Полная версия
К тому времени, когда лёгкие были готовы, кухня наполнилась запахами. Пахло варёным мясом, луком, печенью, лавровым листом из-под сердца, мозгами (их Элиас уже отварил для другого блюда). Все эти запахи смешивались в тяжёлый, плотный, почти осязаемый дух. Не привычный эшфордский дух чеснока и горелого жира, а что-то новое. Что-то, от чего текли слюнки даже у тех, кто не понимал, чем пахнет.
Гуннар несколько раз заглядывал на кухню. Корделия гнала его в залу, но старик возвращался, как привязанный.
— Ну чего? — спрашивал он жалобно. — Готово? Дайте хоть корочкой помакать.
— Скоро, старина, — пообещал Элиас. — Потерпи.
Наконец он извлёк варёные лёгкие из кастрюли. Они были плотными, серовато-белыми, совсем не похожими на ту пузырчатую губку, что он бланшировал утром. Он нарезал их на мелкие куски и снова взялся за ступку.
— А теперь смотри, — сказал он Корделии. — Это и есть секрет.
Он начал толочь лёгкие в ступке, постепенно добавляя туда остывшую печёночную массу. Две субстанции — мясная и ливерная — соединялись, создавая нечто новое. Но это ещё не было паштетом. Это было грубое, волокнистое месиво.
— А теперь, — Элиас выпрямился и потянулся к горшочку, стоявшему на краю стола, — самое важное. Костное желе.
Он ещё вчера, предвидя сделку с Грегором, замочил телячьи кости в холодной воде. А сегодня утром, пока Корделия разводила огонь, поставил их вариться в отдельном котелке. И вот теперь, процедив через старую простыню, он получил почти прозрачный, чуть желтоватый бульон, который на холоде загустел до состояния холодца.
— Костный желатин, — сказал он. — Это коллаген, Корделия. Белок, который содержится в костях, хрящах и коже. Когда он остывает, он превращает жидкость в желе. А если его взбить...
Он переложил печёночно-лёгочную массу в глубокую миску, добавил туда три ложки холодного костного желе и начал взбивать. Не просто мешать — взбивать. Деревянной ложкой, с силой, быстро, как будто сбивал масло. Рука двигалась ритмично, без устали. Прошла минута, вторая, третья. Элиас продолжал взбивать.
И постепенно масса начала меняться.
Она становилась светлее. Из тёмно-рубиновой превращалась в нежно-розовую. Её текстура менялась: из плотной, пастообразной она становилась воздушной, лёгкой, пузырчатой. Элиас не останавливался. Его лицо раскраснелось от усилий, на лбу выступили капли пота, но он продолжал взбивать — и Корделия видела, как масса в миске поднимается, увеличивается в объёме, насыщается воздухом.
— Что... что ты с ней делаешь? — прошептала она, не в силах оторвать взгляд.
— Я делаю эспуму, — ответил он сквозь зубы. — Пену. Воздушный паштет. Желатин связывает воду и жир, а механическое взбивание насыщает смесь пузырьками воздуха. Желатин застывает вокруг этих пузырьков и держит форму. Это тот же принцип, что в моём мире используется с желатиновыми пенами или взбитыми муссами. Только вместо миксера у меня руки, а вместо желатиновых листов — костный холодец.
Он взбивал ещё несколько минут, пока масса не стала похожа на розовое облако — лёгкое, воздушное, дышащее. Затем он накрыл миску тканью и поставил в холодную кладовку.
— Пусть постоит час, — сказал он, вытирая пот со лба. — Желе должно схватиться. Тогда получится мусс. Нежный, воздушный, тающий во рту.
Корделия стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на миску, которую он только что убрал в кладовку. Потом перевела взгляд на его руки. На его лицо. На его глаза, всё ещё горевшие азартом.
— Ты только что, — сказала она медленно, — превратил собачью еду в... это. — Она не нашла подходящего слова. — Ты взял то, что даже нищие не берут, и сделал из этого нечто... нечто прекрасное.
— Это просто паштет, — сказал Элиас, пожимая плечами, но видно было, что он доволен.
— Нет, — возразила она. — Это не просто паштет. Это... — Она запнулась. — Я не знаю, что это. Но это не просто паштет.
Она подошла ближе. Между ними оставалось не больше фута. Корделия чувствовала запах его пота, смешанный с запахом печени, лука и трав. Странное сочетание, но оно не отталкивало. Напротив. Оно притягивало.
— Элиас, — сказала она. Имя прозвучало непривычно. Она редко называла его по имени. Чаще — «чужеземец» или «повар», а в последние дни — просто «Винтер». Но сейчас она сказала «Элиас», и слово повисло между ними, как обещание.
— Что? — спросил он, глядя на неё сверху вниз.
— Я... — Она не знала, что сказать. Не знала, как облечь в слова то, что чувствовала. Восхищение? Страх? Желание? Всё вместе? — Ты опасный человек, Винтер. Ты приходишь из ниоткуда, ты делаешь из гнили золото, ты заставляешь людей плакать над луком и платить серебро за потроха. Ты меняешь всё, к чему прикасаешься. И я не знаю, кто ты — демон, святой или просто...
— Повар? — подсказал он.
— Я хотела сказать «безумец», — усмехнулась она. — Но, возможно, и повар.
Она сделала ещё шаг. Теперь между ними почти не осталось расстояния. Корделия могла разглядеть крошечный шрам у него над бровью, морщинки в уголках глаз, щетину на подбородке.
— Я никогда не видела ничего подобного, — сказала она тихо. — Ты творишь чудеса, Элиас. Из мусора. Из отбросов. Из того, что все считают бесполезным. И я... — Голос её дрогнул. — Я боюсь.
— Чего?
— Себя. — Она опустила глаза. — Того, что я чувствую, когда смотрю на тебя. Того, что происходит с моим трактиром. С моей жизнью. Всё было просто, понимаешь? Просто и плохо, но понятно. Я знала, чего ждать от каждого дня. А теперь... Теперь всё изменилось.
Элиас молчал. Он смотрел на неё и видел не просто хозяйку трактира. Он видел усталую, измотанную женщину, которая всю жизнь боролась в одиночку. Внебрачную дочь аристократа, которая стыдилась своего происхождения и одновременно цеплялась за него, как за оправдание собственной дерзости. Женщину, которая привыкла выживать, а теперь, впервые за долгие годы, получила шанс жить.
— Перемены — это страшно, — сказал он наконец. — Но это не значит, что они плохи.
— Я знаю, — кивнула она. — Просто я не привыкла к хорошему.
Повисла пауза. Тишина, в которой было слышно, как Гуннар возится в зале, как трещат дрова в очаге, как тихо булькает бульон в котелке.
— Через час паштет будет готов, — сказал Элиас. — Если хочешь, ты попробуешь его первой. Ещё до того, как его попробует Гуннар. До того, как его попробует Грегор Топор и весь остальной Эшфорд.
— Ядовитые отбросы, из которых ты приготовил корм для богов? — Она слабо улыбнулась. — Почту за честь, чужеземец.
— Это не ядовитые отбросы, — возразил он. — Это печень, сердце и лёгкие. Органы. Самая питательная часть туши. Просто люди здесь не умеют их готовить. А я умею.
— Ты много чего умеешь, — сказала Корделия. И, прежде чем успела передумать, привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Быстро, легко, почти целомудренно. Но достаточно для того, чтобы оба замерли.
Элиас посмотрел на неё с удивлением. Корделия отступила на шаг, краснея так, что веснушки на носу стали почти незаметны.
— Это за паштет, — сказала она, глядя в сторону. — Если он будет так же хорош, как твоя утка, я, возможно, поцелую тебя ещё раз.
— А если он будет лучше? — спросил Элиас, и уголки его губ дрогнули.
— Тогда я поцелую тебя в губы, — выпалила Корделия и, прежде чем он успел что-то ответить, вылетела из кухни, хлопнув дверью.
Элиас остался один. Он постоял мгновение, глядя на дверь, за которой скрылась хозяйка, затем перевёл взгляд на миску с остывающим паштетом.
— Значит, поцелуй в губы, — пробормотал он. — Что ж. Придётся постараться.
Он взял «Сковороду» и принялся нарезать отварное сердце тонкими, почти прозрачными ломтиками. На сегодняшний вечер у него были большие планы. Паштет из лёгких и печени. Сердце под хреновым соусом. Мозги в сухарях. И, может быть, если хватит времени, колбаса из требухи.
Всё из отбросов. Всё из того, что в Эшфорде бросали собакам.
А вечером, когда в «Гнилую бочку» набьются голодные портовые грузчики и матросы, они попробуют еду, которую не стыдно было бы подать и за королевским столом. И тогда даже Грегор Топор поймёт: он заключил сделку не с поваром.
Он заключил сделку с человеком, который умеет превращать мусор в золото.
И где-то на другом конце Эшфорда, в своей лавке, Харальд затачивал тесак и думал о том, что слухи о странных блюдах в «Гнилой бочке» становятся всё громче. А младший брат Корделии, Рыжий Гарри, впервые с того дня, как его ранили, попросил принести ему еды. И Берта, старуха-уборщица, шёпотом пересказывала соседкам, что в трактире у реки творится что-то неладное. Что чужеземец варит зелья из костей и взбивает пену из потрохов.
И во всём Эшфорде, от портовых доков до гильдейских собраний, зрело предчувствие. Предчувствие того, что весь мир меняется.
Глава 10. Вкус детства Корделии
Утро после первой ночи паштета выдалось душным и серым, словно небо над Эшфордом затянули грязной марлей. В общей зале «Гнилой бочки» пахло дымом вчерашнего очага, чесноком и — если принюхаться — тонким печёночным духом, который до сих пор витал в воздухе, напоминая о вчерашней подаче. Гуннар, похрапывая, спал лицом на дальнем столе, сжимая в кулаке пустую кружку. Рыжий Гарри, уже способный ковылять без посторонней помощи, сидел на лавке у стены и сосредоточенно выскребал пальцем остатки паштета из глиняной миски.
Элиас стоял на кухне и медленно, почти медитативно протирал тряпкой чугунную сковороду. Маслянистая поверхность блестела в свете масляной лампы, как чёрное зеркало. Рана в боку почти не напоминала о себе — только если резко повернуться. За три с лишним недели он привык к вони Эшфорда, как привыкают к шуму водопада. Она стала фоном, на котором его собственные запахи — жареного лука, розмарина, костного бульона, карамели — звучали особенно отчётливо.
Корделия вошла в кухню с охапкой дров и с грохотом свалила их в ящик у очага. Она была без чепца, рыжеватые волосы выбились из-под косынки и прилипли к влажному лбу. На щеке — полоска муки. Вид у неё был усталый, но не измученный — как у человека, который наконец-то видит смысл в своей усталости.
— Паштет, — сказала она вместо приветствия. Голос звучал хрипло со сна, но довольно. — Тот купец, что приходил вчера под вечер, вернётся сегодня. Сказал, возьмёт три порции для своих гребцов. Три! Ты понимаешь, что это значит?
— Это значит, что к вечеру нам понадобится больше паштета, — отозвался Элиас, не оборачиваясь. — Лёгкие ещё остались? И печень?
— Лёгких — полкорзины. Печени — четыре штуки. Харальд вчера прислал нового мальчишку, тот сказал, что на бойне забили старую корову, так что сегодня будут мозги и язык. — Она помолчала. — Язык... Гуннар говорит, раньше языки выбрасывали собакам. А теперь их ждут, как королевского угощения. Ты перевернул мир, чужеземец.
— Я просто умею готовить. Мир перевернулся сам, когда увидел, что еда может быть не только топливом.
Корделия хмыкнула, шагнула ближе и встала рядом, глядя на сковороду в его руках.
— Я хотела... — начала она и замолчала.
Элиас поднял глаза. Корделия смотрела не на него, а куда-то в сторону, словно разглядывала пучки розмарина под потолком. Веснушки на её носу казались темнее обычного — то ли от света, то ли от прилившей к лицу крови.
— Я хотела сказать, — снова начала она, — что вчера, когда я попробовала паштет... Я вспомнила кое-что. Запах. Из детства. Не из трактира — из другого места. Я не могла понять, откуда, но запах был знакомый. Как будто я...
Дверь в общую залу скрипнула. Тяжёлая, дубовая, с ржавыми петлями — её звук невозможно было спутать ни с чем.
Корделия резко обернулась, и лицо её изменилось. Ушло что-то — то ли нежность, то ли уязвимость, которую она только начала приоткрывать. Вместо них вернулась привычная маска цепкой хозяйки: брови сдвинуты, подбородок вздёрнут.
— Кого там принесло в такую рань? — буркнула она скорее себе, чем Элиасу, и вышла в залу.
Элиас отложил сковороду, вытер руки о передник и шагнул к дверному проёму, чтобы видеть.
В дверях трактира стоял старик. Нет — не старик. Человек в возрасте, но держался он так, как держатся люди, привыкшие к выправке. Одет в тёмный шерстяной плащ, добротный, но не новый, потёртый на плечах и подоле. Сапоги — кожаные, стоптанные, но хорошей работы. На поясе — короткий кинжал в простых ножнах, не оружие бандита, а знак статуса слуги высокого дома. Лицо узкое, с глубокими складками от носа к уголкам рта. Волосы седые, аккуратно зачёсанные назад. Глаза светло-серые, холодноватые, оценивающие.
Он оглядел трактир — закопчённые балки, грубые столы, спящего Гуннара — с выражением, которое Элиас хорошо знал. Так смотрят люди, привыкшие к лучшему, но вынужденные спуститься в худшее. Не брезгливость. Скорее — профессиональная оценка расстояния между мирами.
— Корделия Грей, — произнёс он. Это был не вопрос.
Корделия стояла за стойкой. Элиас видел её профиль — напряжённую линию челюсти, сжатые губы. Пальцы её правой руки побелели на краю столешницы.
— Эдмунд, — выдохнула она. Голос прозвучал глухо, словно она говорила сквозь зубы. — Эдмунд из дома Греев.
— Бывший камердинер его светлости герцога Грея, — поправил старик с лёгким, едва заметным поклоном. — Ныне — просто Эдмунд. Я принёс весть, госпожа Корделия. И прошу позволения присесть. Дорога из поместья заняла три дня, и мои старые кости требуют отдыха и подкрепления.
Гуннар за дальним столом зашевелился, поднял голову и уставился на гостя мутными со сна глазами. Рыжий Гарри замер с миской в руках и переводил взгляд с сестры на старика. В зале повисла тишина — та самая, которая бывает перед тем, как что-то сломается.
— Садись, — бросила Корделия. Голос её звучал сдавленно, но твёрдо. — Гарри, подай скамью. Гуннар, принеси воды.
Старик по имени Эдмунд степенно прошёл к ближайшему столу, отстегнул плащ и аккуратно сложил его на лавке, после чего сел. Движения его были размеренными, экономными — школа многолетней службы. Он положил руки перед собой на столешницу ладонями вниз — жилистые, старческие, но не крестьянские руки. Такие руки всю жизнь носили подносы с серебром, а не таскали мешки.
Корделия осталась за стойкой. Она не двигалась к нему навстречу, и это было красноречивее любых слов.
Элиас наблюдал. Он видел, как изменилась Корделия за несколько секунд. Исчезла женщина, которая минуту назад с гордостью говорила о купце и его трёх порциях паштета. Вместо неё стоял кто-то другой — более юный, более уязвимый и одновременно более жёсткий. Дочь герцога, которую никогда не признавали. Плебейка, которая выросла в этом трактире.
— Весть? — переспросила она, и в голосе её мелькнуло что-то, чего Элиас раньше не слышал. Страх? Надежда? Сложная смесь того и другого. — Какую весть может принести слуга дома Греев внебрачной дочери, которую этот дом забыл ещё до её рождения?
Эдмунд вздохнул. Вздох был тяжёлым, как у человека, который три дня ехал верхом с камнем на сердце.
— Ваш единокровный брат, Генри Грей, старший сын его светлости, — произнёс он медленно, — скончался девять дней назад. Упал с лошади во время охоты. Шея сломана. Лекари ничего не смогли сделать. — Он сделал паузу. — Герцог остался без наследника.
Тишина в зале стала абсолютной. Даже Гуннар, вернувшийся с кружкой воды, замер на полпути.
Корделия не шевельнулась. Только пальцы на столешнице сжались ещё сильнее.
— Мне жаль, — сказала она наконец. Голос был ровным, но Элиас слышал в нём натянутую струну. — Генри был хорошим человеком. Я видела его однажды, очень давно. Он не был виноват в том, кем я родилась.
— Никто не был виноват, госпожа, — мягко сказал Эдмунд. — Но его светлость... герцог поручил мне передать вам кое-что. Он велел напомнить вам, что, несмотря на смерть законного наследника, ваше положение остаётся неизменным. Вы — внебрачная дочь, рождённая от простолюдинки. Фамилия Грей, которую ваша мать взяла для вас, была дана из милости и не несёт никаких прав. Герцог не намерен пересматривать этот вопрос.
Корделия коротко, безрадостно рассмеялась.
— Так он послал тебя через полстраны, чтобы сообщить мне, что ничего не изменилось? — Она покачала головой. — Мог бы поберечь твои старые кости, Эдмунд. Я никогда и не ждала ничего иного.
— Герцог — человек чести, — ответил Эдмунд с лёгкой натянутостью в голосе. — Он счёл необходимым уведомить вас самолично, чтобы вы не питали ложных надежд. — Помолчал. — И, признаюсь, я вызвался ехать добровольно. У меня были свои причины повидать вас.
Какая-то тень пробежала по лицу Корделии. Элиас, всё ещё стоящий в дверном проёме кухни, увидел, как смягчилась линия её губ.
— Ты помнишь меня, — сказала она тихо. — С тех пор.
— Я помню вас, — подтвердил Эдмунд. — Мне довелось держать вас на руках, когда вам было два дня от роду. Ваша мать была добра ко мне, когда я приезжал в Эшфорд с поручениями. — Он отвёл взгляд. — Я скорблю вместе с вами, госпожа. И я скорблю отдельно — по молодому господину Генри. Он был хорошим юношей.
Повисла пауза. Гуннар наконец поставил кружку с водой перед гостем и отошёл на цыпочках, понимая, что стал свидетелем чего-то, что не предназначалось для чужих ушей.
Элиас вышел из кухни. Он сделал это намеренно — появился в зале как раз в тот момент, когда тишина стала слишком тяжёлой.
— Корделия, — сказал он спокойно и буднично, словно не слышал ни слова из разговора, — гость с дороги. Ему нужно поесть.
Корделия вздрогнула, обернулась к нему — и на секунду в её карих раскосых глазах мелькнула благодарность пополам с растерянностью.
— Да, — проговорила она, беря себя в руки. — Да, конечно. Элиас, это Эдмунд. Он из дома... он издалека.
— Я понял, — кивнул Элиас. Он повернулся к старику и встретил его изучающий, холодноватый взгляд. — Элиас Винтер, повар этого заведения. Что вы любите, господин Эдмунд? Что согреет вас и напомнит о доме?
Эдмунд моргнул. Вопрос, кажется, застал его врасплох. Он ожидал чего угодно — расспросов, любопытства, возможно, попытки выслужиться перед слугой герцога, — но не этого.
— Я... — Он запнулся. — Признаться, я давно не думал о еде как о чём-то, что может напоминать о доме. В моём возрасте еда — это просто необходимость. Но если вы спрашиваете... — Он прикрыл глаза. — Когда я был мальчишкой и служил на кухне поместья Греев, кухарка готовила суп. Она брала лук и томила его в печи, пока он не становился сладким и тёмным. А потом заливала костным бульоном и ставила обратно в печь. Запах стоял на весь дом. Этот запах... он был запахом безопасности.
Элиас улыбнулся краешком рта.
— Суп из печёного лука, — сказал он. — Будет готов через полчаса. Гуннар, раздуй очаг. Корделия, поможешь мне на кухне.
Он развернулся и ушёл в кухню — не дожидаясь ответа, не оставляя пространства для возражений. Это был сознательный манёвр, и он знал, что Корделия это поняла. Через несколько секунд она вошла следом, и лицо её было бледным, а дыхание — частым.
— Ты слышал? — спросила она шёпотом, встав у разделочного стола.
— Я слышал достаточно, — ответил Элиас, не отрываясь от работы. Он уже доставал лук — пять крупных головок, которые они закупили три дня назад у телеги с юга. — Мне жаль твоего брата.
— Я его почти не знала. — Она говорила быстро, сбивчиво. — Я видела его один раз в жизни. Мне было восемь, мать была ещё жива, мы ходили к поместью, чтобы... чтобы попросить денег. Нас не пустили. Но мальчик — ему тогда было двенадцать — выбежал к воротам и дал мне яблоко. Одно яблоко. Оно было красным и блестящим, как в сказке. Я его не съела. Я положила его под подушку и нюхала, пока оно не сморщилось. — Она замолчала, сглотнула. — А теперь скажи мне, что ты задумал.
— Я? — Элиас разрезал первую луковицу пополам. — Я задумал приготовить суп.
— Элиас.
— Корделия.
Она шагнула ближе и схватила его за локоть.
— Ты не просто так вышел. Ты слышал каждое слово. И ты специально спросил его про еду, про дом. Зачем?
Элиас отложил нож и повернулся к ней.
— Потому что этот человек — связующее звено, — сказал он тихо. — Между тобой и твоим прошлым. Между твоим настоящим и твоей кровью. Ты дочь герцога, Корделия, нравится тебе это или нет. И этот старик — единственный в этой комнате, кто держал тебя на руках, когда тебе было два дня от роду. Ты понимаешь, что это значит?
— Это значит, что он — слуга человека, который вышвырнул мою мать и сделал вид, что меня не существует, — отрезала она.
— Это с одной стороны. — Элиас взял вторую луковицу. Лезвие «Сковороды судьбы» разрезало её надвое с тихим хрустом. — С другой стороны, он здесь. Добровольно. Он три дня скакал, чтобы повидать тебя. Он помнит твою мать. Он скорбит о твоём брате вместе с тобой. И он проголодался. — Элиас выдержал паузу. — Еда — это не топливо, Корделия. Ты уже знаешь это. Еда — это память. И если я приготовлю ему суп, который пахнет так же, как в поместье, где он служил мальчишкой, — этот запах сделает с ним то, что не смогут сделать никакие слова. Он вспомнит. Он смягчится. И, возможно, расскажет тебе то, чего герцог не велел.
Корделия смотрела на него во все глаза. Карие раскосые глаза — те самые, которые она унаследовала от отца-аристократа, — расширились.
— Ты хочешь использовать еду как оружие, — медленно произнесла она.
— Я хочу использовать еду как ключ, — поправил он. — А оружие или нет — решать тебе.
Она молчала. Потом выпустила его локоть, взяла с полки ступку и принялась толочь чеснок с солью — просто чтобы занять руки.
— Готовь, — сказала она наконец. — Я буду смотреть.
---
Лук.
Великий и недооценённый лук. В Нью-Йорке Элиас готовил луковый суп для мишленовских инспекторов. Там рецепт требовал говяжьего бульона двойной выварки, тимьяна, белого вина и грюйера. Грюйер в Эшфорде приходилось заменять старой козьей брынзой, которую Корделия выменяла у молочника за остатки вчерашнего хлеба. Белое вино отсутствовало как класс. Тимьян рос во дворе.
Но лук — лук был тем же самым.
Элиас взял пять крупных луковиц. Разрезал каждую пополам, затем — тонкими полукольцами. Лезвие «Сковороды судьбы» ходило вверх-вниз с мерным стуком, оставляя на разделочной доске полупрозрачные горы луковых перьев. Глаза защипало, но это была привычная, почти родная боль.
— Почему печёный, а не жареный? — спросила Корделия, не прекращая толочь чеснок.
— Потому что старик сказал: «томила в печи». Не жарила в масле, не варила в котле — томила в печи. Это значит, медленное тепло, никакой спешки. Лук становится сладким сам по себе, без добавок. Карамелизация.
— Ты уже говорил это слово. Оно всё ещё звучит как заклинание.
— Это химия. — Элиас собрал нарезанный лук в широкую глиняную миску, добавил каплю вытопленного бараньего жира — совсем чуть-чуть, чтобы не перебить вкус, — и перемешал. — Сахара, которые есть в луке, распадаются при нагревании и образуют сотни новых соединений. Вкус становится сложнее, глубже. Сладость — не как у мёда, а как у карамели. Это наука. И магия. Одно не отменяет другого.
Корделия покачала головой, но ничего не сказала.
Очаг уже набрал нужный жар. Гуннар, наученный опытом, раздул угли именно до того состояния, какое требовал Элиас: не ревущее пламя, а ровный, глубокий жар. Элиас взял тяжёлый глиняный горшок с толстыми стенками — из тех, что стояли в кладовой и годами не использовались, — и выложил в него лук. Горшок он поставил прямо в угли, сдвинув их так, чтобы жар охватывал его со всех сторон, но не касался открытым пламенем. Сверху накрыл перевёрнутой глиняной миской покрупнее.
Раздалось тихое шипение. Из-под миски потянуло — сначала резко, потом всё слаще и мягче.
— Теперь мы будем ждать, — сказал Элиас. — Лук нельзя торопить. Ему нужно время, чтобы отдать горечь и раскрыть сладость. В печи он будет томиться, а не жариться. Это важно.
Корделия подошла ближе. Она стояла у него за плечом, и он чувствовал её присутствие — не столько физически, сколько эмоционально. Напряжение, исходящее от неё, было почти материальным.
— Мой отец, — заговорила она, и голос её звучал глухо, словно из колодца, — герцог Грей. Я никогда не называла его отцом вслух. Мать запрещала. Она говорила, что я должна забыть о нём, что это только причинит боль. Но я всегда знала. Она рассказывала, как он приезжал в Эшфорд двадцать семь лет назад, остановился в лучшей гостинице, и она прислуживала за ужином. Ей было девятнадцать. Он был красив и богат, и она влюбилась. А когда забеременела, он дал ей денег и сказал, чтобы она больше никогда не появлялась. Вся история — в трёх фразах. — Она помолчала. — Но он прислал гребень. Серебряный гребень, когда я родилась. Через Эдмунда. Того самого Эдмунда, который сейчас сидит в моём зале и пьёт воду. Единственный подарок от отца. И я заложила его ради яйца.
