Полная версия
— Хозяйка, — произнёс Грегор. Голос у него был низкий, спокойный, как гул далёкого прибоя. — Принеси пива. И позови своего повара.
Корделия не двинулась с места. Она стояла за стойкой, вцепившись пальцами в край деревянной доски так, что побелели костяшки.
— Доброе утро, мастер Грегор, — сказала она ровно. — Пиво сейчас будет. Но повар занят. Он готовит.
— Готовит, — повторил Грегор, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Готовит. Это хорошо. Это его работа. — Он сделал шаг вперёд. Половица жалобно скрипнула. — Вот и я пришёл поговорить о работе. О моей работе. О том, как твой повар мешает мне её делать.
В этот момент из кухни вышел Элиас. Он был в своём застиранном кителе, с полотенцем через плечо. В руке держал «Сковороду» — не как оружие, а просто по привычке, словно только что оторвался от разделки. Увидев гостей, он остановился. Взглянул на Грегора. Перевёл взгляд на тесак детины. На кожаный мешок щуплого. И обратно на Грегора.
— Мастер Грегор, полагаю? — спросил он, не дожидаясь представления. — Наслышан. Присаживайтесь. Пива? Или, может быть, чего-нибудь перекусить? Сегодня у нас запечённая баранья нога. С розмарином и чесночным соусом.
Детина с тесаком хмыкнул. Щуплый захихикал, но осёкся под взглядом Грегора.
— Баранья нога, — повторил Грегор. — С розмарином. И с соусом. — Он говорил медленно, словно переводил с иностранного языка. — А скажи-ка мне, повар... Ты когда эту ногу готовишь, ты её как — до серости доводишь? Или тоже розовой оставляешь, как ту проклятую утку?
Элиас выдержал паузу. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы показать: он не боится. Но и не нарывается.
— Баранину я готовлю до состояния, в котором она лучше всего раскрывает свой вкус, — сказал он спокойно. — Иногда это розовый центр. Иногда — полная прожарка. Зависит от куска.
— От куска, — Грегор кивнул, будто услышал что-то глубокомысленное. — От куска зависит. А от чего зависит то, что мои клиенты теперь приходят ко мне и говорят: «Грегор, твоя говядина — дерьмо»?
Тишина повисла такая, что было слышно, как муха бьётся о стекло в дальнем углу. Корделия застыла. Гуннар, сидевший на своём обычном месте, медленно поставил кружку на стол, стараясь не звякнуть.
Элиас не отвёл взгляда.
— Ваша говядина не дерьмо, мастер Грегор, — сказал он. — Это хорошее мясо. Лучшее в Эшфорде, я уверен. Проблема не в мясе. Проблема в том, что с ним делают потом.
Детина с тесаком дёрнулся, но Грегор остановил его лёгким движением руки.
— Продолжай, — велел он.
— Вы продаёте мясо, — сказал Элиас. — Отличное мясо. Но люди покупают его и варят четыре часа. Или жарят на адском огне, пока оно не станет серым, сухим и безвкусным. Они портят ваш продукт. А потом приходят к вам и говорят, что мясо плохое. Но мясо не плохое. Плохие повара.
Грегор молчал. Его бесцветные глаза изучали Элиаса, как мясник изучает тушу — прикидывая, куда войдёт нож.
— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что все эшфордские хозяйки, все трактирщики, все, кто готовит мясо в этом городе последние сто лет, — они дураки. А ты один умный.
— Я хочу сказать, что они готовят так, как их научили. А я научился иначе. В других местах.
— В других местах, — эхом отозвался Грегор. — В других местах, где утку едят сырой, а баранину — с кровью. — Он сделал ещё шаг вперёд. Теперь между ним и Элиасом было не больше трёх футов. — Ты понимаешь, повар, что ты делаешь? Ты не просто готовишь еду. Ты говоришь всему Эшфорду: «Всё, что вы ели раньше, — помои. Всё, что вы покупали у Грегора, — сырьё для помоек». Ты подрываешь доверие к моему товару. А доверие, повар... доверие — это единственное, что держит Гильдию Мясников на плаву. Если люди перестанут верить, что моя говядина хороша сама по себе, они начнут требовать скидок. Или пойдут к контрабандистам. Или, того хуже, начнут резать скот сами, без гильдейского разрешения.
Он положил руку на топор. Не угрожающе — просто как на привычное место.
— Ты создаёшь проблему, повар. И я здесь, чтобы решить её.
Корделия сглотнула. Она видела, как напряглись плечи Элиаса под тонкой тканью кителя. Рана в боку, должно быть, снова давала о себе знать — он чуть сместил вес на правую ногу. Но голос его остался ровным.
— И как вы хотите её решить, мастер Грегор?
— Есть два способа, — сказал мясник. — Первый: ты перестаёшь готовить мясо. Вообще. Варишь свою похлёбку из требухи, печёшь свои пироги с луком, делаешь свою белую подливку из отбросов. Но мясо — говядину, баранину, утку, свинину — ты не трогаешь. Это моя территория. И готовить его ты будешь ТОЛЬКО так, как принято в Эшфорде. До серости. До состояния, когда никто не скажет, что мясо Грегора может быть вкусным само по себе, без твоего колдовства.
— А второй способ? — спросил Элиас.
Грегор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на Корделию. На Гуннара. На стены «Гнилой бочки».
— Второй способ проще, — сказал он. — Я закрываю этот трактир. Навсегда. В Эшфорде часто случаются пожары. Особенно в старых деревянных зданиях у реки. Никто не удивится.
Корделия почувствовала, как кровь отливает от лица. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — возмутиться, закричать, предложить сделку, — но Элиас опередил её.
— Есть третий способ, — сказал он.
Грегор приподнял бровь. Детина за его спиной сжал рукоять тесака.
— Третий? — переспросил мясник. — И какой же?
Элиас отложил «Сковороду» на стойку. Медленно, демонстративно. Он вытер руки полотенцем и посмотрел Грегору прямо в глаза.
— Субпродукты в обмен на жизнь.
Повисла пауза. Грегор нахмурился. Щуплый за его спиной склонил голову набок, как любопытная птица.
— Что? — переспросил мясник.
— Субпродукты, — повторил Элиас. — Потроха. Печень, сердце, почки, желудки, языки, мозги, кости, хвосты. Всё, что вы сейчас выбрасываете собакам или сбываете за бесценок на корм свиньям. Всё, что остаётся после разделки туш.
Грегор молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но в бесцветных глазах что-то мелькнуло. Искра интереса. Или расчёта.
— Зачем тебе отбросы? — спросил он.
— Чтобы готовить, — просто ответил Элиас. — Вы правы, мастер Грегор. Если я продолжу готовить вашу говядину и баранину по-своему, люди скажут: «Мясо Грегора вкусное только потому, что его приготовил Винтер». Это ударит по вашей репутации. По вашему бизнесу. Я понимаю.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Но что, если я перестану готовить ваше мясо? Вообще. Никакой говядины. Никакой баранины. Никакой утки. Никакой свинины. «Гнилая бочка» отказывается от закупок мяса у Гильдии Мясников.
Корделия ахнула. Гуннар поперхнулся пивом. Даже щуплый вытаращил глаза.
— Ты сошёл с ума, — выдохнула Корделия. — Чем мы будем кормить людей? Луком и хлебом?
— Заткнись, — бросил Грегор, не глядя на неё. Взгляд его был прикован к Элиасу. — Продолжай.
— Взамен, — Элиас говорил чётко, словно диктовал рецепт, — вы будете поставлять мне все субпродукты. Бесплатно. В любых объёмах. Сердце, печень, языки, мозги, кости, требуха, кишки. Всё, что вы не продаёте в лавке. Вы всё равно это выбрасываете. А я сделаю из этого блюда, за которые люди будут платить серебро.
Грегор медленно провёл ладонью по подбородку. Серебряная щетина зашуршала под пальцами.
— Ты хочешь сказать, что сможешь готовить из потрохов так, что люди будут платить серебро? — В его голосе звучало недоверие, но и любопытство. — Из печени? Из кишок? Из костей?
— Я уже делаю это, — напомнил Элиас. — Моя белая подливка сделана из костного желе и куриных лап. Тех самых, что ваш человек Харальд продал нам как отбросы. И люди платят за неё. Много платят.
Грегор переглянулся с детиной. Тот пожал плечами — мол, чушь какая-то, но пусть говорит.
— И что ты будешь делать с печенью? — спросил мясник. — Её даже собаки не едят. Горькая.
— Паштет, — ответил Элиас. — Нежнейшая намазка на хлеб. С луком, жиром и травами. Ваши клиенты будут макать в него хлеб и молиться на вас за то, что вы дали мне эту печень.
— А языки? Они жёсткие.
— Я отварю их, очищу от кожи и подам с соусом из хрена. Это будет стоить десять медяков за порцию. Может, больше.
— А мозги?
— Обжарю в сухарях. Или сделаю мусс.
Грегор замолчал. Он смотрел на Элиаса так, словно впервые видел. В его глазах читалась сложная смесь эмоций: недоверие, жадность, уважение и что-то ещё — возможно, лёгкое беспокойство. Потому что если этот сумасшедший повар действительно мог превращать отбросы в серебро... то он был либо гением, либо дьяволом. И в том, и в другом случае с ним стоило иметь дело.
— Допустим, — сказал он наконец. — Допустим, я соглашусь. Ты не трогаешь моё мясо. Вообще. Ни куска. Ни ребра. Ни окорока. Ты готовишь только из потрохов и того, что растёт в земле.
— Согласен.
— И ты никому не говоришь, что мясо Грегора можно готовить иначе. Ты не учишь никого своей... розовой магии.
— Согласен.
— И если кто-то спросит, почему в «Гнилой бочке» не подают говядину, ты скажешь, что у тебя особый договор с Гильдией. Что ты специализируешься на... деликатесах из субпродуктов.
— Именно так я и скажу.
Грегор снова замолчал. Он прошёлся по залу, заложив руки за спину. Половицы скрипели под его весом. Он остановился у стола Гуннара, взял с него кружку с пивом, понюхал, поморщился и поставил обратно.
— А что взамен? — спросил он. — Кроме жизни, которую я тебе сохраню. Что Гильдия получит от этой сделки?
Элиас улыбнулся. Это была не та самодовольная улыбка, которую так ненавидела Корделия. Это была улыбка дельца, заключающего выгодную сделку.
— Вы получите монополию на новую категорию товара, — сказал он. — Сейчас вы выбрасываете потроха. Они ничего не стоят. Через месяц, когда слухи о моих блюдах разойдутся по городу, каждая хозяйка в Эшфорде захочет купить печень или язык. Потому что они узнают: из этого можно приготовить ВКУСНО. И они придут к вам. И вы начнёте продавать то, что раньше отдавали собакам. По хорошей цене.
Он сделал паузу.
— Кроме того... Я предлагаю вам процент.
Грегор резко обернулся.
— Что?
— Десять процентов от выручки за каждое блюдо из субпродуктов, проданное в «Гнилой бочке». Каждый месяц. В уплату за эксклюзивное право использовать ваши потроха.
В зале стало тихо. Так тихо, что Корделия слышала, как бьётся её собственное сердце. Она смотрела на Элиаса, не веря своим ушам. Он только что предложил Мясникам долю от их и без того скудной выручки. Но с другой стороны... если он действительно мог готовить из потрохов так, чтобы люди платили...
Грегор медленно подошёл к Элиасу. Встал напротив. Они были одного роста, но мясник казался шире, тяжелее, опаснее.
— Десять процентов, — повторил он. — И ты не трогаешь моё мясо.
— И вы забываете о пожаре.
Грегор долго смотрел ему в глаза. Затем, медленно, как скала, трогающаяся с места, он протянул руку.
— По рукам, повар. Но запомни: если ты нарушишь слово, если я узнаю, что ты готовишь говядину или баранину за моей спиной... — он не закончил фразу. Просто сжал ладонь Элиаса с такой силой, что у того побелели костяшки.
— Не нарушу, — выдавил Элиас.
Грегор отпустил его руку, развернулся и направился к выходу. У двери он остановился и бросил через плечо:
— Первую партию потрохов получишь завтра. Печень, сердце, языки, мозги. И кости. Много костей. Посмотрим, что ты из них сделаешь, колдун.
Дверь захлопнулась. Тяжёлые шаги затихли на булыжнике.
Корделия рухнула на скамью, закрыв лицо руками. Гуннар шумно выдохнул и залпом допил своё пиво.
— Ну, — прохрипел он, вытирая рот, — скажу я вам... Либо ты гений, Винтер, либо самоубийца. А скорее всего — и то, и другое.
Элиас ничего не ответил. Он стоял у стойки, глядя на дверь, за которой скрылся Грегор Топор. В его голове уже крутились рецепты. Паштет из печени. Язык под соусом из хрена. Костный бульон, прозрачный, как слеза. Мозги в сухарях. Колбаса из требухи. Желудки, тушённые с луком. Он только что пообещал превратить гору отбросов в золото. И он знал, что сможет.
Потому что во Вкусе Чужого Века не было ничего невозможного. Особенно когда на кону стояла жизнь.
И где-то на другом конце Эшфорда, в своей лавке, Грегор Топор сидел за грубо сколоченным столом, вертел в руках топор и думал. Он думал о том, что если повар действительно умеет делать серебро из дерьма, то, возможно, выгоднее не убивать его, а использовать. А если не умеет... что ж, костёр на заднем дворе «Гнилой бочки» ещё никто не отменял. Только теперь в этом костре горели бы не доски, а сам Винтер. И его проклятая «Сковорода».
Грегор улыбнулся. Впервые за долгое время. И улыбка эта не предвещала ничего хорошего. Ни для кого.
Завтра в «Гнилую бочку» привезут первую партию потрохов. И начнётся новая глава в истории эшфордской кухни. Глава, пахнущая печенью, луком и отчаянием. Глава, в которой Элиас Винтер докажет, что даже из мусора можно создать искусство. Или умрёт, пытаясь.
Корделия, всё ещё сидевшая на скамье, подняла голову и посмотрела на Элиаса.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — спросила она тихо. — Ты отдал им часть нашей выручки. Ты пообещал готовить из того, что даже нищие не едят. И ты отказался от мяса. От НАСТОЯЩЕГО мяса.
Элиас взял «Сковороду» и провёл пальцем по лезвию.
— Настоящее мясо, Корделия, — это не то, что висит на крюке у Грегора. Настоящее мясо — это то, что я делаю из того, что другие выбрасывают. А выручка... — он усмехнулся. — Поверь мне. Через месяц Грегор Топор будет умолять меня взять его говядину обратно. Потому что к тому времени весь Эшфорд будет знать: самое вкусное мясо в городе — это то, которое Винтер делает из отбросов.
Он развернулся и пошёл на кухню. Пора было готовиться к завтрашнему дню. К дню, когда в «Гнилую бочку» привезут гору окровавленных потрохов. К дню, когда начнётся настоящая война.
Война за право называться лучшим поваром в городе, где еду ценят только за сытость.
Война, в которой главным оружием были не ножи и не топоры.
А вкус.
Вкус Чужого Века.
Глава 9. Печень, сердце и секрет эспума
На рассвете к задней двери «Гнилой бочки» подъехала телега.
Корделия услышала скрип колёс по булыжнику, доносившийся со стороны Орлейки, и вышла во двор, кутаясь в шерстяную шаль. Утро было сырым, промозглым — типичное эшфордское утро, когда туман с реки смешивается с дымом печных труб и оседает на коже липкой плёнкой. Во дворе уже стоял Элиас — без кителя, в одной рубашке с закатанными рукавами, несмотря на холод. Пар валил у него изо рта. Глаза горели.
Телегой правил тот самый щуплый подручный Грегора, которого Корделия вчера окрестила про себя Крысёнышем. Он спрыгнул на землю, зябко потёр руки и кивнул на поклажу.
— От старшины, — буркнул он. — Как договаривались. Потроха. Свежие, утром забивали молодого бычка. Печень, сердце, лёгкие, язык, мозги, кости с обрезью. И требуха. Много требухи. — Он помолчал и добавил с кривой усмешкой: — Если сдохнете, Грегор не виноват. Вы сами это жрать собрались.
Элиас уже не слушал. Он откинул дерюгу, которой был накрыт груз, и заглянул в дубовый бочонок, доверху наполненный чем-то влажным, глянцевым, отливающим бордовым и сизым. Запах ударил в нос — тяжёлый, железистый, с оттенком только что остывшей крови. У Корделии скрутило желудок. Она отвернулась, прижав шаль к лицу.
— С ума сошёл, — прошептала она. — Это же... это же собачья еда.
— Это деликатес, — возразил Элиас, погружая руки в бочонок и извлекая на свет божий огромную, блестящую, насыщенно-красную телячью печень. — Посмотри на неё. Цвет спелой вишни. Упругая. Пахнет свежей кровью, а не тухлятиной. Это чистый жир, железо и витамин А.
— Чистое что? — переспросила Корделия.
— Дары природы, — туманно пояснил Элиас и бережно, словно младенца, переложил печень на заранее подготовленный деревянный поднос. Следом извлёк сердце — тёмно-красное, мускулистое, с обрезанными сосудами. Затем — лёгкие. Вот тут Корделию замутило по-настоящему. Лёгкие выглядели... неправильно. Пузырчатая, пористая масса, бледно-розовая, как губка, пропитанная водой. Они колыхались в руках Элиаса, словно всё ещё дышали.
— Господи, — выдохнула она, отступая к стене.
— Не господи, а телячьи лёгкие, — поправил Элиас. — Самый недооценённый субпродукт в истории человечества. Знаешь, что из них делают во Франции? Суфле. В Австрии — бешамель с лёгким. В моём мире есть целый ресторан в Вене, который держит мишленовскую звезду за блюдо из телячьих лёгких.
— В твоём мире, — эхом повторила Корделия. Она смотрела на Элиаса, и в её карих раскосых глазах плескалось что-то среднее между ужасом и болезненным любопытством. — В твоём мире, Винтер, вообще всё шиворот-навыворот. Там едят сырую рыбу и розовую утку, там взбивают отбросы с жиром и называют это соусом, там...
— Корделия, — перебил он, и в голосе его прозвучала усталая нежность, — иди на кухню и разведи огонь в большом котле. Нам понадобится много кипятка. А ещё найди мне самую большую ступку и чистую марлю. Или что-то похожее на марлю.
— У нас нет марли. У нас есть старая простыня, которую я хотела пустить на тряпки.
— Отлично. Тащи простыню.
Корделия постояла ещё мгновение, глядя на то, как Крысёныш сгружает во двор оставшиеся бочонки — с мозгами, языками, костями, рубцом и чем-то ещё, о чём она предпочла бы не думать. Затем развернулась и ушла в дом. Она ненавидела это чувство. Чувство, что её трактир, её кухня, её жизнь больше ей не принадлежат. Что всем заправляет чужак с его чужой магией и чужими словами. Но ещё сильнее она ненавидела то, что где-то глубоко внутри... ей это нравилось.
Впервые за двадцать шесть лет она не просто выживала. Она участвовала в чём-то. В чём-то, что пахло не чесноком и прокисшим пивом, а — она только начинала это понимать — переменами.
На кухне было холодно. Угли в очаге ещё тлели с ночи, и Корделия, опустившись на колени, принялась раздувать их мехами. Когда пламя лизнуло дрова, она подвесила над огнём большой чугунный котёл и налила в него воды. Три ведра. Руки дрожали то ли от утреннего холода, то ли от того, что она увидела во дворе.
Элиас вошёл, неся поднос с печенью, сердцем и лёгкими. За ним, пятясь и чертыхаясь, ввалился Гуннар — старик вызвался помочь и теперь тащил корзину с костями.
— На стол, — скомандовал Элиас. — Всё на разделочный. Гуннар, будь добр, кости в холодную воду. Промыть и залить свежей. Будем варить бульон для желе.
Гуннар кивнул, радуясь тому, что может быть полезным. Он уже не удивлялся распоряжениям Винтера. Просто делал, что говорят. И, как подозревала Корделия, втайне надеялся первым попробовать то, что получится.
Элиас тем временем приступил к печени.
— Смотри, — сказал он Корделии, беря «Сковороду» и аккуратно срезая с печени плёнки и протоки. — Самое главное в работе с печенью — не передержать её на огне. Если пережарить, она становится горькой и зернистой. Но если сделать всё правильно... — Он нарезал печень на ровные ломти толщиной в палец. — Она будет нежнее самого дорогого мяса.
— И что ты с ней сделаешь? — спросила Корделия против воли.
— Паштет, — ответил Элиас. — Но не такой паштет, как ты думаешь. Не сухую печёночную массу, которую надо заедать луком, чтобы не стошнило. Я сделаю мусс. Нежный, воздушный, как облако. Для этого мне понадобится...
Он повернулся к сердцу. Оно лежало на доске, тёмное и мускулистое.
— Сердце я отварю целиком, — сказал он, скорее сам себе. — На медленном огне, с кореньями и лавровым листом. А потом нарежу тонкими ломтиками и подам с соусом из хрена и яблока. Знаешь, что такое яблоки?
— Знаю, — обиделась Корделия. — Я не полная дура. Просто они дорогие.
— Ничего. Одно яблоко мы у кого-нибудь купим. Теперь лёгкие...
Он взял в руки бледно-розовую губчатую массу. Взвесил на ладони. Улыбнулся чему-то своему, и у Корделии по спине пробежал холодок — столько в этой улыбке было предвкушения.
— Лёгкие, — повторил он, — это основа для эспумы.
— Для... чего?
— Для эспумы. Пены. Воздушного мусса. В моём мире это делают при помощи сифона — баллона со сжатым газом. Но здесь у меня нет сифона. Зато у меня есть костный желатин и два сильных лёгких. — Он усмехнулся. — Я покажу тебе, как сделать высокую кухню при помощи того, что есть под рукой.
Корделия покачала головой. Она не понимала половины его слов. «Сифон», «эспума», «мишленовская звезда». Это был язык чужака из другого мира. Но она понимала интонацию. Понимала блеск в его глазах. Так блестели глаза у её отца-аристократа, когда он говорил об охоте. У Грегора Топора, когда он говорил о деньгах. У игроков в кости, когда они чуяли выигрыш.
Это был азарт. Чистая, незамутнённая страсть.
И Корделия, глядя на то, как Элиас ловко разделывает телячьи потроха, впервые почувствовала что-то, чему не могла подобрать названия. Это не было благодарностью. Не было уважением. Это было... желание? Нет. Голод? Тоже нет. Скорее — смесь того и другого, замешанная на страхе и остром, почти болезненном любопытстве.
Она смотрела на его руки. На шрамы от ожогов. На то, как двигаются мышцы под застиранной тканью рубашки. На то, как он наклоняет голову, оценивая надрез. И в животе у неё разливалось странное, тягучее тепло — то самое, которое она испытывала, когда попробовала розовую утку. Только теперь это тепло было связано не с едой.
«Что со мной?» — подумала она и резко отвернулась к очагу. Котёл с водой уже начинал закипать, пуская первые пузыри.
— Вода готова! — объявила она слишком громко, надеясь заглушить собственные мысли.
Элиас не заметил её смятения. Или сделал вид, что не заметил.
— Отлично. Сердце — в кипяток. Убавь огонь, пусть тихо кипит. Час-полтора, пока не станет мягким. А я пока займусь лёгкими.
Он взял лёгкие, промыл их в холодной воде, а затем опустил в отдельную кастрюлю с подсоленным кипятком. Лёгкие мгновенно побелели, съёжились, из них вышел воздух, и они стали похожи на варёную губку.
— Видишь? — сказал он. — Это называется бланширование. Мы удаляем лишний воздух и остатки крови. Теперь их нужно отварить до готовности — минут тридцать-сорок.
Корделия стояла у стола, не зная, чем занять руки. Обычно она знала, что делать. Вытереть стойку. Проверить запасы пива. Накричать на Гуннара. Но сейчас она просто смотрела. Смотрела, как чужак превращает собачью еду в нечто, чему она не знала названия.
— Ты так и будешь стоять? — спросил Элиас через плечо. — Или поможешь мне с паштетом?
— Я... — Она замялась. — Я могу. Просто я не знаю, что делать.
— Тогда учись. — Он кивнул на печень. — Бери нож. Будем резать лук.
Следующий час они работали вместе. Элиас показывал, как тонко шинковать лук, чтобы он не горел, а карамелизировался. Как правильно обжаривать печёночные ломтики — быстро, на сильном огне, до коричневой корочки снаружи и розового центра внутри. Корделия стояла рядом, повторяла его движения, и её собственная работа — нарезанный лук, перевёрнутые ломти печени — казалась ей какой-то незначительной. Но Элиас хвалил её. Скупо, коротко: «Хорошо», «Правильно», «Ещё немного». И от этой скупой похвалы у неё теплело в груди.
Когда печень была обжарена, а лук стал золотистым и сладким, Элиас переложил всё в ступку. Корделия смотрела, как он толчёт массу пестиком — механически, ритмично, словно машина. Затем он добавил туда щепоть соли, чёрного перца (драгоценная специя, которую он приберёг для особого случая), каплю бараньего жира и — Корделия ахнула — ложку той самой белой подливки, майонеза.
— Ты с ума сошёл, — прошептала она.
— Нет, — ответил он. — Я делаю эмульсию. Связываю всё воедино. Печень, жир, желток из майонеза и немного горчицы. Это будет основа для паштета.
Он толок и толок, пока масса не стала гладкой, однородной, цвета тёмного рубина. Затем переложил её в миску и накрыл тканью.
— Пусть остынет, — сказал он.
— И это всё? — недоверчиво спросила Корделия. — Это и есть паштет?
— Нет. — Элиас усмехнулся. — Это только начало. Настоящая магия начнётся, когда сварятся лёгкие.
