Полная версия
Глава 1. Сковорода судьбы и вонь Эшфорда
Нож вошел под ребра с тем характерным мерзким хрустом, с каким разбивается ледяная корка на луже в декабре. Элиас Винтер даже не сразу понял, что звук этот издала его собственная плоть. Он стоял на заднем дворе собственного ресторана, сжимая в одной руке наполовину выкуренную сигарету, а в другой — пустой пластиковый контейнер из-под соуса демиглас. Нью-Йорк шумел где-то за бетонной стеной, равнодушный к тому, что шеф-повара, получившего вторую мишленовскую звезду месяц назад, только что пырнули, как кусок теста для равиоли.
Парень напротив — прыщавый, с бешеными глазами и татуировкой слезы под левым веком — дернул рукоять на себя. Это было хуже самого удара. Элиас почувствовал, как горячее, липкое тепло мгновенно пропитало накрахмаленный белый китель. Наркокурьер. Мелкая сошка, которому Элиас имел неосторожность отказать в «крыше» и хранении товара в морозильной камере для сорбета. «Ты не понял, Винтер, это не просьба, это бизнес», — прошелестело в ушах, но тогда Элиас лишь вытер руки полотенцем и указал на дверь с табличкой «Персонал only».
— Мразь, — прохрипел Элиас, оседая на холодный асфальт, усыпанный окурками его же собственных су-шефов.
Мир перед глазами сузился до светящегося прямоугольника вытяжки над плитами внутри цеха. Оттуда пахло уткой по-пекински и звездчатым анисом. Глупая мысль: «Кому теперь достанется моя сковорода судьбы? Угробят же антипригарное покрытие на хрен». А потом свет выключили. Не как в кино — плавно и с музыкой. А как на кухне во время скачка напряжения: резкий треск, вспышка боли в боку, и абсолютная, кромешная, тошнотворная тишина.
Очнулся он в аду. По крайней мере, запах был именно оттуда.
Нос Элиаса, профессиональный инструмент, настроенный на различение сорока оттенков специй, взвыл от перегрузки. Вонь была многослойной, плотной, как плохой гаспачо, перебитый блендером. Слой первый, базовый: гниющие овощи, кислая капуста и мокрая шерсть немытого скота. Слой второй: застарелые человеческие испражнения, выплеснутые из окна прямо на булыжники мостовой. И венчал эту симфонию — запах требухи. Теплой, парной, с оттенком свернувшейся крови.
Элиас лежал лицом вниз в неглубокой канаве, заполненной мутной водой цвета сильно разбавленного кофе. Вода попала в рот. Вкус был таким, будто он лизнул сточную трубу мясокомбината. Он дернулся и закашлялся, упершись ладонями в скользкие камни. Боль в боку полыхнула с новой силой, напоминая о реальности.
— Живой, — раздался низкий, гундосый голос прямо над ухом. — Гляди-ка, Нильс, лекарь-то живой. А то я уж подумал, ты перестарался, когда его по башке огрел.
Элиас с трудом повернул голову, отплевываясь от грязи. Над ним нависали двое. Даже в полуобморочном состоянии он мгновенно понял, что это не ряженые актеры на Хэллоуин и не хипстеры с Бруклинской ярмарки ремесленников. Мужики были настоящие. Кожа дубленая, как у старого дивана в ирландском пабе, одежда из грубой шерсти и сыромятной кожи, а у того, что пониже ростом, на поясе висел короткий меч с зазубринами на лезвии.
Их лица выражали ту особую степень озабоченности, которая бывает у людей, когда сломалась важная деталь в механизме, а заменить ее некем. Они рассматривали Элиаса, точнее, его белый, залитый кровью китель. Один из них, с бородой, в которой запуталась какая-то солома, ткнул в ткань грязным пальцем.
— Слышь, ты лекарь, что ли? Целитель? Одежка у тебя больно чистая была, пока мы тебя тащили. Мы ж тебя на дороге подобрали. Ты там без памяти валялся. И бинты у тебя с собой. — Бородач кивнул на внутренний карман кителя, откуда торчал край белого носового платка, который Элиас всегда носил для протирки лезвия своего ножа.
— Какой, к черту, лекарь? — голос Элиаса прозвучал как скрежет ножа по чугунной сковороде. Он попытался встать, но мир перед глазами опасно качнулся. — Где я? Что за дерьмовый фестиваль исторической реконструкции? Вызовите 911, идиоты. У меня ножевое.
Он схватился за бок. Под кителем рана горела. Пальцы нащупали разрез. Глубокий, но, кажется, скользящий. Наркоман бил снизу, попал в ребро и прошел по касательной вдоль мышц. Элиас знал анатомию не хуже иного хирурга — за годы разделки туш он выучил расположение каждой жилы и каждого сустава. Жить будет. Если не подхватит заражение в этой выгребной яме.
— Девять-один-один? — переспросил второй, тот, кого назвали Нильсом. Этот был выше и уже, с крысиным лицом и бегающими глазками. — Темная речь. Может, он из-за моря? Но одежка... смотри, Руперт, чистая. И шов ровный. Аккуратный, как у портнихи. В гильдии цирюльников таких не водится. А Рыжий Гарри там кровью исходит, смотреть страшно.
Элиас напряг память. Эшфорд? Он перебирал в уме все города США и Канады, где бывал на гастротурах. Пусто. Королевство Вальдемар? Звучало как название дрянного фэнтези-романа, который он как-то видел у посудомойки.
— Слушайте сюда, ребята, — Элиас попытался придать голосу ту командирскую жесткость, с которой он раздавал указания на кухне. — Я шеф-повар. Повар, поняли? Мне нужно в больницу. Сейчас же.
Руперт и Нильс переглянулись. В их взглядах читалась работа мысли, тяжелая, как подъем камня в гору.
— Повар... — протянул Руперт. — Это который у плиты стоит? Ну, кашевар?
— Точно! — Нильс хлопнул себя по ляжке. — Вот почему от него чесноком не пахнет! Потому и одежда белая! Но лекарь-повар — оно еще лучше. Гарри пожрать любит. И зашить умеет. И накормит. Берем!
Элиас не успел возразить. Его подхватили под руки с такой силой, что боль в боку заставила его зашипеть сквозь зубы. Они потащили его по улочке, мощеной булыжником. Улочка была узкой, кривой и наклонной. Из окон свисали какие-то тряпки, из подворотен выбегали тощие псы и злобно шипели на его белый китель.
— Да отпустите вы! — рявкнул Элиас, упираясь. — Что за средневековый беспредел? У меня шок, мне покой нужен!
— Тебе, мил человек, сейчас работенка нужна, — спокойно ответил Руперт, не сбавляя шага. — А то, если Гарри помрет, твоя участь будет хуже, чем у свиньи на бойне. Ты ж у нас теперь вместо лекаря. Госпожа Грей за брата шкуру спустит, с того, кто под руку подвернется.
Они остановились перед массивной дверью, над которой висела вывеска. Дерево было трухлявое, темное от времени и копоти, а краска облупилась. Элиас напряг зрение, разбирая буквы, выведенные корявым, но знакомым латинским шрифтом.
«ГНИЛАЯ БОЧКА».
Ниже была приписка мелом: «Эль, ночлег и горячая похлебка».
— О, Господи, — выдохнул Элиас. — «Гнилая бочка». Звучит как прогноз для моего кишечника.
Дверь распахнулась, и его втолкнули внутрь. Помещение трактира встретило его полумраком, чадом от масляных ламп и густым, почти осязаемым запахом вареного чеснока. Не того легкого, пикантного аромата, который он использовал в соусе айоли, а удушающей волны старого чесночного навара, которым, казалось, пропитались даже камни, из которых были сложены стены трактира.
Но главное, что ударило по рецепторам Элиаса — это запах жженого масла и горелого мяса. На дальнем конце зала, возле огромного, закопченного очага, суетилась женщина.
В полумраке он разглядел силуэт в простом платье темно-серого цвета, перепачканном сажей. Она стояла спиной, склонившись над лежащим на столе мужчиной. В руке у нее была небольшая черная сковородка, с которой на открытую рану на ноге мужчины стекало что-то дымящееся, шипящее и источающее тот самый запах чесночного напалма.
— Что ты делаешь?! — не своим голосом заорал Элиас, вырываясь из рук сопровождающих. Профессиональный рефлекс оказался сильнее шока и боли. — Ты же ему вену сожжешь! Это же не дезинфекция, это кулинарный каннибализм!
Женщина резко обернулась.
Корделия Грей оказалась не такой, какой он представлял хозяйку «Гнилой бочки». Она не была сгорбленной старухой. Ей было лет двадцать пять — двадцать шесть. Лицо у нее было бледное, с острыми скулами, на которых горел лихорадочный румянец. Темные волосы, выбившиеся из-под простого чепца, прилипли ко лбу. Но самым поразительным в ней были глаза.
Серые, как грозовое небо, и смотрящие на Элиаса с такой смесью ярости, страха и упрямства, что любой бы на его месте отступил.
Она смерила его взглядом с головы до ног: залитый кровью и грязью белый китель, спутанные волосы, лицо в ссадинах.
— А ты еще кто такой? — голос у Корделии был хрипловатый, но твердый. Она не кричала, она чеканила слова, как монеты. — Руперт, я же велела привести лекаря, а не труп из канавы. Или ты думаешь, я завела трактир, чтобы собирать здесь дохлых бродяг? Убирайтесь. И чучело это в белом с собой заберите. У меня и без ртов лишних беда.
— Госпожа Грей, так нету лекаря, — заныл Нильс. — Старый аптекарь уехал в Дерри за травами. А этот... сама посмотри, у него руки-то чистые! И шьет он, наверное, ловко! Он сам сказал, что с плотью работать обучен!
Элиас поморщился. Обучен разделывать плоть для жарки, хотел поправить он, но сдержался.
Корделия поджала губы. Она перевела взгляд на раненого мужчину, который стонал и скрежетал зубами. На его бедре зияла глубокая рваная рана, края которой уже начали покрываться уродливым белым налетом от ожога. В нос Элиасу ударил резкий запах свернувшейся крови и того самого перекаленного масла.
— Брат, — глухо сказала Корделия, и в ее голосе на миг прорезалась такая тоска, что Элиас забыл о собственной боли. — Ты хоть иглу в руках держал? Или только языком молоть горазд, как все пришлые?
Элиас подошел к столу. Он двигался осторожно, боясь потревожить рану в боку, но профессиональное любопытство уже брало верх. Он смотрел на рану и видел не ногу бандита, а кусок вырезки, который нерадивый поваренок испортил тупым ножом и кривой разделкой.
— Держал, — процедил он сквозь зубы. — И иглу, и нож. И видел раны пострашнее, чем эта царапина. Но то, что сделали вы, сударыня, это даже не первая помощь. Это — преступление. Вы ему не дезинфекцию провели, а прижгли ткани третьей степени. Теперь гнить будет не только от грязи, но и от ожога.
Она вспыхнула. На бледных щеках проступил гневный румянец.
— Ах ты, индюк напыщенный! — она шагнула к нему, сжимая в руке сковородку, словно булаву. — Ты хоть знаешь, почем нынче чистое вино для промывки? Или уксус? А чесночное масло — единственное, что отгоняет гнилую хворь! Это наука моего отца! Наука, проверенная годами в этом клоповнике!
— Наука вашего отца воняет, как подмышка дьявола, — парировал Элиас, с трудом стаскивая с себя грязный китель. — И убивает быстрее ножа. Мне нужна кипяченая вода. Много кипяченой воды. И чистая тряпка. И если вы не заткнетесь на минуту, Корделия, я просто упаду тут и истекаю кровью рядом с вашим братом. У меня, если вы не заметили, тоже дырка в боку.
Только сейчас она заметила темное пятно, расползающееся по его рубашке под кителем. Взгляд Корделии метнулся от его лица к ране на боку и обратно. В ее серых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Самую малость. Она поняла, что этот чужак, пахнущий не чесноком, а чем-то незнакомым, сладковатым (остатки аниса и ванили от соуса), стоит на ногах только на чистом адреналине и злости.
— Воды, — коротко бросила она Нильсу. — И тряпки из моего сундука. Но если он убьет Гарри, я спущу с тебя шкуру лично, Руперт.
Элиас больше не обращал на нее внимания. Он склонился над раненым. Тот смотрел на него мутными, полными боли глазами. Рыжий Гарри, как его назвали, был здоровенным детиной с ручищами, покрытыми шрамами.
— Терпи, — коротко сказал Элиас, доставая из внутреннего кармана кителя маленький кожаный футляр.
Она открылась с тихим щелчком. Внутри, в специальных пазах, лежали инструменты. Элиас никогда не был хирургом, но он был шеф-поваром высочайшего класса. А для повара набор для обвалки и филировки — это продолжение пальцев. Тонкий, как бритва, нож для снятия кожи с рыбы. Длинное гибкое лезвие для нарезки карпаччо. И маленький, изогнутый серпом нож для удаления косточек из оливок и вишен. И, наконец, она — сковорода судьбы. Так он называл свой главный инструмент — нож шефа. Идеально сбалансированный, из дамасской стали, с рукоятью, обточенной под его ладонь. Нелепое название приклеилось давно, еще со времен кулинарной школы: «На этой сковороде жарится твое будущее, Элиас».
Корделия замерла, глядя на сталь, блеснувшую в свете масляной лампы. Она никогда не видела такого чистого, ровного металла. Местные ножи были грубыми, с зазубринами и пятнами ржавчины. А это... это походило на оружие древнего бога.
Элиас плеснул на руки из кувшина с водой, что принес Нильс. Вода была тепловатой, но чище, чем он ожидал. Затем он взял изогнутый нож и склонился над раной Гарри. Корделия дернулась было, но он остановил ее взглядом.
— Я не буду его резать. Я сниму этот ожоговый струп. Это как удалить горелую корочку с мяса перед тушением, чтобы не дала горечь всему блюду. Тихо.
Движения его были быстрыми и невероятно точными. Он работал, закусив губу, чтобы не застонать от боли в собственном боку. Лезвие скользнуло вдоль края раны, срезая тончайший слой омертвевшей от ожога плоти. Гарри взвыл и дернулся, но Руперт и Нильс навалились на него всем весом. Элиас работал молча. Матерясь. Но молча. Про себя. Он вспоминал, как потрошил палтуса в прошлый вторник. Это помогало абстрагироваться от того, что перед ним человек.
Наконец, рана была очищена. Он взял иглу. Обычную, ржавую, которую ему подала Корделия. Он посмотрел на нее с таким отвращением, что она снова вспыхнула.
— Другой нет.
— Прокипятите хотя бы, — буркнул он, протягивая иглу обратно. — И нитку.
Пока игла булькала в котелке, он промыл рану Гарри чистой кипяченой водой и туго перетянул ногу выше ранения полосой ткани. Затем, дождавшись иглу, он продел в ушко толстую, грубую льняную нить.
— Держите свет, — скомандовал он Корделии.
Она молча взяла масляную лампу и встала так, чтобы свет падал на рану. Ее рука не дрожала. Она смотрела на его руки. На то, как кривая, грубая игла в его пальцах двигалась с пугающей грацией. Стежок. Узел. Стежок. Узел. Это был не хирургический шов. Это был кулинарный шов. Так повара зашивают фаршированную баранью ногу или рулет из птицы, чтобы начинка не вывалилась. Ровно, туго, аккуратно. Края раны сошлись, образовав ровный, хоть и немного пугающий рубец.
В «Гнилой бочке» повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Гарри и потрескиванием дров в очаге.
Элиас выпрямился. Перед глазами поплыли черные круги. Боль в боку стала невыносимой.
— Готово, — выдохнул он. — Мясо... приживется. Бульон из кореньев ему. Не чесночное масло. Водой поите. Много. А теперь... кажется, моя очередь.
И он рухнул на грязный пол «Гнилой бочки», прямо под ноги Корделии Грей, которая смотрела на него сверху вниз, все еще сжимая в руке коптящую лампу. В ее взгляде больше не было только ярости. В нем появилось жадное, практичное любопытство. Она видела его руки. Она видела его нож. И она, хозяйка разоренного трактира, у которой брат теперь обязан жизнью этому чужаку, уже прикидывала в уме, сколько может стоить этот странный повар-лекарь, если заставить его работать не иглой, а поварешкой. Запах чеснока на мгновение отступил перед запахом свежей, правильно обработанной плоти и странного, нездешнего аромата ванили, исходившего от волос упавшего чужеземца.
Глава 2. Пшёнка из ада
Сознание возвращалось к Элиасу Винтеру толчками, словно его тащили вверх по лестнице, и на каждой ступеньке кто-то невидимый бил его по голове мешком с мукой. Сначала пришла боль в боку — тупая, ноющая, сковывающая каждое движение диафрагмы при вдохе. Затем — ощущение жесткого ложа под спиной. Не ортопедический матрас с эффектом памяти, не простыни из египетского хлопка, которые он заказывал в свою квартиру в Челси. Это было нечто среднее между мешком с соломой и доской для разделки мяса, накрытой колючим шерстяным одеялом, от которого пахло так, будто им накрывали мокрую овцу последние лет двадцать.
Он открыл глаза.
Над ним нависал низкий, закопченный потолок с грубыми деревянными балками. В щелях между досок застряла вековая пыль и паутина, свисающая серыми лохмотьями. Свет в помещение проникал через единственное крошечное окно, затянутое не стеклом, а чем-то мутным, напоминающим промасленный пергамент или бычий пузырь. Этот рассеянный, желтоватый свет придавал всей комнате сходство с плохо проявленной фотографией.
Элиас осторожно повернул голову. Движение отозвалось вспышкой боли в боку, но уже терпимой. Он лежал в узкой каморке, которая, судя по обстановке, служила кладовкой для ненужного хлама, временно переоборудованной под лазарет. Рядом с его топчаном стоял грубо сколоченный табурет, на котором тускло поблескивала глиняная кружка с водой. На воде плавала мелкая соринка и, кажется, дохлая мошка. Элиас смотрел на эту мошку секунд десять, прежде чем его мозг, привыкший к стерильности мишленовской кухни, смог обработать эту информацию.
Он жив.
Он в вымышленном, мать его, королевстве Вальдемар, в городе с канализацией, заменяющей тротуары, в трактире под названием «Гнилая бочка».
И, судя по ощущениям в желудке, он не ел уже минимум сутки.
Желудок подтвердил эту догадку громким, протяжным урчанием, напоминающим звук спускаемой воды в унитазе. Элиас поморщился и осторожно, придерживая бок рукой, сел на топчане. Голова закружилась, но терпимо. Он оглядел себя. Его белая рубашка, бывшая когда-то частью идеально отглаженного комплекта шеф-повара, теперь представляла собой бурое месиво из засохшей крови, грязи Эшфорда и сажи. Рукав был разорван. Бок был туго перетянут полосой грубой ткани — судя по всему, работой Корделии. Сделано было на совесть, хоть и без изящества. Она не дала ему умереть от потери крови, пока он валялся без сознания. Уже плюс.
Дверь каморки со скрипом отворилась, и на пороге возникла она сама.
При дневном свете (если это убожество можно было назвать дневным светом) Корделия Грей выглядела иначе, чем вчера в полумраке у очага. Она была одета в то же темно-серое платье, но теперь на ней был передник из грубой мешковины, перепачканный чем-то желтоватым и жирным. Волосы она убрала под плотный чепец, но несколько темных прядей все равно выбились и прилипли к влажному лбу. Ее лицо было бледным от усталости, под серыми глазами залегли тени, но взгляд оставался острым и цепким, как у торговки на рыбном рынке, оценивающей свежесть улова.
В руках она держала деревянный поднос, на котором стояла глиняная миска, источающая пар, и ломоть чего-то, отдаленно напоминающего хлеб.
— Очухался, — констатировала она без всякой радости в голосе. — Я уж думала, ты отдашь концы прямо на моем полу. Пришлось бы объяснять страже, откуда у меня в трактире труп в белой хламиде. А у меня и без того хлопот полон рот.
Она вошла в каморку, поставила поднос на табурет и скрестила руки на груди, глядя на Элиаса сверху вниз. Поза ее выражала все сразу: недоверие, усталость, легкое презрение и крошечную, тщательно скрываемую искру любопытства.
— Ешь, — коротко бросила она, кивнув на миску. — Заслужил. За Гарри спасибо. Жить будет, хоть и хромать, наверное, до конца дней. Но я свое слово держу: ты спас моего брата, я тебя кормлю и даю кров, пока не встанешь на ноги. А там — проваливай. Мне дармоеды в «Гнилой бочке» не нужны.
Элиас перевел взгляд на миску. Его ноздри, профессиональный инструмент, способный уловить ноты мускатного ореха в сложном соусе из сорока ингредиентов, дрогнули и сжались, как от удара.
Запах был... монументальным. Он не просто заполнял каморку — он, казалось, менял химический состав воздуха, делая его плотным, вязким и агрессивным. Основу составлял тяжелый, удушливый дух пережаренного бараньего жира. Этот жир явно долго кипел, достиг точки дымления, а потом еще немного, пока не начал разлагаться на канцерогены и отчаяние. Вторым слоем шел чеснок. Но не тот чеснок, который Элиас знал и любил — сладковатый, карамелизирующийся в оливковом масле до золотистого оттенка. Этот чеснок был горелым. Черные, обугленные хлопья плавали в мутной жиже, источая едкий, кислый запах, от которого першило в горле даже на расстоянии.
И, наконец, венчал эту симфонию запах самой каши. Пшеница. Разваренная до такого состояния, что она перестала быть крупой и превратилась в серовато-желтый клейстер, в котором вертикально могла бы стоять ложка. Или гвоздь. Или небольшой кинжал.
Элиас сглотнул. Не от голода. От подступающей к горлу тошноты.
— Что это? — спросил он хрипло, хотя ответ был очевиден.
— Обед, — Корделия пожала плечами. — Пшёнка с бараньей подливой. Лучшее, что есть в моем трактире. Гости за миску такого варева готовы последний медяк отдать. Сытно, наваристо, чеснока не жалела. Ешь давай, пока горячее. Холодным — только свиней кормить.
Элиас посмотрел на нее. Она не издевалась. В ее глазах читалась искренняя, почти трогательная уверенность в том, что она предлагает ему нечто ценное. Сытное. Наваристое. То, что в этом мире считалось вершиной кулинарного искусства. СЫТНО = ВКУСНО. Главное правило, которое он усвоил вчера, глядя, как она заливала открытую рану кипящим чесночным маслом.
Он взял ложку. Грубую, деревянную, плохо обструганную. Зачерпнул немного этого месива. Каша тянулась за ложкой, как расплавленный сыр моцарелла, только выглядело это в тысячу раз менее аппетитно. Он поднес ложку ко рту. Задержал дыхание. И отправил содержимое в рот.
Первые полсекунды рецепторы просто отказывались обрабатывать информацию. Это было похоже на короткое замыкание в сложной электрической схеме. Затем сигнал дошел до мозга, и Элиас Винтер, шеф-повар ресторана с двумя мишленовскими звездами, человек, способный отличить соль Малдон от гималайской с закрытыми глазами, испытал всю гамму ощущений, которую обычно испытывает человек, лизнувший автомобильный аккумулятор.
Вкус был одновременно никаким и чудовищным. Пшеница была разварена настолько, что утратила любую структурность и собственный вкус, превратившись в безликую крахмальную массу, единственной задачей которой было служить носителем для жира. Баранья подлива представляла собой чистый животный жир, перекаленный до горечи, с нотками прогорклого масла и того специфического привкуса, который появляется, когда мясо жарят на сковороде, не мытой со времен прошлого короля. И чеснок. Чеснок не дополнял, не оттенял, не раскрывал — он атаковал. Горелый, едкий, он обжигал нёбо и оставлял после себя такое послевкусие, будто Элиас прожевал головешку из костра.
Он с трудом проглотил. Каша встала в горле комом, отказываясь проваливаться дальше. Желудок, пустой и требовательный, сжался в спазме, но не от голода — от отвращения.
— Ну как? — Корделия приподняла бровь. В ее голосе звучало странное сочетание гордости и вызова. — Небось, в ваших заморских краях так не готовят? У нас в Эшфорде это знатное блюдо. Мой отец, упокой Создатель его душу, говорил: «Корделия, если ложка стоит, а чесноком разит за три дома — значит, еда удалась».
Элиас открыл рот, чтобы ответить. Что-нибудь дипломатичное. Что-нибудь в духе: «Очень... аутентично». Или: «Чувствуется рука мастера». Но его тело, измученное ранением, шоком, перемещением в другую реальность и отсутствием нормальной пищи, решило за него.
Желудок сократился с силой гидравлического пресса. Содержимое — одна ложка пшёнки из ада — рванулось обратно с той же скоростью, с какой было проглочено. Элиас дернулся в сторону, инстинктивно отворачиваясь от Корделии, и его вывернуло прямо в угол каморки, на кучу какого-то старого тряпья.
Спазм. Еще один. Его рвало желчью и той единственной ложкой каши, пока в желудке не осталось совсем ничего, кроме рези в боку и жгучего стыда.
Когда приступ закончился, он поднял голову. Корделия стояла над ним, и ее лицо превратилось в застывшую маску из льда и ярости. Серые глаза метали молнии. Ноздри тонкого носа раздувались. Она сжимала в руке край передника с такой силой, что костяшки пальцев побелели.
— Значит, вот как, — ее голос был тихим, что делало его еще более угрожающим. — Значит, моя еда — дерьмо. Моя стряпня, которой мой отец кормил весь Эшфорд, когда «Гнилая бочка» еще не была гнилой, достойна только того, чтобы ею блевать по углам. Мой хлеб, моя соль, мое гостеприимство — все это для тебя, заморская ты крыса, плевка не стоит.
— Корделия, послушайте... — Элиас попытался встать, но боль в боку и слабость пригвоздили его к топчану.
