землю. Некоторое время оба только дышали.

— Видел? — спросил наконец Фома.

— Видел.

— Он его ножом.

— Видел.

Они снова замолчали.

До сих пор всё случившееся казалось Фоме чем-то, что осталось там, между могилами. Но теперь он понял, что утром в Томске найдут доктора Робинсона. Потом найдут нож. Потом Горшкова. Начнут спрашивать людей.

А они знают правду.

— Надо сказать, — сказал Фома.

Емелька сразу поднял голову.

— Кому?

— Полиции.

— Ты чего?

— Горшкова повесят.

Фома не знал точно, вешают ли за убийство именно так и именно сейчас, но был уверен, что ничего хорошего с Мефодием не произойдёт.

— А Егор? — спросил Емелька.

Фома промолчал.

— Он узнает, — продолжал Емелька.

Егор действительно производил впечатление человека, который узнаёт такие вещи.

— Мы скажем полиции, — предложил Фома. — А они его поймают.

— А если не поймают?

Фома вспомнил лес, кладбище и нож.

— Поймают.

— А если сначала нас найдёт?

Фома сел рядом. Об этом он не подумал. Емелька говорил тихо:

— Он Горшкова подставил. И доктора убил. Нас ему чего, жалко будет?

Фома ничего не ответил.

Ещё вчера они рассуждали, что полагается делать с предателями разбойничьей шайки. Тогда убийство представлялось простым делом. Человека объявляли предателем, убивали, а потом переходили к следующей главе.

Настоящий убитый доктор Робинсон лежал сейчас возле раскрытой могилы.

— Никому не скажем, — сказал Емелька.

— А Горшков?

Емелька нахмурился.

— Жалко.

— Его за убийцу примут.

— Знаю.

Они долго сидели молча.

Фома вдруг вспомнил вчерашнюю клятву.

— Надо поклясться.

— Мы уже клялись.

— То была разбойничья.

— А эта какая?

Фома подумал.

— Настоящая.

Это слово не понравилось обоим.

Фома достал из кармана огрызок карандаша. Бумаги не было. После некоторого поиска Емелька нашёл кусок старой обёртки, в которую прежде был завёрнут хлеб.

Фома разгладил её на колене.

— Что писать?

Емелька не знал.

Фома написал медленно, стараясь делать буквы крупными:

«Мы, Фома Пильняков и Емельян Брусничкин, клянёмся никому никогда не говорить того, что видели сегодня ночью на Вознесенском кладбище».

Он прочитал.

— Надо ещё, — сказал Емелька.

— Чего?

— Чтоб если скажем, умереть.

Фома посмотрел на него.

— Обязательно?

— Иначе какая клятва?

Фома дописал:

«А если кто скажет, пусть умрёт».

Оставалось подписать.

Фома написал своё имя.

Емелька поставил крест.

— Кровью надо, — сказал Фома.

На этот раз Емелька посмотрел на него без восторга.

— Зачем?

— Настоящие клятвы кровью подписывают.

— Кто сказал?

— В книгах.

Емелька вздохнул.

Фома достал маленький ножик. Большого ножа у него больше не было после воскресной торговли билетами. Он слегка уколол палец.

Было больнее, чем ожидалось.

— Давай ты.

— Сам начал.

Фома выдавил каплю крови и размазал возле имени.

Емелька сделал то же самое возле своего креста.

Теперь бумага выглядела достаточно страшно.

Они сложили её несколько раз и спрятали под камнем у дороги.

— Всё, — сказал Фома.

— Всё.

Они поднялись.

До города оставалось ещё идти, а потом Фоме предстояло незаметно попасть домой. Но теперь обычные неприятности казались почти приятными. Пусть тётка Марья поймает. Пусть Сидорка донесёт. Пусть учитель оставит после уроков хоть на целый день.

Главное, чтобы нигде не появился Остяк Егор.

Они прошли несколько шагов.

Емелька вдруг остановился.

— Фомка.

— Чего?

— Кошка.

Фома тоже остановился.

Они посмотрели друг на друга.

Мешка ни у одного не было.

— Ты её не взял?

— Я думал, ты взял.

— Она твоя.

— Не моя. Я её нашёл.

Фома посмотрел назад.

Где-то далеко в темноте находилось Вознесенское кладбище. Там лежал доктор Робинсон, стоял раскрытый гроб и возле какой-нибудь могилы остался мешок с дохлой кошкой.

— Вернёмся? — спросил Емелька.

Фома долго смотрел в ту сторону.

— Нет.

— А бородавки?

Фома посмотрел на руки.

— Пусть будут.

Они пошли дальше.

Ночью Фома Пильняков отправился на кладбище, чтобы избавиться от бородавок. Вернулся он с теми же бородавками, без кошки и с тайной об убийстве.

Это был не самый удачный способ лечения.

Глава 6. Тайна доктора Робинсона

Фома добрался домой перед рассветом.

Влезть обратно через окно оказалось труднее, чем выбраться. Ночью, уходя на кладбище, он был разбойничьим атаманом и двигался бесшумно. Теперь он устал, хотел спать и два раза задел ногой стену.

В комнате Сидор перевернулся на другой бок. Фома замер. Сидор что-то пробормотал и затих.

Фома разделся и лёг.

Спать он не мог.

Стоило закрыть глаза, как появлялось кладбище. Фонарь. Раскрытая могила. Робинсон, который говорил Егору, чтобы тот поднял деньги. Потом нож.

Фома открывал глаза.

Комната была знакомая. Рядом спал Сидор. За стеной иногда кашляла тётка Марья. За окном начинало светать.

Фома снова закрывал глаза. Робинсон падал возле могилы. Так продолжалось до утра.

Проснулся Фома оттого, что тётка Марья трясла его за плечо.

— Вставай.

Фома открыл глаза.

— Я не пойду.

— Куда?

Он сразу проснулся окончательно.

— Никуда.

—Вставай, в школу пора.

Фома сел.

Тётка Марья посмотрела на него внимательнее.

— Ты чего бледный?

— Спать хочу.

— Ночью надо спать.

Фома ничего не ответил.

За завтраком он почти не ел. Сидор это заметил.

— Ты заболел?

— Нет.

— А чего не ешь?

— Не хочу.

— Ты всегда хочешь.

Фома посмотрел на него так, что Сидор решил заняться собственной кашей. Тётка Марья вышла во двор. Через минуту оттуда послышались голоса. Потом ещё один.

Потом тётка вернулась.

— Господи помилуй.

Фома сразу понял. Ложка остановилась у него в руке.

— Чего? — спросил Сидорка.

— Робинсона убили.

Фома уронил ложку.

Она ударилась о миску.

Тётка Марья посмотрела на него.

— Ты чего?

— Горячо.

Каша была почти холодная.

Сидорка посмотрел сначала на кашу, потом на Фому.

— Где убили? — спросил он.

— На Вознесенском кладбище. Ночью.

Фома опустил глаза.

— А чего он там делал? — спросил Сидор.

— Могилу какую-то раскопали. Говорят, покойника вытащили. Робинсон там лежит зарезанный.

В комнату вошла соседка, даже не постучав.

— Марья! Слыхала?

— Только что.

— Горшкова нож нашли!

Фома почувствовал, что теперь ему действительно стало жарко.

— Какого Горшкова? — спросила тётка.

— Мефодия. Который у пристани всё ошивается.

— Пьяницу?

— Его самого.

Соседка была счастлива тем особенным счастьем, которое иногда испытывают люди, когда случилось большое несчастье, но не с ними.

— Говорят, нож его возле самого доктора. И кровь кругом. Народ уже туда идёт.

— Нашли Горшкова?

— Ищут.

Сидор вскочил.

— Я тоже пойду!

— Сядь, — сказала тётка Марья.

Сидор сел.

Фома подумал, что никогда в жизни не хотел так сильно уйти в училище.

Но тётка Марья сказала:

— Сегодня, поди, половина города туда сбежится.

Соседка кивнула.

— Уже бегут. И мальчишки все.

Фома понял, что в училище тоже будут говорить только об убийстве.

— Робинсон-то вредный был, — продолжала соседка. — Царство ему небесное. Со всеми ругался.

— Вредный, — согласилась тётка Марья. — Зато врач хороший.

— Хороший. Моему зятю ногу вылечил.

— А Прохорову руку спас.

— Спас. Потом Прохоров его ещё месяц ругал.

— За что?

— Робинсон его первый обругал.

Обе женщины помолчали.

— Жалко всё равно, — сказала тётка Марья.

— Конечно жалко. Молодой ещё. Ну и что, что еврей.

Фома смотрел в миску.

Ещё вчера доктор Робинсон был живым человеком, которого в Томске кто-то любил, кто-то терпеть не мог, а кто-то звал, когда становилось совсем плохо. Сегодня он уже превращался в историю, которую рассказывали соседи.

— А кто убил? — спросил Сидорка.

— Если нож Горшкова, значит, Горшков, — сказала соседка.

Фома поднял голову. Он хотел сказать: «Нет». Слово уже почти появилось. Потом он вспомнил Егора на кладбище и промолчал.

Сидор снова посмотрел на него.

— Ты чего такой?

— Какой?

— Странный.

— Сам ты странный.

Это прозвучало достаточно обычно, и Сидор успокоился.

Через некоторое время Фома взял книги и вышел.

На улице убийство уже знали все. У ворот разговаривали женщины. Возле лавки стояли мужчины. Двое мальчишек бежали в сторону Иркутского тракта.

— Робинсона зарезали!

— На кладбище!

— Горшков!

Каждый следующий человек знал немного больше предыдущего. Один уже знал, что Горшков убил доктора из-за денег. Другой — что они вместе грабили могилы. Третий утверждал, что Робинсон занимался колдовством, что типично для евреев, и потому ходил ночью за мертвецами.

К тому времени, когда Фома дошёл до конца улицы, доктор Робинсон успел быть убит из-за денег, науки, мести, женщины и нечистой силы. Только Фома знал, как всё произошло на самом деле. Он впервые обнаружил, что знать правду бывает гораздо тяжелее, чем не знать её.

Фома сначала пошёл в сторону училища.

Он прошёл один квартал, потом второй. На каждом углу говорили о Робинсоне. Чем дальше он шёл, тем труднее становилось делать вид, что самое интересное место в Томске сейчас находится на Магистратской улице.

Возле перекрёстка мимо пробежали трое мальчишек.

— Фомка! Ты куда?

— В училище.

— Дурак! Горшкова поймали!

Фома остановился.

— Где?

— На кладбище ведут!

Мальчишки побежали дальше. Фома посмотрел в сторону училища. Потом в сторону Иркутского тракта. Решение заняло немного времени.

Когда он добрался до Вознесенского кладбища, там уже стояла толпа.

Люди толкались возле ограды, спорили, пересказывали друг другу подробности. Городовой никого не пускал к могиле, но это не мешало каждому второму утверждать, что он уже всё видел.

— Прямо в сердце.

— Не в сердце, а под ребро.

— Нож Горшкова.

— Откуда знаешь?

— Все знают.

Фома протиснулся вперёд.

Днём кладбище выглядело совсем иначе. Берёзы были обыкновенными берёзами. Кресты стояли спокойно. Никакой нечистой силы не было.

От этого становилось ещё хуже.

Фома увидел свежую могилу.

Гроб уже закрыли. Выкопанного покойника, должно быть, вернули обратно. Неподалёку несколько человек осматривали землю.

Робинсона не было.

Осталось только тёмное пятно возле могилы.

Фома отвернулся.

— Вот он!

Толпа зашевелилась.

По дороге вели Мефодия Горшкова.

Рядом шёл городовой. Горшкова никто не держал. Он и без того едва передвигал ноги.

Фома сначала подумал, что тот опять пьян. Потом увидел его лицо.

Мефодий был трезвый.

— Где нашли? — закричал кто-то.

— В овраге спал!

— Бежать хотел!

— Никуда он не бежал, там и валялся!

Горшков смотрел перед собой и ничего не отвечал.

Кто-то в толпе сказал:

— Убийца.

Мефодий вздрогнул.

Его подвели ближе.

— Нож твой? — спросил человек в форменной фуражке.

Фома не знал, кто он такой, но все вокруг сразу замолчали.

На платке лежал нож.

Горшков посмотрел на него.

— Мой.

По толпе прошёл шум.

— Вот!

— Чего ещё искать!

— Тихо! — крикнул городовой.

Человек в фуражке спросил:

— Как он оказался здесь?

— Не знаю.

— Вчера с доктором Робинсоном был?

Горшков опустил голову.

— Был.

Шум стал громче.

— Зачем?

— Работа была.

— Какая?

Горшков молчал.

— Могилу раскапывали?

— Раскапывали.

Теперь даже самые сомневавшиеся в толпе были удовлетворены.

Фома чувствовал, что ему трудно дышать.

И тут люди снова расступились.

Фома увидел Егора. Он шёл спокойно. На нём была та же одежда, что ночью. Только теперь при дневном свете Егор выглядел совсем обыкновенным человеком.

Фома быстро отступил за спины взрослых.

Егор подошёл.

— Ты был с ними? — спросил человек в фуражке.

— Был.

— Рассказывай.

Егор посмотрел на Горшкова. Мефодий поднял голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом Егор начал говорить.

Он рассказал, как доктор нанял их выкопать тело. Как после работы Горшков потребовал ещё денег. Как Робинсон отказался. Как они стали ругаться.

Всё это было правдой.

Фома слушал и ждал.

Потом правда кончилась.

— Мефодий нож достал, — сказал Егор.

Горшков побледнел.

— Я?

— Ты.

— Не помню.

— Пьяный был.

— Дальше, — сказал человек в фуражке.

— Доктор доску схватил. Мефодия по голове ударил. Тот упал. Потом поднялся и ножом его.

В толпе кто-то охнул.

Фома смотрел на Егора.

Тот говорил без спешки. Не путался. Не отводил глаз. Иногда останавливался, чтобы вспомнить подробность.

Фома знал, что каждая подробность ложная. И от этого рассказ звучал ещё убедительнее.

— А ты что делал? — спросили Егора.

— Испугался.

— Почему сразу в полицию не сообщил?

Егор пожал плечами.

— Боялся.

Это тоже прозвучало убедительно.

Горшков смотрел на него.

— Егор.

— Чего?

— Я правда его?

Егор помолчал.

— Правда.

— Сам видел?

— Сам.

Горшков закрыл лицо руками.

— Господи...

Фома почувствовал, что сейчас закричит. Он протиснулся назад. Кто-то наступил ему на ногу. Кто-то выругался. Фома ничего не заметил.

За спиной продолжали расспрашивать Егора.

— Погодите! — сказал вдруг Горшков.

Фома остановился.

— Чего? — спросил человек в фуражке.

— Он меня доской ударил?

— Ударил, — ответил Егор.

— А потом я встал?

— Встал.

Горшков долго молчал.

— Ничего не помню.

— Потому и не помнишь.

Мефодий опустил голову.

— Значит, я.

— Убили еврейчика, - заголосила какая-то баба, - алкаш убил.

Его увели.

Толпа двинулась следом.

Теперь дело было почти раскрыто. Был мёртвый доктор. Был нож. Был хозяин ножа. Был свидетель. Сам хозяин ножа тоже уже почти соглашался, что убийца он.

Только два мальчика в Томске знали, что всё это неправда. Фома дождался, пока Егор отвернётся, и пошёл прочь. Он почти дошёл до ограды, когда увидел в траве что-то знакомое. Из-за могильного холмика торчал край старого мешка.

Фома остановился.

Кошка.

Он сразу пошёл быстрее.

Теперь на кладбище оставалась ещё одна вещь, которая могла рассказать о прошлой ночи. К счастью, дохлых кошек допрашивать пока никто не умел.

Емельку Фома нашёл только после полудня возле Томи.

Тот сидел под перевёрнутой лодкой, куда забирался в дождь и когда не хотел, чтобы его нашли. Увидев Фому, он сразу спросил:

— Поймали?

— Горшкова.

Емелька кивнул.

— Я слышал.

Фома сел рядом.

— Егор всё рассказал.

— Чего?

— Будто Горшков доктора убил.

Емелька посмотрел на него.

— А Горшков?

— Не помнит. Думает, может, и правда он.

Они помолчали.

По реке шла лодка. На другом берегу стоял лес. Вчера он казался им подходящим местом для разбойников. Сегодня Фома на него почти не смотрел.

— Надо сказать, — произнёс он.

Емелька сразу покачал головой.

— Мы же поклялись.

Фома взял щепку и стал ломать её на кусочки.

— Горшкова посадят.

— Посадят.

— А потом судить будут. Могут на каторгу отправить.