Алый отряд мертвецов

— Рука сгорела не из-за тебя.

— Мне от этого легче должно стать?

Я промолчал. Близнец убрал ремень.

— Тебе огненного клинка захотелось?

— Я хочу почувствовать, как руна ведёт ману. Потом попробовать сам. На тролле получилось без неё.

— Значит, пробуй.

Он повернулся к повозке. Я уже открыл рот, чтобы напомнить о лишней чёрной стали, купленной без разрешения отца. Варик слишком хорошо знал это выражение моего лица.

— Только начни.

Я выдохнул.

— А если первую пробу сделать при тебе и Викторе?

Он остановился.

— Виктор знает, что ты придумал?

— Сейчас узнает.

Мы нашли мага возле дорожного колодца. Он помогал купеческому возчику вытянуть тяжёлое ведро. Цепь скрипела; Виктор придержал дужку, отвёл ведро от каменного края и поставил на землю. Только потом взял у меня кинжал.

— Руна может показать, где теряешь поток, — сказал он, разглядывая гарду. — Но если просто начнёшь лить в неё ману, научишься пользоваться руной. Не клинком.

— Понимаю.

— Увидим.

Варик нехотя забрал оружие.

— К вечеру сделаю. Испытаем втроём. Скажем хватит — значит, хватит.

— Договорились.

Он отошёл, затем повернулся снова.

— А про сталь можешь хоть сейчас рассказать. Там была такая цена, что не купить — преступление.

— Думаю, отец оценит объяснение.

— Пошёл ты, Эд.

Возле повозки Хлоя подвинула сумку, освобождая мне место. Я забрался, пока караван ещё стоял, и рассказал про кинжал. Она выслушала, уточнила, будет ли рядом Виктор, и вернулась к книге.

Элиза сидела напротив. Посмотрела на меня, потом на зелёный камень в волосах Хлои.

— Сегодня про драгоценности шутить не буду.

— Спасибо.

— Просто буду молча осуждать.

Хлоя фыркнула. Я устроился у борта, придержал съехавшую сумку, и повозка тронулась. Большую часть дороги мы молчали. Иногда Хлоя поворачивала книгу так, чтобы тень от тента не закрывала текст, иногда я отвлекался на её руку возле страницы. Уходить мне никуда не хотелось.

Вечером Варик принёс кинжал на прогалину за лагерем. День угасал; между голыми стволами ещё просматривалась дорога, а в низине уже белел туман. Виктор выбрал место перед полосой сырой земли и велел встать так, чтобы за остриём не было ни деревьев, ни людей.

Я поднёс кинжал к свету. У основания клинка тянулись тонкие борозды руны. Палец почувствовал их раньше, чем я разглядел весь рисунок.

— Совсем немного, — сказал Виктор.

Я обхватил рукоять. Мана прошла через ладонь, коснулась знака — и на этот раз не рассеялась у гарды. Тепло потянулось вдоль стали. Я вдруг смог различить, где оно собирается, где становится тоньше; чуть изменил поток, и ощущение сдвинулось следом.

— Есть.

— Не дёргайся, — велел Варик.

Вдоль лезвия разгорался небольшой ровный огонь. Я поднял руку. Пламя наклонилось за остриём, но не погасло.

Прежде стоило перехватить оружие, и всё приходилось искать заново. Теперь путь оставался. Я ослабил поток — огонь съёжился. Прибавил совсем чуть-чуть, и он вытянулся снова.

— Я чувствую, куда она идёт.

— Руна ведёт. Для того и нанесена.

Я повторил движение, которым ударил по троллю. С острия сорвалась короткая полоса пламени, пролетела несколько шагов и погасла. В темноте ещё мгновение держался красноватый след.

— Получилось…

Потом я выдохнул громче:

— Есть!

Уже приготовился попробовать снова, но Виктор поднял ладонь.

— Хватит. Если ты, блядь, ещё и вторую руку сожжёшь, Сигил меня задушит. Так что не усердствуй.

Пришлось замолчать. Мана шла вдоль стали; в конце движения я усилил поток —ушёл вперёд, а не обвил рукоять. Я рассказал всё, что успел заметить.

— Теперь медленно.

На этот раз я поспешил. Пламя вздулось у гарды, и Виктор сразу указал туда.

— Здесь.

Я уменьшил поток. Огонь снова вытянулся вдоль лезвия.

Я погасил пламя и передал кинжал Варику. Он проверил металл и обмотку, прежде чем позволил сделать ещё одну пробу. Полоска пламени сорвалась, но исчезла почти сразу. Я опустил руку, прислушиваясь к пальцам: под кожей начинало покалывать.

Варик вернул оружие и пошёл в лагерь. Виктор задержался.

— На сегодня хватит. Осмысли всё, что получилось. Завтра продолжишь.

— Ты всегда так радуешься за учеников?

— Только за одноруких.

Он ушёл. Я остался на прогалине с опущенным кинжалом. Погасший клинок быстро темнел; пахло влажной землёй, а со стороны лагеря тянуло дымом и ужином. Хотелось ещё раз посмотреть на след огня, будто на земле могло остаться объяснение того, что наконец получилось.

Хлоя вышла на тропинку. Я помахал ей свободными пальцами и едва не выронил оружие.

— Видела?

— Последнюю попытку. И слышала, как ты орал.

— У меня получилось!

— Верю. Варик по дороге улыбался. Потом заметил меня и перестал.

Я рассмеялся. Хлоя подошла, посмотрела на кинжал.

— Завтра опять?

— Если кисть не разболится.

Она подняла брови.

— Не смотри так.

Сталь остыла. Я убрал кинжал в закреплённые на поясе ножны и повернулся к ней. На ресницах Хлои блестела влага от тумана. От фонарей за её спиной долетал слабый свет, но здесь лицо было видно едва-едва, и я подошёл ближе, хотя собирался всего лишь рассказать про поток.

— Что? — спросила она.

Я коснулся её талии. Хлоя посмотрела на мою руку, затем сама сделала оставшийся полшага.

Наши губы встретились. Щека у неё была холодная. Ладонь легла мне на шею, и я потянулся к ней снова, забыв всё, что только что собирался объяснять.

Рядом хрустнула ветка.

— Вижу, не терял времени, Эдвард.

Мы отстранились. У дерева стоял Дуглас и держал под уздцы лошадь. На его сапогах засохла грязь; к седлу были приторочены дорожная сумка и знакомый кожаный чехол для карт.

— Дуглас…

Он улыбался. Я действительно был рад его видеть. Просто ещё минуту назад прекрасно обошёлся бы без него.

— Забрал карту, выполнил поручение. По вашим колеям и слепой доберётся. Сигил в лагере?

— У костра, — ответила Хлоя.

— Значит, вернулся я.

— Как раз наоборот.

— Я так и понял.

Он повёл лошадь за нами. По дороге я хотел рассказать, сколько всего случилось после его ухода, но Дуглас взглянул на левое плечо, и слова застряли. Он не стал расспрашивать. Только убрал улыбку и передал поводья Амеру, встретившему нас у повозок.

Сигил поднялся навстречу Дугласу. Они крепко обнялись; отец принял карту и свёрток, быстро осмотрел их и велел ему сначала поесть. Продавец тканей подвинулся, освобождая место у огня. Дуглас сел и сразу потянулся к котлу.

Я достал книгу. На свободном поле записал, что удалось почувствовать: где мана собиралась, когда я ускорил движение, в какой момент отпустил огонь. Почерк вышел кривым. Я всё время смотрел через костёр на Хлою. Она сидела напротив и прятала улыбку за кружкой.

Утром я проснулся раньше остальных. Под тентом было темно; сквозь неплотно стянутый край просачивалась узкая полоска серого света. Я некоторое время лежал, вспоминая вчерашний поцелуй, потом потянулся за флягой. Она оказалась пустой.

В лагере ещё не разговаривали. Под золой тлели угли, у привязи лошадь скребла копытом землю. Я шёл между повозками, осторожно обходя спущенные ремни, и старался не разбудить тех, кто спал у колёс.

Дверца торгового фургона поскрипывала на ветру. Я прошёл мимо, затем вернулся: она оставалась незапертой и на каждом порыве стукалась о косяк.

— Господин?

Никто не ответил. Я придержал дверцу, заглянул внутрь.

За рулонами ткани висел гобелен. Молодая женщина сидела, чуть опустив голову; по её щеке тянулась вышитая серебром слеза. Утренний свет едва касался лица и руки. За плечами чернело небо, в него поднимались голые ветви, а нижняя часть фигуры терялась среди тяжёлых складок ткани.

Я вспомнил слова торговца в Орлано. Неужели это она?

У порога пахло сухими травами и старым деревом. Я поставил ногу на ступеньку, ещё раз позвал. Тишина. Можно было просто прикрыть дверцу, но снаружи никак не удавалось разглядеть лицо целиком. Я вошёл.

Здесь было холоднее. Неподвижный воздух забирался под ворот; я плотнее подтянул плащ и увидел на сундуке раскрытую книгу. Тёмный переплёт растрескался у корешка. По странице сверху вниз шли узкие незнакомые символы, между ними был нарисован человек с разведёнными руками, а рядом — скелет внутри круга.

Я наклонился. Часть знаков вывели тёмно-красными чернилами; на полях теснились маленькие черепа и пересекающиеся линии. Следующий лист чуть загнулся. Я коснулся его, перевернул — и увидел кости, вокруг которых тянулось что-то похожее на мышцы или корни.

У Хлои я видел рисунки человеческого тела. Здесь всё было иначе: слишком много кругов, меток, повторяющихся значков. Я посмотрел на предыдущий разворот. Если читать в одном порядке, человек постепенно терял плоть. В другом — кости обрастали ею заново. Даже с направлением чтения я не мог разобраться.

— Любопытствуете, юноша?

Я резко обернулся. Продавец стоял у входа. За его плечом светлело утро, и после полумрака повозки пришлось прищуриться.

— Вижу, книга вас заинтересовала. Только я ещё не встречал человека, способного прочитать хотя бы одну букву.

Я отнял руку.

— Простите. Дверца была открыта. Я позвал, никто не ответил… Подумал, что что-нибудь случилось.

Торговец посмотрел на книгу.

— И принялись читать?

— Не стоило трогать ваши вещи.

— Не стоило, — согласился он без раздражения.

Он вошёл, положил ладонь на страницу, потом осторожно закрыл переплёт. На краю обложки я заметил потёртое место, где пальцы, наверное, оказывались всякий раз, когда книгу открывали.

— Досталась мне вместе с несколькими старыми тканями. Бывают покупатели, которым подобные вещи интереснее полотна.

Я отступил к двери. Любопытство сменилось стыдом: меня застали в чужом фургоне, за чужой книгой. Объяснение про скрипевшую дверцу от этого не становилось убедительнее.

— Раз с вами всё хорошо, я пойду. Скоро завтрак.

Я уже поставил ногу на ступеньку, но снова посмотрел на гобелен.

— Можно спросить ещё об одном?

— Разумеется.

— Женщина. Почему она плачет?

Торговец повернулся к ткани. Несколько мгновений молчал, потом провёл пальцами по нижнему краю, хотя тот висел ровно.

— Да, — произнёс он наконец. — Действительно грустная.

Мне показалось, что на сам вопрос он не ответит.

— Но вы ведь не знаете, что с ней могло произойти.

— А вы знаете?

Он всё ещё смотрел на вышитое лицо.

— Могу лишь догадываться.

Я подождал, но он больше ничего не сказал.

— Не буду мешать. И ещё раз простите.

Снаружи стало легче дышать. Я аккуратно прикрыл дверцу. У костра уже звенела посуда, кто-то вытряхивал попону; над ней повисло маленькое облако пыли. После неподвижной женщины на тёмной ткани всё это почему-то хотелось рассматривать дольше обычного.

О рисунках стоило спросить Виктора. Он наверняка видел больше книг, чем я, и мог хотя бы сказать, бывают ли такие у лекарей. Только пришлось бы объяснить, откуда я их взял. Я отложил разговор, пока не найдутся слова получше, чем «залез посмотреть».

Возле Играсы появилась Хлоя. Улыбнулась мне, указала на пустую флягу. Я кивнул и наконец пошёл к воде. Всё ещё вспоминал серебряную слезу — как она блеснула, когда я сдвинулся у порога, и снова потемнела.

Отец собрал купцов у главного костра. Наши слушали, продолжая сворачивать лагерь; Лантис как раз укладывал в повозку шкуры.

— Сегодня к вечеру выйдем к Высоким холмам Роз. Переночуем в старом замке, если он пуст. Завтра войдём в Вольные земли.

Сигил указал на Лантиса.

— Теперь держишься ближе к середине. Если полезет крупная тварь, задержишь рвом или преградой. Остальные успеют развернуться.

Маг кивнул.

— Зимой чудовищ меньше, — продолжил отец. — Но голодная тварь от этого добрее не становится. От повозок без предупреждения не отходить. При нападении выполняете команды моих людей.

— А в замке безопасно? — спросил купец, который возражал против западной дороги.

— Мы там раньше останавливались. Проверим, когда приедем. Пока не скажу — за ворота не входить.

Купец явно надеялся услышать больше, но отец уже подозвал Френсиса. Дуглас развернул карту на крышке сундука и прижал угол кружкой. Я видел только линии дорог и палец Сигила, остановившийся возле ряда мелких значков. Потом карту сложили, и пора было занимать места.

До холмов добрались под вечер. Весь день по сторонам тянулись голые деревья и выцветшая трава. На теневых склонах оставался иней, а там, куда попадало солнце, вода блестела в примятых листьях. Я сидел, спрятав кисть под плащ, и заметил первые цветы лишь тогда, когда повозка пошла в гору.

У самой колеи рос куст белых роз. Колесо задело длинную ветку; она согнулась, скользнула по ободу и выпрямилась, рассыпав на дорогу несколько лепестков.

За подъёмом открылся следующий склон. Потом ещё один.

Розы покрывали холмы до дальних гребней: красные, белые, тёмно-бордовые, почти чёрные в ложбинах. Между кустами желтела осенняя трава, из неё торчали голые сучья. Ветер шевелил цветы и тут же доносил запах мокрых листьев, не давая забыть, какое сейчас время года.

Я бывал здесь прежде. Всё равно придвинулся к краю повозки, чтобы увидеть больше. На освещённом склоне лепестки казались тонкими, прозрачными по краям; в тени кусты сливались в плотные тёмные полосы. Караван замедлился. Даже купцы перестали считать потерянное время и выглядывали из-под тентов.

По старой легенде, много веков назад здесь сошлись две армии Великой Империи. Людей полегло столько, что потом не смогли сосчитать. Маги выпустили в землю слишком много силы, и она изменилась. Я помнил эту историю с прошлого приезда, но уже не помнил, кто рассказывал её первым. Виктор говорил только, что после больших выбросов маны остаются места, где привычные вещи ведут себя иначе.

Когда повозка остановилась перед крутым участком, я спустился и подошёл к ближайшему кусту. Лепесток оказался мягким, ещё тёплым от солнца. Я отвёл ветку от колеи и задержал пальцы на чашечке цветка. Ветер холодил костяшки, а роза под ладонью ничем не отличалась от летней.

Над следующим холмом поднялся замок. Одной башни не хватало; обломки лежали у стены, густо заросшие кустами. В уцелевших зубцах просвечивало багровое небо. Камень почернел от дождей, длинные стебли оплели оконные проёмы. Пока мы поднимались, очертания крепости делались всё отчётливее, а цветы внизу постепенно теряли краски.

Где-то позади засмеялась Хлоя. Я оглянулся и увидел её между бортом и краем тента. Она разговаривала с Элизой; зелёный камень ещё ловил последний свет. Я снова забрался в повозку. На эту ночь у нас будут стены и крыша — уже хорошо.

Даргин и Френсис первыми прошли через ворота. Мы ждали на дороге, пока они не проверили двор и не махнули остальным. Под аркой колесо попало в выбоину; пустая бочка застучала о борт, и звук долго ходил между стенами.

— Даргин — к задней стене, — распорядился отец. — Виктор — наверх. Френсис, возьми двоих и проверь жилую часть. Купцы пока во дворе. Под стены не лезть, сверху сыплется камень.

Играса взяла лук, оглядела склоны за воротами.

— Посмотрю, есть ли что-нибудь съедобное.

— Далеко не уходи.

Она махнула хвостом и двинулась обратно под арку.

— Эдвард!

Френсис стоял возле входа. Я взял салад, надел его и подошёл. Амер уже ждал у двери с арбалетом.

Внутри пахло сыростью и гниющим деревом. Сквозь выбитые окна падали полосы вечернего света; пыль в них стояла неподвижно, пока мы не проходили мимо. Френсис шёл между нами. Амер проверял двери слева, я — справа. Сабля отодвигала разбухшие створки; иногда приходилось помочь коленом, стараясь не шагнуть в комнату раньше, чем станет видно дальний угол.

За одной дверью лежал сломанный стол. За другой под окном скопилась куча листьев, сквозь которую торчала ножка стула. На полу темнели следы старых потёков. Где-то над головой капала вода, хотя дождя не было уже давно.

На стене коридора сохранился имперский герб. Штукатурка осыпалась вместе с большей частью рисунка; ниже камень исцарапали и местами закоптили. В прошлый приезд я ещё мог разобрать его целиком. Теперь остановился, пытаясь восстановить недостающие линии, пока Френсис не позвал дальше.

В конце коридора нашлась небольшая комната с каменным очагом. Узкое окно ещё держалось в раме, дверь закрывалась. Мусора почти не было: пыль, несколько щепок, мокрая полоса возле стены. Я заглянул в очаг и пошевелил заслонку. Сверху посыпалась сажа; в открывшуюся щель потянуло воздухом.

— Себе присматриваешь? — спросил Френсис.

— В общем зале Даргин храпит.

— А здесь замёрзнешь.

Я посмотрел на очаг.

— Попробую растопить.

Френсис пожал плечами. Мы проверили соседнюю комнату и вернулись во двор. Свежих следов в жилой части не нашли. Сигил выслушал, где обвалилась лестница и в каком проходе опасно задевать кладку, затем разрешил заносить вещи.

К ужину замок уже отзывался знакомыми голосами. В главном зале раскладывали постели, во дворе горел костёр. Лошадей завели за стены, купцы занялись своими возами. Я оставил вещи в выбранной комнате, поел и вышел за хворостом.

Среди роз светился фонарь. Рядом сидел продавец тканей. Перед ним стояла металлическая чаша, по сторонам лежали камни и раскрытые свёртки. Он перебирал сухие стебли, отламывал небольшие куски и складывал внутрь.

Увидев меня, торговец поднял голову.

— Опять не спится, юноша?

— Ищу, чем затопить очаг.

— Тогда окажите услугу. Здесь отсырел трут.

Я остановился возле чаши. После утренней книги разложенные травы казались подозрительнее, чем должны были. Похожими сборами Играса окуривала мешки с одеждой; эти пахли резче, смолисто, и запах чувствовался даже поверх роз.

— Для чего это?

— У нас перед зимой принято жечь такие травы. Считается, что холода проходят легче.

— Помогает?

Он посмотрел на чашу.

— Если верить.

Я присел, положил мешок на землю и протянул ладонь. Маленькое пламя коснулось сбора. Стебли затрещали, свернулись, а в глубине огня появился бледный, почти серебряный свет.

Я отдёрнул руку.

— Что это?

— Травы. И немного смолы.

Торговец подвинул чашу ближе. Огонь горел ровно, не выходя за край. Я посмотрел на ладонь, вызвал новую искру. Обычная, оранжевая. Погасил.

— Благодарю вас.

Он склонился над чашей. Я поднял мешок и пошёл вдоль склона. Сухих веток возле роз почти не было; за ними пришлось спуститься к кустарнику под стеной. Я ломал тонкие сучья, складывал в мешок и всякий раз проверял, не взял ли сырую ветку. Запах дыма от чаши ещё долго доносился сверху.

Я отнёс хворост в комнату и вернулся во двор. До сна ещё оставалось время. На сабле не было руны; я вытащил её, встал подальше от прохода и попробовал вспомнить вчерашнее ощущение без подсказки.

Мана собралась у гарды. Я не стал подталкивать её сильнее. Подождал, чуть изменил положение пальцев. Почти до середины клинка протянулась тонкая светлая полоса — и исчезла, как только я поднял оружие.

На второй попытке удалось удержать её дольше. До острия она всё равно не дошла, но я хотя бы чувствовал место, где всё распадается. Раньше оставалось только гадать, почему опять ничего не вышло.

— Эд!

Через двор шла Хлоя. Я погасил слабое свечение и убрал саблю.

— Что-то случилось?

Она остановилась напротив.

— Говорила с Сигилом.

— О чём?

— О нас.

В животе неприятно сжалось.

— Ты ему рассказала?

— Он сам начал. Эд, ты правда думаешь, что никто ничего не замечает?

Я вспомнил Дугласа. Потёр лицо.

— И что сказал?

— Что поможет, если мы захотим уйти. Он знает про академию. У Виктора есть знакомые, он мог бы дать рекомендацию. Потом испытания — если допустят. А я могу работать в городе.

Она говорила быстро. Улыбалась так, будто уже видела и этот город, и улицу, по которой мы пойдём. Я пытался представить их вместе с ней, но вместо чужих домов видел повозки за её спиной.

— Нормальная жизнь, Эд. Я могла бы лечить людей и хотя бы иногда знать, что с ними стало через месяц. Здесь зашиваешь человека, провожаешь обратно в строй и ждёшь, когда принесут снова.

Возле бревна Даргин точил топор. Алан сидел рядом и рассказывал ему что-то, широко разводя руки. У повозки ругались близнецы: один держал охапку дров, второй объяснял, почему именно эти не годятся.

— А как же отряд?

Хлоя замолчала.

— Отец. Все остальные, — добавил я. — Я всю жизнь здесь.

— Знаю.

— Не могу просто собрать вещи и уехать.

Она поправила край плаща, который ветер тянул с плеча.

— Я хочу уйти, Эд. Не обязательно завтра. Но хочу. Мне нужно понимать, хочешь ли ты того же.

— Я сам заговорил с отцом об учёбе.

— Заговорил. А когда появляется возможность, сразу вспоминаешь, почему нельзя.

— Потому что здесь мой дом.

Слова вышли резче, чем я собирался. Хлоя отвернулась на мгновение, потом снова посмотрела на меня.

— А я где во всём этом?

Я открыл рот. Хотел сказать, что она тоже здесь, со мной, возле этих повозок. Но после её слов такой ответ был бы хуже молчания.

— Мне нужно подумать.

— Тогда подумай.

Она повернулась к замку. Я несколько мгновений смотрел вслед, потом догнал у ворот.

— Хлоя, подожди. Я не сказал, что не хочу.

— Я слышала, что ты сказал.

Рядом прошёл купец с охапкой дров. Мы посторонились; пока он протискивался в дверь, я пытался найти слова, которые не прозвучат ещё одним оправданием.

— Давай поговорим позже. Я нашёл комнату с очагом. В конце коридора, справа. Там можно спокойно посидеть.

Хлоя посмотрела на меня.

— Я собирался там спать, — добавил я и сразу почувствовал, как краснею. — То есть ты можешь просто прийти. Поговорим.

Она помолчала.

Потом ушла к Играсе. Я остался у входа, с рукой на ремне ножен. Ни о каком огне больше не думалось.

В коридоре меня встретил отец. Судя по тому, как он ждал у двери выбранной мною комнаты, не случайно.

— Эд.

— Да?

— Я говорил с Хлоей.

— Уже знаю.

— И что ты решил?

Я прислонился спиной к стене. Через рубаху сразу потянуло холодом.

— Не знаю.

Сигил остановился рядом. Из зала донёсся смех Даргина, за ним голос Лантиса. Отец прислушался, словно проверяя, не придётся ли идти разнимать, но остался на месте.

— Я хочу для тебя лучшей жизни.

— А как же ты?

— А что я?

— Отряд. Всё это.

Он помолчал, глядя в сторону света из зала.

— Я сам выбрал свою судьбу. А ты здесь просто родился.

Я опустил глаза на ножны. Под большим пальцем была свежая кожа ремня, ещё не потемневшая от ладоней.

— Ты не выбирал жизнь наёмника, Эдвард. Рос среди нас и привык считать, что другого пути нет.

— Мне здесь нравится.

— Знаю.

Отец положил ладонь мне на здоровое плечо. Некоторое время мы стояли молча. Я слышал, как он дышит; от плаща пахло новой тканью и дымом, который уже успел впитаться за дорогу.

— Получишь образование — сможешь преподавать детям знати. Или поступишь на службу. Может, найдёшь занятие, о котором сейчас не думаешь. Не обязательно всю жизнь лезть с мечом туда, куда пошлют.

— Обычно ты и говоришь, куда идти.

Сигил усмехнулся.

— Вот поэтому пора научиться решать самому.

Я тоже улыбнулся, но сразу стало неловко. Это было правдой. Пока отец командовал, всегда оставалась возможность спорить с его решением, винить его осторожность, ждать разрешения. Сейчас разрешение дали, и я стоял у стены, не зная, что с ним делать.

— Мы всё равно идём на юг, — продолжил Сигил. — Там найдётся корабль. Письмо отцу я отправил ещё из Орлано.

— То самое, над которым ты сидел ночью?

Он кивнул.

— Попросил помочь тебе, если решишь приехать.

— Думаешь, поможет?

— Не знаю, Эд. Слишком давно не разговаривали. Но попробовать стоило.

Он сказал это без привычной усмешки. Я вспомнил лист с зачёркнутыми строками и две кружки, которые убирал со стола. Тогда мне казалось, отец просто заполняет очередную бумагу.

— А если я передумаю?

— Значит, передумаешь. До юга время есть. И испытания всё равно придётся сдавать тебе, а не моему письму.

Отец убрал руку, собираясь уходить, но задержался.

— Ещё одно. Когда отвечаешь только за себя, быть наёмником просто. А когда появляется кто-то ещё, всё меняется.

Он посмотрел в сторону двора, где осталась Хлоя.

— Представь, что однажды она сгинет в битве.

Я уже видел, как клинок вошёл ей в плечо. Представлять почти не потребовалось.

— Можешь сейчас не отвечать, — сказал Сигил. — Подумай.

Он ушёл в зал. За ним потянуло запахом еды; кто-то потребовал у Даргина вернуть кружку. Я постоял ещё немного, потом вошёл в комнату и высыпал хворост возле очага.