Алый отряд мертвецов

— Отец, можно попросить тебя об одном деле?

— Говори.

— Я думал об академии. Магической. Если дед ещё жив… он мог бы помочь мне поступить?

Сигил замедлил шаг.

— Давно думаешь?

— Несколько дней. Я хочу учиться. Виктор многое знает, но у него весь отряд на руках. Да и про зачарование он сам говорит, что знает мало.

Отец прошёл ещё немного. Под сапог попался прутик из рассыпавшегося веника; он отвёл его в сторону носком.

— Я тоже об этом думал. Просто не хотел говорить первым.

— Почему?

— Потому что после такой раны последнее, что сын хочет услышать от отца: «Может, тебе пора заняться чем-нибудь другим».

Я усмехнулся.

— Наверное.

Мы остановились, пропуская телегу с пустыми бочками. Они катались по настилу и стучали друг о друга; отец придержал ближайшую, когда возчик слишком круто завернул.

— Напишу, — сказал он, когда стало тише. — Последний раз я видел твоего деда двадцать лет назад. Не обещаю, что ответ придёт быстро. Или что он вообще придёт.

Двадцать лет. Дольше, чем я жил. Я попытался представить человека, к которому отец не возвращался всё это время, и не смог придумать даже лица.

— Понимаю.

— Если передумаешь — скажешь. Пока мы только узнаём, какие есть возможности.

Я кивнул. Впервые за эти дни разговор о будущем не закончился перечислением целителей и дворфийских мастеров. Я уже думал о книгах, которые дадут в академии, о людях, у которых смогу спросить про огонь на клинке. Что напишет отец, пока не решался уточнять.

Высокие деревянные ворота гостевого двора стояли открытыми. За ними уже теснились наши повозки. Слева тянулась конюшня, справа — каменное здание с общим залом и комнатами. Над дальней пристройкой клубился белый дым. Кто-то открыл там дверь, выпуская облако пара; запахло мокрым деревом.

— Отец. Это баня?

Он втянул носом воздух.

— Похоже.

И улыбнулся так, что я невольно прибавил шагу.

Даргин уже нашёл кухню и занял место за длинным столом. Ел руками, отодвинув миску поближе к животу. Алан сидел рядом и подозрительно разглядывал кружку. Амер наблюдал за ним с другого конца скамьи.

— Не пей всё сразу.

— Я знаю.

Алан сделал глоток, замер и осторожно поставил кружку. Уши понемногу разошлись в стороны.

Ворик вернулся позже всех. Втащил бочонок вересковой настойки, объявил, что спас вечер, и ещё у порога потребовал освободить стол. Варик застучал кружкой. Даргин смахнул крошки под лавку. Отец велел принести ещё еды и достать выпивку. Потом сел среди остальных. Я давно не слышал, чтобы он так смеялся.

В банной пристройке было две парные и две купели. Мужскую половину от женской отделяла толстая стена. Лантис, разогретый настойкой, приложил ладонь к камню и задумался.

— А ведь чисто теоретически я могу сделать здесь маленькое окно.

Даргин повернулся к нему.

— Сделаешь — девчонки через него тебя и протащат.

— Я всего лишь предложил инженерное решение.

В Лантиса полетело мокрое полотенце. Он убрал ладонь.

— Всё. Проект закрыт.

Я мылся тёплой водой возле купели: Хлоя заранее велела не лезть в самый жар. Черпак приходилось класть на край после каждого движения. По доскам у ног бежала серая вода, с волос капало на колени. Плечо щипало, когда я задевал рубец, но под грязью наконец проступала собственная кожа.

Братья продолжали спорить о купленной стали даже здесь. Даргин запел южную песню, сбился и начал сначала, гораздо громче. Из соседней парной потребовали заткнуться. Он перешёл на шёпот ровно до следующего припева.

Я смеялся вместе со всеми. Слова расплывались в паре, под низким потолком гудели голоса. В какой-то момент понял, что уже давно не прислушиваюсь, как отец разговаривает и не слишком ли тяжело дышит Виктор. Они были здесь. Варик опять не давал Ворику закончить фразу. Можно было просто сидеть и слушать.

К ночи люди разошлись по койкам. Я остался возле печи в общем зале. Чистая рубаха свободно лежала на спине, волосы ещё не высохли; стоило повернуться, как шею холодила мокрая прядь. Я отодвинул её и придвинул лавку ближе к теплу.

Хлоя нашла меня там.

— Я так и знала, что ты не спишь.

— Только не говори про мазь.

Она показала баночку.

Я расстегнул ворот. Хлоя села рядом, осмотрела левое плечо. Рана закрылась, но на месте ожога ещё оставалась неровная розовая полоса. Она осторожно провела пальцем возле края.

— Здесь тянет?

— Уже практически нет.

Мазь холодила кожу. Я смотрел на огонь, уходящий в глубину печи. Иногда по-прежнему казалось, что левая ладонь лежит на колене; взгляд сам опускался, прежде чем я вспоминал.

Хлоя закрыла баночку и потянулась за сумкой.

— Посидишь ещё?

— Я уже закончила.

— Я не про плечо.

Она остановилась. Я полез в поясную сумку и достал свёрток. За день булка сплющилась с одного края. Сладкая присыпка осталась на ткани; на прежнюю пышку это было похоже только сверху.

— Это тебе. На рынке она была красивее.

Хлоя поставила сумку на пол.

— Она тоже участвовала в мятеже?

— Только в дороге от рынка до двора.

Она взяла булку, повернула, отыскивая уцелевший край. Я всё ещё держал перед собой пустой свёрток.

Я положил ткань на стол. Хотел рассказать, что в тот раз остановился, когда закололо пальцы, но об этом она уже знала. И рукоять я всё-таки сжёг.

с лавки, а вы всё это время будете за мной приглядывать.

Хлоя опустила булку на колени.

После купания её лицо уже не казалось таким усталым. Я привык смотреть на тёмные круги под глазами: посветлели — значит, ей лучше. Хлоя всё ещё держала булку на коленях. Я подвинул к ней свёрток, чтобы крошки не сыпались на чистую рубаху.

— Прости, буду говорить Виктору,если захочу попробовать чего-нибудь нового.

Она кивнула.

— И если заболят пальцы, не жди до утра.

— Хорошо.

Хлоя откусила булку. Некоторое время жевала с таким лицом, что я невольно выпрямился.

— Всё-таки ужасная.

— Отдай.

Она убрала руку.

— Это подарок.

Я усмехнулся и потянул к себе пустую кружку.

— Чаю хочешь?

— Хочу.

В котелке у печи ещё оставалась горячая вода. Я поставил кружку рядом с ним, налил и принёс Хлое, потом сходил за второй. Она достала из сумки немного трав. В воде расправились тёмные листья, поплыл терпкий запах, совсем не похожий на мазь.

Хлоя рассказывала, как Элиза выторговывала у смотрителя ещё полотенец, а тот уверял, что на весь графский двор их выдают меньше, чем на наш отряд. Потом речь зашла об Алане, который, кажется, до сих пор пытался проглотить настойку. Я показал, как он поставил кружку, и Хлоя засмеялась, прикрыв рот ладонью.

Булку мы доели вдвоём. Она сама отломила мне половину. Изредка я косился на сумку с лекарствами у её ног, но Хлоя больше не бралась за неё, пока чай совсем не остыл.

Я проводил её до лестницы и вернулся убрать со стола. За дальним столом сидел отец. Не заметил, когда он пришёл. Перед ним лежал лист с несколькими зачёркнутыми строками. Сигил держал перо над чернильницей и смотрел в бумагу, не написав ни слова за всё время, пока я собирал крошки.

Он поднял глаза, заметил кружки и снова склонился над листом.

Спрашивать я не стал.

Утром Стелфи принёс отцу новую застёжку. Серебряный череп был меньше моего, с аккуратными провалами глазниц и скрытым зажимом. Сигил повертел его у окна, несколько раз нажал на крепление.

— Превосходно.

Я вспомнил торговца.

— Отец, я вчера нашёл, где можно купить ткань для плаща. Сходим?

Он посмотрел на старую накидку, которую носил вместо подаренной мне.

— Можно попробовать.

Сегодня в город отпустили тех, кто вчера оставался при обозе. Братьям разрешили забрать заказанную сталь, а Лантис выпросил у Стелфи подмену. Мы встретили близнецов у кузницы: оба стояли над весами и следили за каждым движением хозяина. Алан придерживал мешок. Одно ухо было повёрнуто к спорщикам, другое — к улице.

— Ему-то опять зачем? — спросил я.

— Сам предложил. Решил заработать на сладости.

Чуть дальше Играса торговалась за пряности. Перед ней лежали раскрытые полотняные мешочки; она растирала щепотку в пальцах, нюхала и качала головой. Амер вышел из оружейной со связкой болтов, увидел нас, кивнул и почти сразу свернул в переулок.

Лантиса мы нашли у борделя. Он сидел на перевёрнутом ящике, разложив перед собой карты и несколько монет. Напротив устраивался богато одетый мужчина в тёмно-синем плаще. Четверо вооружённых слуг отошли к стене, оставив хозяину место. Прохожие узнавали его, кланялись, но он смотрел только на колоду.

— В прошлый раз вы проиграли мне чудесный меч, Ранни, — говорил Лантис. — Надеюсь, сегодня будет не хуже.

— Сегодня я его отыграю.

— Тогда начнём с ножен.

Дверь за его спиной открылась. На пороге появилась змеелюдка: чёрные волосы, тонкие медные кольца в ушах, тёмно-зелёная чешуя ниже человеческого торса. Её длинное тело с тихим шелестом скользнуло через порог. На плечах лежал алый плащ.

Следом вышел Даргин с голой грудью и довольной рожей. Одна из повязок съехала; он поправлял её, не переставая что-то рассказывать спутнице. Увидел отца — и сразу замолчал.

— Подожди, красавица.

Он забрал у неё кружку, осторожно снял плащ и накинул себе на плечи. Змеелюдка оглядела нас, забрала питьё обратно и скрылась в дверях.

— Виноват, Сигил.

— Отдыхать я тебе разрешил. Плащ в следующий раз оставь у себя.

— Понял.

Из дверей выглянул Френсис. Увидел нас и только кивнул. Даргин уже снова улыбался.

— Эд, присоединяйся. За качество отвечаю.

— Я пас.

— Я тоже, — сказал отец. — Есть дела.

— Какие вы оба скучные.

Сигил остановился возле игроков.

— Лантис.

— Всё под контролем, Сиг.

Отец посмотрел на алый плащ у него за спиной.

— Проиграешь его — лучше убей себя сам.

Лантис отложил колоду.

— Я понял.

Мы пошли дальше. За спиной почти сразу зашелестели карты.

Лавка торговца тканями была открыта. Над дверью висела узкая вывеска с изображением рулона; внутри, за длинным столом, пожилая портниха проверяла вышивку на синем камзоле. Нитка проходила через ткань с тихим сухим шорохом. От сундуков пахло древесиной, от разложенных полотен — травами, которыми их переслаивали при хранении. После улицы здесь казалось прохладно и очень тихо.

Торговец поднял голову.

— Рад снова вас видеть, юноша. Господин Сигил? Ваша слава путешествует быстрее вас.

— Обычно она приносит больше проблем, чем денег.

— Значит, вам попадались неправильные торговцы.

Отец хмыкнул.

— Посмотрим. Сын сказал, у вас найдётся алое сукно для дорожного плаща.

Мужчина открыл дальний сундук и вынул рулон. Ткань тяжело легла на стол. На верхнем сгибе она была яркой, густо-алой, в складках темнела почти до вишнёвого. Отец сжал край, посмотрел на свет, растёр между пальцами. Я незаметно потрогал свой плащ: у него ворс давно стёрся там, где ткань касалась ножен и ремня.

— Хорошая. Сколько?

— Триста серебряных за материал. Ещё двадцать за нитки и пошив.

— До завтра управитесь? Послезавтра уходим.

Торговец взглянул на портниху. Та отложила камзол, подошла и осмотрела Сигила.

— Если мерки снимем сейчас, к завтрашнему полудню будет готово.

Отец положил на стол застёжку Стелфи.

— С этой.

Портниха проверила крепление. Торговец наклонился ближе.

— Тот же мастер?

— Он самый, — ответил я.

Сигил отсчитал половину денег. Портниха записала сумму и пригласила его за ширму. Я остался возле стола, поглядывая на старую накидку, которую он снял: край у неё был неровный, в одном месте торчала грубая штопка.

— Отправляетесь обратно в Крепакс? — спросил торговец, убирая рулон.

— На юг. С караваном графа.

— Разумно. Я сам собирался в ту сторону, но одну повозку по нынешним дорогам вести слишком дорого.

— Смотря что в ней везти.

Торговец усмехнулся и подхватил упавший конец ткани. Портниха попросила отца выпрямиться. Дальше говорила в основном она, называя мерки и делая пометки на узкой полоске бумаги.

На улице отец направился к площади. Музыканты уже собирались на помосте, хотя до вечера было далеко. Под окнами убирали вчерашнюю солому; метла вздымала пыль, и мы перешли на другую сторону.

За стеклом ювелирной лавки лежал зелёный камень. Солнечный луч освещал одну грань, остальные оставались тёмными. Я прошёл было мимо, вернулся. Цвет напомнил свет в Хлоиных ладонях. Я представил, как он будет смотреться в волосах возле её виска.

— Подождёшь меня?

Отец проследил за моим взглядом.

— Буду у напитков.

Хозяин лавки сидел за прилавком, разбирая мелкие кольца. Я показал на витрину.

— Что за камень?

— Зелёный рубин. Южный. Редкая вещь.

— Сколько?

— Четыреста.

В тени камень был почти цвета мокрой травы. Ювелир подвинул его ближе к окну, и внутри снова зажёгся свет.

Четыреста серебряных. За отцовский плащ вместе с работой просили меньше. Я развязал кошель, заглянул внутрь и снова стянул шнурок.

— Триста пятьдесят.

— Четыреста.

— Он маленький.

— Зато редкий.

Я поправил плащ.

— Посмотри на плащ. Я из Алого отряда.

Ювелир наконец поднял глаза на застёжку.

— Да до пизды мне, какой у тебя плащ. Камень брать будешь?

Я молчал. У ворот отцу отдавали честь, в лавке тканей его узнавали по имени. Здесь оставалось либо уйти, либо отсчитать деньги.

Я открыл кошель.

Монеты легли на прилавок несколькими стопками. Пересчитал их второй раз, хотя и с первого всё было правильно. Ювелир проверил сумму и завернул камень. Маленький свёрток почти ничего не весил; кошель после него стал ощутимо легче.

— Подавись.

Отец ждал с двумя кружками горячего вишнёвого напитка.

— Что покупал?

— Ничего.

Он перевёл взгляд на сумку.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

Я взял кружку, отпил и обжёг язык. Пришлось подождать, пока перестанет щипать. Отец пил медленно, глядя на помост, где музыканты никак не могли договориться, с какой песни начать. Кто-то из слушателей уже требовал другую, хотя они ещё не сыграли ни одной.

Во дворе нас перехватил Виктор. Под мышкой он держал толстую книгу в потёртом кожаном переплёте.

— Эд. Нашёл кое-что для тебя.

На обложке было вытеснено: «Предметы и мана. Великий трактат мастера Гаспочера». Уголок кожи отогнулся, открыв светлую основу переплёта; на обрезе темнели следы чужих пальцев. Я прислонил книгу к груди, чтобы раскрыть одной рукой. Виктор придержал её и показал страницу, заложенную ниткой.

— Начни отсюда. Про металлы и удержание формы заклинания.

— Такие книги стоят безумных денег.

— Я взял её в библиотеке графа. Репутация отряда помогла.

— Послезавтра возвращать?

Виктор посмотрел на меня.

— Мы забудем.

— То есть спиздим?

— Если тебя смущает формулировка, библиотека ещё открыта.

Я прижал книгу крепче.

— Не смущает.

Мимо проходил Френсис. Задержавшись, он заглянул мне через плечо.

— Читай. В дороге вернёмся к стойкам. Хлоя сказала, понемногу уже можно.

— Мы и так каждый день занимаемся.

— Пока я учусь понимать, сколько ты выдержишь. Когда полностью восстановишься пощады не будет.

Я сел на лавку у стены и раскрыл трактат.

До вечера удалось разобрать несколько страниц. Гаспочер ссылался на другие свои книги чаще, чем объяснял что-нибудь понятным языком. Я возвращался к началу абзаца, водил пальцем по строчке и всякий раз терял смысл где-то между свойствами материала и устойчивостью потока. На полях прежний читатель поставил вопросительный знак. Я уже чувствовал к этому человеку расположение.

Одно стало яснее: горячий клинок ещё не означал, что заклинание прошло через него. Я нашёл Виктора, показал нужное место и рассказал, что получалось на привалах.

Кинжал положили на каменную ступеньку. Я согрел сталь у основания. Виктор попросил ослабить поток и подождать. Тепло ушло дальше; огня не было.

— А ману ты там чувствуешь?

Я замер, прислушиваясь к ощущению под пальцами. Вдоль клинка — ничего. Всё по-прежнему собиралось возле ладони.

— Нет.

Он вернул мне книгу, раскрытую на той же странице.

— Вот это место перечитай. На сегодня достаточно.

Я погасил заклинание. Пальцы ещё слушались; хотелось хотя бы проверить ещё раз. Вместо этого я подождал, пока сталь остынет, убрал кинжал и сел читать. На этот раз вопросительного знака на полях оказалось мало. Я выписал непонятные слова отдельно, чтобы потом спросить о каждом.

Перед сном нашёл Стелфи под навесом. Он сидел над крошечным серебряным механизмом. Свет лампы ложился ему на руки, на мелкие стружки возле локтя. Я не решался заговорить, пока тонкий резец не оторвался от работы.

— Если опять сломал застёжку, я тебя убью.

— На этот раз нет.

Я положил свёрток на край верстака. Стелфи развернул его, поднял камень к лампе и присвистнул.

— Не спрашивай, сколько.

— Не собирался. Я знаю, сколько.

— Сделаешь заколку? Для волос.

Он повертел рубин между пальцами.

— Сделаю.

— К завтрашнему вечеру?

Стелфи медленно опустил руку.

— По старой дружбе? — добавил я.

— По старой дружбе ты мне теперь будешь должен. За оправу тоже.

— Договорились.

Он освободил место среди инструментов, положил камень на чистую ткань и придвинул лампу. Я ушёл, пока он не передумал.

На следующее утро Сигил дождался, пока все сядут за стол, и объявил:

— Завтра на рассвете уходим. Сегодня проверить снаряжение, колёса и лошадей. Кто не успел что-нибудь купить — успевайте. К вечеру хочу видеть всех трезвыми.

Ближе к концу завтрака отец подошёл ко мне.

— Пойдёшь со мной.

— За плащом?

— Сначала к оружейникам.

В мастерской уже были Варик с Вориком. Один разговаривал с хозяином, другой проверял на свет лезвие сабли. Под ногами лежали обрезки ремней, на стене висели щиты с ещё не прибитыми умбонами. Из соседней комнаты доносились мерные удары. В этом звоне было что-то домашнее: так братья работали и у нас в лагере.

На лавке у стены лежали тёмный стёганый доспех и открытый стальной шлем. Отец показал на них.

— Примерь.

Это был жак из плотного льняного полотна, простёганного частыми рядами. Под пальцами прощупывалась мягкая подбивка. Полы закрывали верх бёдер, спереди шли завязки. Рядом лежал простой салад без забрала: гладкий край уходил к затылку, лицо оставалось открытым.

— Вы уже успели это сделать?

— Купить, — поправил Варик. — Готовое нашли. Шлем только подбить пришлось.

Я повернулся к отцу.

— Когда ты успел?

— Пока ты ел булки.

Ворик помог мне снять плащ. Хозяин позвал мастера из соседней комнаты; тот появился с иглой, воткнутой в отворот рукава. Я просунул правую руку в рукав жака, наклонил голову. Ворик придерживал доспех за ворот, пока плотная ткань укладывалась на спине.

Слева шов задел чувствительную кожу. Я невольно отвёл плечо.

— Здесь трёт.

Мастер отогнул край и провёл пальцем изнутри.

— Подкладку поправлю. Подними руку.

Я поднял, повернулся, присел. Ткань упиралась под мышкой, но не мешала согнуть локоть. Пустой левый рукав бил по боку; мастер подвернул его и прихватил стежками. Затем распустил несколько нитей у плеча и переложил подкладку.

С верхними завязками я провозился и отпустил их. Ворик уже потянулся помочь.

— Подержи вот здесь.

Он прижал один конец к груди. Я обвёл второй, затянул узел. Со следующими вышло быстрее. Отец ждал у стены, не вмешиваясь. Когда я закончил, подошёл и просунул пальцы под ворот.

— Дышать можешь?

— Пока да.

Салад плотно охватил голову. Я повернулся к Ворику, затем к отцу. Виден был весь стол, дверь сбоку, край окна. Не пришлось поднимать подбородок, чтобы посмотреть прямо.

— Уши слышат? — спросил Варик.

— К сожалению.

Он ухмыльнулся. Ворик закрепил ножны новой сабли на моём поясе. Рукоять была чуть тоньше, чем у старой, гарда — компактнее. Я медленно вытянул клинок. Ладонь охватила его без усилия; после короткого движения остриё вернулось туда, куда я хотел. Запястье выдержало. Проверять, сколько ещё выдержит, я не стал.

В потемневшем зеркале отражался человек в непривычно плотном вороте. Слева ткань легла неровно, и мастер, ещё не убрав иглу, попросил поднять подбородок. Я подчинился. Он закончил шов, разгладил подкладку, дал мне повернуться ещё раз.

Больше не тёрло.

Отец подошёл со снятым плащом. Я не сразу позволил помочь мне раздеться — хотелось ещё немного постоять так, с саблей у бедра. Утром я даже не знал, что сюда придём. А они выбирали шлем, спорили о рукояти, искали доспех, в котором мне предстояло ходить дальше.

— Спасибо, отец.

Он встретился со мной взглядом в зеркале.

— Обноси сначала. Если начнёт натирать — сразу скажи.

Братья обещали принести покупки во двор, когда мастер закончит подгонку. Мы оставили им снаряжение и пошли за плащом.

У торговца всё было готово. Портниха развернула алую ткань и накинула отцу на плечи. Новый череп Стелфи лёг у горла. Сигил застегнул его, поднял руку, прошёлся между столом и сундуком. Плащ расходился за ним тяжёлыми ровными складками, ещё без дорожной пыли и следов дождя.

— Хорошо сидит.

Портниха поправила ткань на спине. Отец отсчитал оставшиеся деньги; торговец сверился с записью об авансе и убрал монеты. Мы уже направились к двери, когда он окликнул Сигила.

— Господин Сигил. Я подумал о вашем караване. Есть возможность присоединиться?

Отец остановился.

— Куда вам нужно?

— К южному побережью. Товар здесь до весны пролежит, а там ещё можно успеть продать. Обычно я еду через Вольные земли. Хотел остаться на зиму: ради одной повозки отдельную охрану нанимать невыгодно. Но ваш отряд меняет дело.

— Мы тоже пойдём через Вольные. Дальнейший путь обсудим с купцами. Что везёте?

— Одна крытая повозка с тканями. За охрану готов платить пятнадцать серебряных в день.

Отец посмотрел на него внимательнее.

— Обычная цена ниже.

— Остальное — за спокойный сон. Мои ткани стоят дороже.

Сигил чуть усмехнулся.

— Повозку перед выходом осмотрит кто-нибудь из моих. Встанете туда, куда скажут. От колонны не отставать, на привалах без предупреждения не уходить.

— Разумеется.

— Я согласую с человеком графа. Если возражений не будет, вечером передам ответ. Тогда до рассвета ждите у западных ворот.

Торговец слегка поклонился.

— Благодарю. Буду готов.

На улице отец откинул полу нового плаща за плечо. Ткань ещё держала складку от стола.

— Неплохо сходили за накидкой, — сказал я.

— Посмотрим, каков он в дороге.

Во дворе собирали вещи. Под навесами теснились мешки; между ними приходилось протискиваться боком. Играса пересчитывала припасы, Элиза помогала Хлое укладывать травы. Братья крепили купленную сталь в хозяйственной повозке так, чтобы она не била по борту. Мой жак и шлем уже лежали на свёрнутой постели, сабля — рядом.

— Эд.

Стелфи протянул маленькую деревянную коробочку.

Внутри лежала золотая заколка. Зелёный камень сидел между двумя узкими ветвями, похожими на листья. Я повернул коробочку к свету: на тонком золотом крае вспыхнул блик, в глубине рубина снова проступил тот цвет, из-за которого я остановился у витрины.

— Очень красиво.

Стелфи улыбнулся и прикрыл крышку у меня в руке.

— Смотри не потеряй.

— И даже язвить не будешь?

— Иди уже, пока я не припаял к ней череп.

Я убрал подарок в сумку. Хлоя стояла возле повозки и держала раскрытый ящик, пока Элиза перекладывала туда пузырьки. Увидев меня, улыбнулась.

— Плечо не натёр?

— Подкладку поправили.

— Вечером посмотрю.

Я кивнул и остался стоять. Нужно было всего лишь достать коробочку. Сказать: увидел камень и подумал о тебе. Элиза потянулась за следующим свёртком, Хлоя придержала ящик коленом. Я уже положил ладонь на клапан сумки.

— Ты что-то хотел?

— Потом.

Она подождала, но я отступил, пропуская Играсу с корзиной. Хлоя вернулась к пузырькам. Я пошёл помогать Ворику и всю дорогу злился на себя. Булку ведь сумел отдать. Что теперь мешало?

К сумеркам явился посыльный от графского распорядителя. Сигил прочёл записку и отправил мальчишку в лавку тканей: торговцу разрешили присоединиться.

Отец ещё не успел вернуться в общий зал, когда за воротами раздался крик:

— Сигил! А ты говорил, что от моих карт нет пользы!

Во двор вошёл Лантис. За ним двое слуг Ранни вели четырёх лошадей. Высоких, ухоженных, с блестящей шерстью и хорошей упряжью. Одна сразу потянулась к сену, и слуга едва удержал её у ворот.

Отец переводил взгляд с животных на Лантиса.