Полная версия
Когда последний гость, шатаясь, покинул «Гнилую бочку», а дверь за ним закрылась, Корделия опустилась на лавку и закрыла лицо руками. Её плечи дрожали. Элиас, вышедший из кухни вытереть руки, остановился.
— Эй, — позвал он негромко. — Ты чего?
Корделия отняла руки от лица. Глаза её были сухими, но в них стояли слезы. Слезы, которые она не позволяла себе пролить уже много лет.
— Я... я поверила, — прошептала она. — В тебя. В твою белую подливку. В то, что «Гнилая бочка» может стать чем-то... другим. Я поверила, Элиас. И мне страшно. Потому что когда веришь, можно потерять. А я уже теряла. Много раз.
Элиас ничего не ответил. Он просто подошел, сел рядом на лавку и положил свою руку поверх её. Тяжелую, грубую, пропахшую рыбой и дымом. Она была теплой. Живой. Настоящей.
Они сидели так несколько минут. Молча. В тишине остывающего трактира.
А на следующее утро Корделия Грей совершила поступок, который едва не стоил «Гнилой бочке» репутации.
Всё началось с того, что она проснулась раньше обычного. Солнце едва показалось над крышами Эшфорда, окрашивая грязные лужи в цвет разбавленного вина. Элиас еще спал в своей каморке — он вымотался за вчерашний вечер так, что даже не пошевелился, когда Корделия прошла мимо его двери.
Она спустилась в зал и остановилась. В носу защекотало. Запах. Запах «Гнилой бочки». Тот самый, к которому она привыкла с детства и который никогда не замечала. Кислое пиво, пролитое на пол. Застарелый пот посетителей. Что-то гнилое в углу, возможно, дохлая крыса. Чеснок. Много чеснока. И поверх всего — аромат вчерашней рыбы и майонеза, уже начавший портиться.
Корделия поморщилась. Раньше этот запах был просто частью жизни. Теперь, после двух недель с Элиасом, после чистого котла, выскобленных столов и мизанпласа, он стал невыносим.
— Так больше нельзя, — сказала она вслух сама себе.
Она решительно направилась в кладовую. Там, среди мешков с мукой и бочонков с пивом, стоял небольшой глиняный кувшин, заткнутый тряпкой. Уксус. Корделия купила его месяц назад у бродячего торговца, планируя использовать для маринадов, но так и не решилась — слишком дорого. Теперь же...
Она вытащила кувшин, откупорила его и вдохнула резкий, кислый запах. Пахло чистотой. Пахло порядком. Пахло тем, что Элиас называл «санитарией».
Через час в «Гнилую бочку» были созваны все доступные слуги. То есть — мальчишка-посыльный Тим, древняя старуха Берта, помогавшая с уборкой за миску похлебки, и сама Корделия. Рыжий Гарри, всё еще слабый после ранения, сидел на лавке и наблюдал за происходящим с выражением крайнего недоумения на лице.
— Значит так, — командовала Корделия, раздавая тряпки и ведра. — Мы моем полы. И не просто водой. В воду я добавлю уксус. Много уксуса. Я хочу, чтобы этот трактир пах не как свинарник, а как... как...
Она запнулась, не находя подходящего сравнения.
— Как кухня шефа Винтера? — подсказал Гарри, усмехаясь.
— Да! — рявкнула Корделия. — Как кухня шефа Винтера! Приступаем!
Работа закипела. Старуха Берта, кряхтя и охая, терла полы тряпкой, смоченной в уксусном растворе. Тим таскал ведра с водой. Корделия, закатав рукава, сама взялась за самые грязные углы. Уксус щипал глаза, запах стоял такой, что кружилась голова, но она не останавливалась.
Через два часа «Гнилая бочка» сияла. Полы, отмытые от вековой грязи, приобрели неожиданно светлый, почти желтоватый оттенок. Столы были выскоблены и протерты. Даже стены, казалось, посветлели. И над всем этим витал запах. Резкий, кислый, непривычный запах уксуса.
— Ну вот, — выдохнула Корделия, вытирая пот со лба. — Совсем другое дело. Теперь пусть только попробуют сказать, что у нас грязно!
Элиас, спустившийся в зал на шум, застыл на пороге. Он вдохнул воздух и... побледнел.
— Корделия, — сказал он медленно, с каким-то странным выражением. — Что ты наделала?
— Навела порядок! — гордо ответила она. — Уксус убивает заразу, ты сам говорил. Теперь у нас чисто!
— Чисто — да, — согласился Элиас, но в его голосе не было радости. — Но ты не подумала об одном. Чем, по мнению жителей Эшфорда, пахнет чистота?
Корделия нахмурилась.
— Ну... чистотой?
— Нет, — покачал головой Элиас. — В этом мире, Корделия, чистотой пахнет только одно — чума.
Повисла тишина. Старуха Берта, услышав слово «чума», выронила тряпку и начала мелко креститься. Тим попятился к двери.
— Чума? — переспросила Корделия, чувствуя, как холодеет внутри. — При чем здесь чума?
— При том, — терпеливо объяснил Элиас, — что во время чумы люди жгут уксус, чтобы обеззаразить воздух. Они моют полы с уксусом. Они опрыскивают уксусом одежду. Запах уксуса в Эшфорде — это запах смерти. Запах страха. Запах болезни. Если гости придут и почувствуют этот запах, они разбегутся быстрее, чем крысы с тонущего корабля. И никакая «белая подливка Винтера» их не вернет.
Корделия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела как лучше. Она хотела порядка, чистоты, правильности. А вместо этого она, кажется, только что убила «Гнилую бочку» собственными руками.
— Что же делать? — прошептала она.
Элиас на мгновение задумался. Потом его лицо озарилось той самой улыбкой, которая появлялась у него, когда он находил решение безнадежной кулинарной задачи.
— Запах, — сказал он. — Нам нужен другой запах. Сильный. Вкусный. Такой, который перебьет уксус и заставит людей забыть о чуме. У нас есть час до открытия. Я знаю, что делать. Тим, беги на рынок, купи у травницы Марты всё, что у неё есть из сладких трав. Мяту, мелиссу, что угодно, лишь бы пахло. И принеси жаровню. Большую. Ту, что стоит у кузнеца без дела. Скажи, что «Гнилая бочка» берет её в аренду.
Тим умчался. Элиас повернулся к Корделии.
— А ты, — сказал он, и в его глазах заплясали бесенята, — будешь учиться готовить сироп. Первый в твоей жизни сироп. Из трав, меда и... остатков того самого уксуса. Потому что если нельзя избавиться от запаха, его нужно сделать частью блюда.
Корделия смотрела на него во все глаза. Она снова ничего не понимала. Но впервые за это утро на её лице появилась робкая улыбка.
— Мизанплас? — спросила она.
— Мизанплас, — кивнул Элиас. — Только на этот раз — для запахов. Всё на своем месте. Даже ароматы.
И он направился к кухне, на ходу прикидывая, сколько меда можно взять из запасов и как долго уваривать сироп, чтобы он получился густым и ароматным, а не пригорел. За его спиной Корделия, преодолевая страх, распахнула все окна и двери, чтобы выветрить уксус. В конце концов, если уж она решила верить этому сумасшедшему чужеземцу, то до конца.
Через час, когда первые посетители потянулись к «Гнилой бочке», их встретил не запах уксуса. Их встретил аромат. Густой, сладкий, пряный аромат кипящего на жаровне травяного сиропа с медом и каплей уксуса, который Элиас гордо именовал «эликсиром из мусора». Аромат, который обещал не смерть, а жизнь. Сладкую, пряную, удивительную жизнь.
И люди, принюхавшись, потянулись внутрь. Потому что этот запах был сильнее страха. Сильнее памяти о чуме. Он был обещанием чего-то нового. Чего-то, что можно было попробовать только здесь. В «Гнилой бочке». У сумасшедшего чужеземца и его хозяйки, которая наконец-то начала верить.
Глава 7. Утка-подошва против Шефа
Запах уксуса больше не висел над «Гнилой бочкой». Сладковатый, пряный дух травяного сиропа, который Элиас в шутку называл «эликсиром из мусора», въелся в стропила и занавески. Он успокаивал. Приманивал. И, что гораздо важнее для Корделии, заставлял людей заказывать вторую кружку пива.
Элиас стоял у разделочного стола и точил свой главный нож. Металлическое шипение о точильный камень — «вжих-вжих» — звучало в утренней тишине кухни как обещание. Или угроза. За прошедшие недели Корделия научилась не вздрагивать от этого звука. Но сегодня всё было иначе. Потому что сегодня на столе, рядом с пучком пожухлой зелени и головкой чеснока, лежала она.
Утка.
Не жалкий ощипанный остов, который мясник Харальд обычно присылал с мальчишкой в заплечном мешке — старую птицу, годную только на долгую варку. Настоящая утка. Тяжелая, фунтов на пять. Кожа — бледно-желтая, восковая, с редкими пеньками перьев, которые Корделия собственноручно выщипала час назад, проклиная всё на свете. Элиас настоял на том, чтобы птицу принесли целой, с головой и лапами.
— Она сырая, — сказала Корделия, снова заглядывая в выпотрошенное брюхо. Голос у неё был такой, будто она сообщала о покойнике в соседней комнате.
— Она свежая, — поправил Элиас, не отрываясь от заточки. Лезвие ножа «Сковорода судьбы» блеснуло в свете масляной лампы. — В этом и есть суть.
— Суть чего? Отравления всей улицы? — Корделия упёрла руки в бока. Пальцы у неё были красные и распухшие от ледяной воды Орлейки, в которой она полоскала тряпки. — Ты хоть понимаешь, что скажет портовый люд, если учует сырую утятину? Они решат, что мы сошли с ума. Или что ты — демон, питающийся живой плотью.
Элиас наконец отложил камень. Провел подушечкой большого пальца по лезвию — нежно, почти любовно — и сдул невидимую стальную пыль. Его белый китель, уже больше похожий на застиранную серую тряпку, был туго перетянут фартуком.
— Корделия, — сказал он тоном, каким, наверное, объяснял своим поварятам в Нью-Йорке разницу между бланшированием и пассеровкой. — Сколько часов Харальд варит утку для своего «знаменитого» рагу?
— Четыре, — буркнула она. — Иногда пять. Пока мясо само с костей не сползет.
— Правильно. Пять часов в кипящем котле. А потом он продаёт миску этого серого волокна за три медяка и называет это «Утиным рагу по-эшфордски». И все счастливы. Потому что это СЫТНО. Жирно. И пахнет чесноком так, что можно отпугивать вампиров за три квартала.
Корделия промолчала. Она выросла на этом рагу. Гуннар, сидевший сейчас в углу общей залы и клевавший носом над пустой кружкой, ел его шестьдесят лет. До встречи с Элиасом она считала, что утка — это просто жесткое, жилистое мясо, которое надо разваривать до состояния каши.
— Сегодня, — Элиас взял утку за шею и, к ужасу Корделии, легонько встряхнул её, словно здороваясь, — мы покажем им утку, ради которой стоит жить. Или умереть.
— Судя по цвету её внутренностей, скорее второе.
— Это не сырость. Это выдержка.
Корделия закатила глаза к закопченному потолку. В последнее время Элиас всё чаще использовал слова, которых не было ни в одном языке королевства Вальдемар. «Карамелизация». «Эмульсия». А теперь вот «выдержка». Она решила не спорить. Вместо этого она подошла ближе, глядя на то, как ловко его пальцы, несмотря на всё ещё ноющую рану в боку, ощупывают грудную кость.
— Смотри, — велел он.
Корделия посмотрела. Элиас сделал надрез вдоль киля. Лезвие «Сковороды» вошло в плоть, как в мягкое масло, но не до конца. Он остановился у самого хребта. Затем, поддевая кожу кончиком ножа, начал отделять грудку от костяка. Движения были выверенными, скупыми. Ни одного лишнего пореза на коже. В Нью-Йорке за такую разделку платили бы триста долларов за порцию. Здесь это было похоже на колдовство.
— Видишь? — спросил он, когда две идеальные, глянцево-розовые грудки легли на доску. — Мясо не белое. Оно красное. Потому что утка — это водоплавающая дичь. Это красное мясо, Корделия. Как баранина.
— Как баранина? — Она недоверчиво ткнула пальцем в грудку. Мясо пружинило под пальцем. Холодное. Упругое. И правда — не белое, а глубокого, винного оттенка. — Баранину едят прожаренной. До серого цвета.
— И это преступление, — отрезал Элиас. — Баранину надо есть розовой. А утку — тем более. Если я брошу эту грудку в котёл на четыре часа, мы получим то же самое, что продаёт Харальд. Подошву сапога, залитую жиром.
Он повернулся к очагу, где уже разгорались угли. В «Гнилой бочке» было две зоны для готовки: огромный чугунный котёл на цепи для варки похлебки и плоская железная решётка над углями для жарки мяса. А ещё была сковорода. ТА САМАЯ сковорода. Корделия нашла её на прошлой неделе в кладовке, заваленную мешками с гнилым овсом. Тяжеленная, чугунная, с толстым дном и промасленной от времени поверхностью. Элиас тогда чуть не прослезился. Он сказал, что эта сковорода стоит дороже, чем весь трактир целиком. Корделия ему не поверила, но спорить не стала.
Сейчас эта сковорода накалялась на углях, источая лёгкий сизый дымок.
— Жир, — скомандовал Элиас.
Корделия подала ему горшок с вытопленным бараньим салом. Элиас бросил на сковороду щедрый шматок. Жир зашипел, заплевался, по кухне поплыл тяжёлый, знакомый дух. Но Элиас тут же добавил раздавленную плоской стороной ножа дольку чеснока и веточку тимьяна, которую сам же и насобирал на заднем дворе.
Запах изменился. Он стал глубже. Лесным. Травяным.
Элиас взял утиную грудку и аккуратно, кожей вниз, уложил её на раскалённый чугун.
Раздался звук. Не тот звук, к которому привыкла Корделия — жалобное бульканье варёного мяса в котле. Это было агрессивное, яростное ШИПЕНИЕ. Кожа мгновенно начала съёживаться, желтеть, а затем — покрываться золотисто-коричневой коркой. Жир вытапливался, шипел, брызгал во все стороны. Корделия инстинктивно отшатнулась, прикрывая лицо рукой.
— Огонь сильнее не надо, — спокойно сказал Элиас, даже не глядя на неё. Взгляд его был прикован к сковороде. — Видишь, как кожа натягивается? Слышишь этот треск? Это коллаген превращается в хруст. В твоём мире, Корделия, утку варят, потому что боятся. Боятся, что она жёсткая. Но если её не насиловать кипятком, она сама отдаст всё, что нужно.
Прошло четыре минуты. Элиас не отходил от сковороды. Он ложкой собирал вытопившийся горячий утиный жир и поливал им мясо сверху. Это называлось «аррозирование» — слово, которое Корделия не выговорила бы и под страхом смерти.
— Переворачиваем.
Движением запястья он перевернул грудку. Вместо бледной, склизкой сырой плоти перед Корделией предстала картина, от которой у неё перехватило дыхание. Кожа стала цвета тёмного мёда. Хрустящая. Блестящая. Прекрасная.
Но запах. Боги, запах. Он был как удар под дых. В нём не было привычной горечи подгоревшего чеснока или кислой вони переваренной требухи. Это был запах жареного мяса, да, но с оттенком ореха, трав и чего-то сладковатого. С улицы, через приоткрытую ставню, донёсся чей-то голос: «Чем это воняет у Винтера? Никак свинину жарят? Или дичь?»
— Ещё три минуты, и снимаем, — объявил Элиас. — И не вздумай протыкать её ножом. Соку надо дать отдохнуть. Мясо должно расслабиться.
— Расслабиться? — переспросила Корделия. — Оно мёртвое, Элиас. Ему некуда торопиться.
— Ты удивишься, — усмехнулся он.
Он снял сковороду с огня и переложил грудку на деревянную доску, ту самую, где час назад лежала целая утка. Из-под ножа, когда Элиас надавил на край, на доску вытек густой сок. Розовый. Прозрачный. Смешанный с растопленным жиром.
Корделия смотрела на этот сок, как на кровь врага.
— Оно сырое внутри! — выдохнула она, в ужасе глядя на розовый разрез. Мясо расходилось слоями, нежное, блестящее, совершенно не похожее на привычную серую волокнистую массу. — Ты не можешь подать это людям. Они умрут. Или нас убьют. Или сначала они умрут, а потом нас убьют.
— Попробуй.
— Нет.
— Корделия.
— Я не ем сырое мясо. Я не дикарь с Ледяных островов.
— Попробуй. Или я позову Гуннара и заставлю плакать его в третий раз. А ты будешь стоять и смотреть, как старик рыдает от счастья над куском утки, пока ты тут изображаешь стражника у городских ворот.
Это был удар ниже пояса. Корделия знала, что старик Гуннар заплачет. Он плакал от лукового пирога. Он плакал от майонеза. Утка его просто убьёт. И она останется в истории как хозяйка, которая побоялась попробовать еду собственного повара.
Она выхватила у Элиаса нож, отрезала крошечный кусочек от самого края, где мясо было чуть бледнее, и, зажмурившись, сунула его в рот.
Сначала она ничего не почувствовала. Только тепло. И соль.
А потом челюсти сомкнулись.
Это было... не мясо. В её понимании мясо должно сопротивляться. Его нужно жевать, грызть, теребить зубами, пока оно не превратится в сухую жвачку. Это же... таяло. Оно распадалось на волокна от одного нажатия языка. Вкус был насыщенным, глубоким, с лёгкой сладостью жира и остринкой чеснока. И никакой крови. Никакого металлического привкуса сырой требухи, которого она так боялась. Только сок. Мясной, ароматный сок, который заполнил весь рот.
Корделия открыла глаза.
Элиас стоял, скрестив руки на груди, и улыбался своей самой противной, самодовольной улыбкой. Словно кот, утащивший со стола целую рыбину.
— Ну? — спросил он.
Она не ответила. Она отрезала второй кусок. Побольше. С того места, где мясо было ярко-розовым. Прожевала. Запила глотком прокисшего пива из кружки, стоявшей на краю стола. Вкус пива показался ей отвратительным по сравнению с этим мясом.
— Ненавижу тебя, Винтер, — сказала она наконец, облизывая губы. — За то, что ты делаешь со мной.
— Это не ответ.
— Это вкусно, — выдавила она. Слова давались с трудом. Как будто она признавалась в государственной измене. — Это вкуснее всего, что я ела в жизни. И мы из-за этого умрём.
Элиас расхохотался. Громко, заливисто, совсем не так, как подобает таинственному чужеземцу. На звук его смеха из общей залы приковылял Гуннар.
— Чего шумите? — прошамкал старик. Красный нос его хищно задвигался, улавливая аромат жареной утиной кожи. — Никак помирает кто? Или жарите чего?
Элиас молча протянул старику доску с оставшимся куском грудки. И ломоть серого хлеба, чтобы макать в сок.
Гуннар взял мясо руками. Пальцы у него дрожали. Он поднёс кусок к лицу, долго нюхал, словно пёс, а затем впился в него оставшимися зубами.
Корделия затаила дыхание.
Старик жевал. Медленно. Сосредоточенно. Сок тёк по его седой щетине и капал на засаленный ворот рубахи. Он дожевал, проглотил и посмотрел на пустую доску.
— Гуннар? — осторожно позвала Корделия. — Ты как? Плакать будешь?
Старик поднял на неё глаза. В них стояла вода. Но он не плакал. Он смотрел куда-то сквозь неё, в стену, за которой шумел грязный портовый Эшфорд.
— Это... — прохрипел он. — Это не еда, девочка.
— А что же это?
Гуннар вытер рот рукавом и медленно, с трудом, поднялся на ноги.
— Не знаю. Но ежели такую утку в прежние-то времена королю подавали, то понятно теперь, почему лорды за корону режутся. — Он кивнул своим мыслям, сунул в карман горбушку хлеба, пропитавшуюся жиром с доски, и побрёл обратно в залу. У двери остановился и, не оборачиваясь, бросил: — Харальд как узнает — прирежет вас. Обоих. В углу зарежет, как свиней. Уж больно хороша утка. Скажет, порчу навели на его товар.
Дверь за ним закрылась.
В кухне повисла тишина. Только угли в очаге еле слышно потрескивали. Элиас взял тряпку и принялся протирать «Сковороду», хотя она и так блестела.
— Слышал, что сказал пророк Гуннар? — спросила Корделия. Голос у неё был усталый. — Харальд нас прирежет.
— Не прирежет, — отмахнулся Элиас.
— Это почему же? Ты его совсем не знаешь.
— Потому что у меня есть план.
— У тебя всегда есть план. В прошлый раз твой план заставил меня заложить гребень матери. Что я заложу на этот раз? Трактир? Себя?
Элиас отложил нож и посмотрел на неё в упор. Взгляд у него был холодный, сосредоточенный. Такой взгляд бывает у человека, который точно знает, сколько соли нужно на фунт теста.
— Ты заложишь свой страх, — сказал он тихо. — Ты выйдешь в зал и скажешь, что сегодня в «Гнилой бочке» подают утиную грудку «А-ля Винтер». И что стоит это блюдо не три медяка. И не пять.
— А сколько? — Корделия сглотнула.
— Семь медяков. Или серебряный грош, если у кого завалялся.
— СЕМЬ?! — Она ахнула. — За кусок сырой утки? Да за семь медяков можно купить целую курицу у Харальда!
— Во-первых, у Харальда курица размером с воробья и старая, как мир. Во-вторых, ты можешь купить курицу, но ты не сможешь купить ВКУС. А в-третьих... — он обвёл рукой пустую кухню, чистую, убранную по принципу «мизанплас», с рядами горшочков и пучками трав под потолком. — Семь медяков сегодня. Завтра — десять. Через месяц — серебро. Потому что мы продаём не утку. Мы продаём новую реальность.
Корделия хотела возразить, но вспомнила, как таяло мясо у неё на языке. Вспомнила слёзы Гуннара из-за лука. Вспомнила капитана «Морской девы», оставившего целую серебряную монету за рыбу с холодной белой подливкой.
— Ненавижу, когда ты прав, — вздохнула она и поправила чепец.
— Привыкай, — усмехнулся Элиас и подбросил дров в очаг. Скоро придут люди. Скоро начнётся война.
Война с серым волокном и четырёхчасовой варкой.
Война за право есть розовое мясо.
Война, в которой главным оружием была обычная чугунная сковорода, найденная на помойке.
И где-то на другом конце Эшфорда, в лавке с крюками под потолком, мясник Харальд с хрустом разрубал тесаком баранью ногу и слушал, как мальчишка-посыльный Тим взахлёб рассказывает, что в «Гнилой бочке» Винтер жарит утку так, что старый Гуннар подавился языком от восторга.
Харальд опустил тесак. Провёл большим пальцем по лезвию. На пальце выступила алая полоска. Он слизнул кровь и ничего не сказал. Но в воздухе мясной лавки повисло тяжелое, как топор, молчание.
Война за утку ещё не началась. Но запах жареной кожи уже добрался до его ноздрей. И этот запах пах бунтом.
Глава 8. Бунт гильдии мясников
Слава — странная штука в Эшфорде. Она приходит не с фанфарами и цветами, а с тяжёлым взглядом из-под капюшона и скрипом половиц под чужими сапогами. Прошло три дня с тех пор, как Элиас подал свою розовую утку. Три дня, за которые «Гнилая бочка» заработала больше медяков, чем за предыдущие полгода.
Корделия пересчитывала выручку каждую ночь, сидя в своей каморке при свете сальной свечи. Медяки пачкали пальцы зеленью, но она не жаловалась. Впервые за долгое время она не думала о том, хватит ли денег на муку и пиво. Она думала о том, что скажет Грегор Топор.
А он должен был прийти. Не мог не прийти.
Утка стала вызовом. Не кулинарным — экономическим. Каждый матрос, каждый грузчик, каждый мелкий торговец, попробовавший грудку «А-ля Винтер», уходил из трактира с одной и той же мыслью: «Если утку можно приготовить так, почему всё остальное мясо в городе — жёсткая подошва?» Эта мысль, как ржавчина, разъедала устои эшфордской кухни. И первыми, кто это почувствовал, были Мясники.
Гильдия Мясников Эшфорда — это не толстые добряки в заляпанных кровью фартуках. Это корпорация насилия. Они контролировали бойни, поставки скота, цены на говядину и баранину. У них были свои люди в городском совете и свои головорезы в портовых переулках. Их глава, Грегор по прозвищу Топор, держал город за горло крепче, чем любой лорд или сборщик налогов. И он не привык, чтобы какие-то пришлые повара с грязным фартуком ставили под сомнение качество его товара.
Корделия знала это. Знала с детства. Её мать, прежде чем умереть от лихорадки, говорила: «Бойся троих, девочка: стражу с голодным взглядом, пекаря с весами и мясника с улыбкой». Бартоломью, глава Пекарей, был опасен по-своему — хитёр, вкрадчив, любил поживиться за чужой счёт. Но Мясники... Мясники не улыбались. Они действовали.
Поэтому, когда в то утро дверь «Гнилой бочки» распахнулась не от сквозняка, а от удара тяжёлого сапога, Корделия не удивилась. Она только вытерла руки о передник и мысленно попрощалась с серебряным гребнем матери, который так и не выкупила.
В дверном проёме, заслоняя утренний свет, стояли трое.
Первый — здоровенный детина с бычьей шеей и руками, похожими на окорока. Он держал в руке настоящий мясницкий тесак, хоть и в ножнах, но всё равно внушительный. Второй — щуплый, вертлявый, с бегающими глазками и кожаным мешком через плечо. Третий... Третий был Грегор Топор.
Он не был самым высоким или самым мускулистым. Но когда он вошёл, воздух в трактире словно сгустился. Ему было около пятидесяти. Серебро в коротко стриженных волосах, глубокие морщины, рассекающие лицо, как трещины на старом дереве. Глаза — светлые, почти бесцветные, как у рыбы, пролежавшей на льду. Одет он был проще своих подручных: тёмная куртка из грубой шерсти, кожаный фартук, на котором темнели старые, въевшиеся пятна. Не кровь — работа. На поясе висел короткий, широкий топор, от которого он и получил своё прозвище. Говорили, что этим топором он лично разделывал туши. И не только туши.
