Алый отряд мертвецов

— Я надеюсь, ты их не украл?

— Выиграл. Ранни сам сел играть.

Слуга передал Сигилу сложенный лист. Отец прочитал, показал Френсису. Тот подошёл к ближайшей лошади, провёл ладонью по шее, осмотрел ноги.

— Хорошие. Очень хорошие.

Лантис сиял.

— Я бы с него и трусы снял, но зима скоро. Пожалел.

Слуга деликатно посмотрел в другую сторону.

— Сверь клейма с бумагой, — велел отец Френсису. — Потом отведите в конюшню.

Он вернул лист.

— Завтра ты занят, Лантис. С Ранни попрощался?

Я засмеялся вместе с остальными. Лантис принялся объяснять, что знает меру; Даргин сразу спросил, случилось ли это до четвёртой лошади или после. Слуги отдавали поводья. Во дворе стало тесно, пришлось отодвинуть ящик, чтобы провести животных под навес.

Я взялся за край и позвал Ворика. Он подхватил с другой стороны; вдвоём мы переставили ящик к стене. Коробочка в сумке упёрлась в бедро. Я проверил, закрыта ли крышка, и пошёл за ножнами, оставленными возле вещей.

Мимо прошёл отец в новом алом плаще. У конюшни Алан уже гладил одну из лошадей, Даргин спорил с Лантисом, кому достанется вороная. Из кухни позвала Играса: ужин остывал. Высоко над стеной темнело небо, и на последних светлых полосах ещё двигались маленькие фигурки караульных.

Передышка закончилась.

На рассвете мы уходили на юг.

ГЛАВА 8

Глава 8 Высокие Холмы Роз

До рассвета оставалось совсем немного, когда за дверью загремели сапоги. Кто-то выругался, уронив вещи на лестнице. Я открыл глаза и ещё полежал, уткнувшись лицом в подушку. За несколько ночей в Орлано я успел привыкнуть к кровати: можно было повернуться, не чувствуя спиной хвойные ветки, набросанные поверх каменной лежанки. На подоконнике серел квадрат окна. Оттуда тянуло холодом, зато под одеялом оставалось тепло, с которым ужасно не хотелось расставаться.

Внизу передвинули лавку. Играса кого-то позвала — по голосу было ясно, что второй раз звать она не собирается.

Я сел, нашарил сапоги и потянул к себе сумку. Большая часть вещей была уложена с вечера. Книга Гаспочера лежала сверху, а под ней — маленькая деревянная коробочка. Я приподнял крышку: зелёный камень в полумраке почти не отличался от тёмной подкладки. Вчера всё собирался выбрать подходящий момент. Сегодня придётся везти этот момент с собой.

В общем зале уже завтракали. Играса стояла над мешком с крупой и не давала Варику поставить на него ящик. Лантис жевал на ходу, продевая ремень в пряжку дорожной сумки. Возле печи Виктор заворачивал книги в промасленную кожу. Он разглаживал каждый угол, прежде чем затянуть шнурок; чужое нетерпение на это занятие не влияло.

— На первом привале посмотришь, что у меня получается? — спросил я.

— Сначала дай до него доехать.

— Это значит да?

Он потянулся за последним томом.

— Это значит: перестань стоять над душой.

Я отступил. Взял у Играсы хлеб, доел возле двери и вышел во двор.

У стены белела от инея трава. Лужа возле водостока затянулась тонким льдом; колесо раздавило его, и тёмная вода выступила поверх осколков. Лошади переступали под навесом, дышали паром в спутанные гривы. Ворик помог мне затянуть передние завязки жака. Новая подкладка больше не тёрла левое плечо, но жёсткий ворот всё ещё мешал поворачивать голову. Я поправил его, пристегнул саблю, а салад положил на свёрнутую постель в отцовской повозке.

Сигил появился со служащим графа. Тот передал ему кошель и бумаги; отец пересчитал деньги, расписался на подставленной дощечке и подозвал Даргина.

— Двух новых лошадей забирайте с Аланом. Остальных пока поведём в запасе.

Алан уже гладил гнедую по шее. Та повернулась к нему, обнюхала пальцы и принялась искать, нет ли чего-нибудь в ладони. Даргин хотел забрать поводья у соседа, но арконит придержал их.

— Эта моя.

— Да забирай. Другая всё равно лучше.

У ворот ждали купеческие возы. Продавец тканей приехал раньше остальных. Его помощница держала лошадей, пока он открывал Сигилу дверцу фургона. Отец поднялся внутрь, задержался среди рулонов, потом вышел, стряхивая с нового плаща нитку. Торговец подал ему свиток с перечнем товара и что-то уточнил, показав на свою повозку.

Френсис с Амером уехали вперёд. Даргин и Алан заняли места в хвосте колонны, Виктор — ближе к середине, возле целителей. Фургон с тканями поставили следом за отцовской повозкой. Высокий крытый кузов раскачивался на ухабах, но колёса шли ровно, не виляли, и ремни упряжи не болтались под ногами у лошадей.

Караван тронулся, когда над стеной показалось солнце. В воротах пришлось подождать, пока последний воз протиснется мимо каменного столба. Потом шум Орлано остался за спиной, и под колёсами вместо мостовой захрустела прихваченная морозом земля.

У развилки отец остановил колонну. Спустился с козел, подозвал купцов и указал на западную дорогу.

— Делаем крюк, потом поворачиваем на юг.

— Два лишних дня, — сразу сказал один из них. — По восточной ближе до границы.

— По восточной можете потерять больше.

— Время тоже стоит денег, господин Сигил.

Отец посмотрел на него.

— Путь выбираю я. Об этом с графом договорились ещё до выхода. Хотите короче — идите без нас.

Купец обернулся к остальным. Никто не поддержал.

— Крюк так крюк.

— И ещё. При тревоге повозки не бросать. Если велю остановиться — останавливаетесь. Если Даргин велит лечь под колесо — сначала ложитесь, потом спрашиваете зачем.

Он дождался, пока торговцы разойдутся, и вернулся ко мне. Я подвинул его сумку, освобождая место. Сигил взял вожжи; первые телеги уже сворачивали на запад.

За голыми садами городская башня ещё некоторое время оставалась видна. Я следил за ней, пока её не закрыл холм, затем раскрыл книгу на коленях. Найденное у Гаспочера описание манопроводящих предметов занимало меньше страницы. Я прочёл его столько раз, что мог повторить почти дословно. От этого кинжал в моей сумке не становился послушнее.

На первом большом привале я почти добрался до Виктора, но Френсис перехватил меня раньше.

— Куда?

— К Виктору.

— Потом. Начнём с клинков.

Он нёс два старых тренировочных меча. Лезвия были затуплены, гарды исцарапаны; на одной рукояти из-под потемневшей обмотки торчал конец шнурка. Мы отошли к свободному месту возле дороги. Под сапогами хрустела сухая стерня, а чуть дальше земля блестела водой, вытоптанная лошадьми. Френсис носком очертил границу.

— Туда не лезь. И без сильного замаха. Посмотрим, как возвращаешься в защиту.

Первые несколько обменов прошли терпимо. Я помнил, где оставлять заднюю ногу, старался не тянуться за уходящим клинком. Френсис бил медленно, но каждый раз приходилось по-настоящему искать, чем закрыться. На пятой атаке я увлёкся, вложился в диагональный удар — и получил плоской стороной меча под рёбра.

— Мёртв.

— Я понял.

Начали снова. Я сократил замах, но после удара плечо опять потянуло вперёд. Френсис коснулся моего бока раньше, чем я успел вернуть оружие.

— Опять.

— Да что не так?

— На медленном шаге помнишь. Стоит прибавить — опять дерёшься телом, у которого две руки.

Я опустил меч. Под жаком стало жарко; у шеи кололся ворс новой рубахи. Хотелось стянуть всё это и попробовать без одежды, которая наверняка тоже мешала. Френсис, будто угадав удобное объяснение, велел повторить движение медленно.

Я шагнул и повёл клинок сверху вниз. Левая сторона корпуса по привычке развернулась следом. Прежде свободная рука уходила назад; теперь я продолжал то же движение и только в самом конце пытался удержать себя правой кистью.

Френсис остановил мой меч своим.

— А мне остаётся шагнуть сюда.

Плоская сталь снова упёрлась в бок.

— Значит, рубить слабее?

— Пока — короче. И возвращать клинок сразу. Попробуем укол.

Я выставил правую ногу и послал остриё вперёд. Френсис отвёл его, заставил вернуться на место. Потом ещё раз. На четвёртой попытке я почувствовал разницу: не пришлось вслед за мечом собирать обратно всё тело. Клинок вернулся прежде, чем наставник дотянулся до моего жака.

— Вот. Уже интереснее.

Я повторил движение без команды. Снова удалось удержаться.

— И что теперь?

— Ноги, дистанцию и защиту отработаем. Но если решишь всерьёз взяться за рапиру, нужен другой мастер. Островной стиль я тебе как следует не поставлю.

— Ты рапирой не умеешь?

— Умею достаточно, чтобы проиграть хорошему рапиристу немного позже, чем плохому.

Я посмотрел на него. Френсис не улыбался.

— Одному было лет шестьдесят. Чуть меня не зарезал. Учить тебя неправильно я не стану, Эд. Лучше немного недоучиться, чем потом год выковыривать из себя дурные привычки.

Он повернул рукоять в ладони, проверяя обмотку.

— Думаю, Сигил не поскупится найти человека. А мы пока займёмся тем, что я знаю.

Я поднял меч, но Френсис уже протянул руку.

— На сегодня хватит.

— Ещё раз.

— Завтра. Кисть береги.

Я разжал пальцы. Рукоять оставила на ладони красную полосу; запястье ныло, однако резкой боли не было. Я отдал оружие. У повозок Френсис позвал Алана, и арконит пошёл ему навстречу, на ходу скидывая плащ. Я оглянулся лишь однажды. Раньше непременно остался бы смотреть, не достанется ли кому-нибудь ещё.

До вечера добраться до Виктора не удалось. На следующей остановке он вместе с близнецами возился с осью купеческой телеги, потом мы долго переходили размытый ручей. Вода темнела под колёсами; лошади останавливались перед крутым выходом на берег, и каждый воз приходилось вытягивать отдельно. К ночлегу солнце уже зацепилось за верхушки леса.

Повозки поставили полукругом на невысоком сухом месте. Я отнёс к костру немного растопки и нашёл Виктора у крайнего колеса. Маг выслушал меня, убрал с ящика кружку и попросил показать всё сначала.

Я положил кинжал на доску, коснулся стали и пустил ману. Клинок согрелся; вдоль края пробежал слабый огонёк. Стоило взяться за рукоять и поднять оружие, как он погас.

— На тролле я сделал почти то же самое, — сказал я. — Только тогда удержалось.

— А сейчас где теряешь поток?

Я показал на гарду.

— Здесь. Пока касаюсь стали — чувствую. Берусь за рукоять — ничего.

Виктор присел рядом.

— Попробуй без огня. Совсем немного.

Я обхватил рукоять. Тепло прошло через ладонь, собралось под пальцами и расползлось. Я продолжал смотреть на металл, хотя видел только своё искажённое отражение в тёмной полосе у основания.

— Будто пытаюсь налить воду в решето.

Он проверил рукоять, провёл пальцем по стали.

— Может, при движении ты теряешь то, что успеваешь нащупать в покое. Может, сама рукоять мешает. Разберём по частям.

— В бою ждать не будут.

— Поэтому сидим здесь, возле ящика.

Следующую попытку я сделал, не поднимая кисти. Чуть дальше гарды появилась тонкая тёплая полоса. Я обрадовался, прибавил силы, и ощущение исчезло.

— Вот, — сказал Виктор. — Когда сорвалось, заметил?

Я выругался.

— Ругань у тебя стабильнее всего.

Я усмехнулся, начал ещё раз — и вместо клинка вдруг увидел серое колено тролля. Рядом отец, поднимающий меч. Пальцы сами стиснули рукоять.

Виктор придержал меня за запястье.

— Отпусти.

Я погасил огонёк.

— Хотел повторить ощущение.

— Ты испугался и сдавил рукоять. Это другое.

Он подождал, пока я разожму пальцы.

— Сильное чувство может дать выброс. Удерживать форму от этого не легче. Тебе ведь нужен удар, который получится и без тролля над головой.

Из лагеря позвала Играса. Виктор поднялся, взял кружку. Я ещё посидел, дожидаясь, пока остынет кинжал, затем убрал его в ножны. В следующий раз нужно было заметить тот миг, когда я сам всё испортил, а не только успеть обрадоваться началу.

Продавец тканей уже сидел возле отца. Играса дала ему миску; торговец поблагодарил, устроил её на колене и принялся слушать спор о Крепаксе. Вокруг огня сохли сапоги. Из сырых поленьев выкипала вода, на торцах выступала пена; временами дым поворачивало прямо на нас, и приходилось пересаживаться вместе с ужином.

— Как думаешь, нам вход не прикроют? — спросил Даргин. — Всё-таки на герцога работали.

— Если понадобятся наёмники, быстро забудут, на кого мы работали. А может, в следующий приезд самого Крепакса на карте уже не будет.

— Мне всё-таки интересно, кто там сядет наверху.

— Не наше дело.

— Пока один из этих правителей не решит, что ему мало деревни и двух мельниц, и не назовёт себя королём.

Торговец поднял глаза от миски.

— Забавная вещь — власть. Одни всю жизнь бегут от неё. Другие готовы утопить соседей в крови ради собственного герба.

— Потому что вторых лучше слышно, — ответил отец.

— А вы, господин Сигил? Никогда не хотели владеть чем-нибудь своим? Землёй, городом… Может быть, королевством?

Сигил рассмеялся.

— Чтобы основать королевство, нужно, чтобы один политический долбоёб переоценил свои возможности, а остальные почему-то пошли за ним.

Даргин едва не подавился хлебом. Отец подождал, пока он прокашляется.

— Если серьёзно — нет. Хватило двора в детстве.

— Вы росли при дворе?

— Отец — герцог. Мать была у него кухаркой. Можешь представить, каким украшением семейной истории оказался бастард от прислуги.

Торговец не отвёл взгляда, как делали некоторые, когда отец говорил подобное.

— Но вы могли остаться.

— Мог. И каждый день смотреть на рожи людей, которые улыбаются, потому что так велит этикет. Нет уж. Здесь хотя бы если тебе рады — то рады по-настоящему. А если хотят убить, тоже обычно не скрывают.

— Романтик, — заметил Даргин.

— Иди нахуй.

Даргин повернулся к торговцу:

— Вот видите? Искренность.

Я засмеялся вместе с остальными. Сигил отпил из кружки; пламя высветило ссадину на костяшке, ещё не до конца затянувшуюся после заставы.

— Раньше думал, до таких лет вообще не доживу. Видно, богам пока не нужен.

— Вы в них верите?

— Когда смотрю на то, что люди устраивают друг другу, иногда думаю: без высшей помощи здесь не обошлось.

Торговец медленно провёл ложкой по дну миски.

— А мне порой кажется, что им просто нет до нас дела.

Отец ничего не ответил. Над костром лопнул сучок, и несколько искр унесло за плечо Даргина. Тот отряхнул плащ.

— Спасибо. Теперь знаю, о чём думать в карауле.

Играса велела ему пока подумать о лошадях: одну так и не отвели к воде. Даргин начал возражать, но миску отставил. Я поднялся следом. За кругом света было холоднее, чем я ожидал. У повозки целителей горел небольшой фонарь, и возле него сидела Хлоя.

На полотне перед Хлоей лежали высушенные корешки. Она переламывала длинные, перебирала мелкие, отбрасывая почерневшие концы. Фонарь освещал её руки и нижнюю часть лица; волосы у виска уходили в тень.

— Садись. Только не на это.

Она подвинула край ткани.

— Что это?

— То, что завтра окажется у тебя в отваре, если плохо себя поведёшь.

Я сел. Коробочка упёрлась в бедро. Можно было достать её сразу, но я дождался, пока Хлоя завяжет мешочек, потом зачем-то спросил, не холодно ли ей.

— Немного. А тебе?

— Огонь греет.

Хлоя повернула голову ко мне.

— Очень плохая шутка, Эдвард.

Я вынул коробочку и поставил на колено.

— Вот. Это тебе.

Хлоя очистила пальцы от трухи, взяла её и откинула крышку. Зелёный рубин поймал свет фонаря. Узкие золотые веточки легли на её ладонь, и я впервые увидел заколку не на тёмной подкладке, а у неё в руках.

Хлоя некоторое время молчала.

— Эдвард… Она стоит как моё жалование за год.

— Зелёный рубин, — зачем-то сказал я.

— Я вижу, что зелёный. Ты совсем с ума сошёл?

— Я увидел камень и подумал о тебе.

Она подняла голову. Я собирался объяснить про свет в её ладонях, про лавку, про то, как торговался и ничего не выторговал. Получалось слишком много слов для маленькой вещи, которую она уже держала.

— Мне хотелось тебе что-нибудь подарить.

Хлоя провела пальцем по одной из золотых веточек. Повернула заколку, осторожно попробовала зажим.

— Красиво.

Она положила её обратно, закрыла крышку и наклонилась ко мне. Губы быстро коснулись щеки. Я почувствовал прохладу её носа, едва заметное дыхание возле уха — и совсем забыл, куда собирался деть руку.

— Спасибо, Эд.

Я кивнул, словно получил обычное поручение, и потянулся к сумке.

— Уже уходишь?

— Я… да нет.

Хлоя поставила коробочку подальше от края, рядом со своей сумкой, и протянула мне пустой мешочек.

— Тогда подержи. Я досыплю.

Я расправил горловину. Корешки сухо застучали по ткани, от них поднялась пыль с резким горьковатым запахом. Хлоя придерживала мешок снизу, чтобы мне было удобнее. Я следил за её пальцами и старался не рассыпать всё на землю.

Когда мы закончили, фонарь уже начал коптить. Хлоя убавила фитиль, и свет на её лице померк. Я пошёл спать, всё ещё чувствуя на щеке её поцелуй.

Утром я заметил Хлою ещё до завтрака. Вернее, сначала увидел зелёный отблеск: заколка придерживала волосы у виска. Хлоя разговаривала с Играсой, а когда поймала мой взгляд, чуть коснулась золотой веточки. Я улыбнулся раньше, чем успел решить, стоит ли.

После завтрака отец остановился возле нашей повозки.

— Ещё три дня — и Вольные земли. Там держи глаза открытыми, Эд.

— Да, отец.

К полудню иней сошёл. Дорога опять размокла, и колёса начали тащить на ободах тяжёлую грязь. Я читал, придерживая книгу коленом, но на каждом ухабе терял строку. В конце концов закрыл её и смотрел на деревья. Ветер двигался по верхушкам раньше, чем добирался до нас; сухие листья сыпались на тент, шуршали и скатывались за борт.

На привале Френсис заставил повторить вчерашние шаги. До обмена ударами почти не дошло: стоило мне ускориться, как клинок опять задерживался сбоку, оставляя корпус открытым.

— Верни. Не оставляй его у меня. Ещё.

Когда наставник отошёл за водой, к нам подошла Элиза. Она некоторое время наблюдала из-за повозки.

— У нас на островах я видела, как человек с таким замахом угодил мечом в снасть, — сказала она.

— На корабле?

— На палубе. Пока вытаскивал, второй спорщик успел ударить.

Я покосился на оружие.

— Обнадёживаешь не хуже Френсиса.

— Это я ещё хорошо закончившуюся историю рассказала. Тот выжил.

Она забрала у меня тренировочный меч. Я проводил её до повозки, убрал книгу и лёг: вечером предстоял караул, а отец велел отоспаться заранее.

Разбудил меня запах ужина. Я вылез из-под тента, потянулся за плащом и услышал голос торговца. Они с отцом сидели возле главного костра; остальные ещё подходили с мисками.

— Сигил… если бы вы могли вернуть сыну руку, что бы вы отдали?

— Всё.

Отец ответил почти сразу. Я остановился за повозкой. Хотел выйти к ним, но не знал, что сказать. После пирса он редко заговаривал о руке сам: спрашивал, болит ли плечо, разрешила ли Хлоя заниматься. Я привык думать, что он уже занят другим.

Торговец произнёс что-то тише. С противоположной стороны меня окликнула Играса.

— Эд! Еду на пост брать будешь?

Пришлось идти. Оглянувшись, я увидел, что к костру подсел Даргин. Он что-то спросил у отца, и разговор сменился.

Возле котла стояли Хлоя и Элиза. Играса завернула мне хлеб с вяленым мясом, а Элиза посмотрела на заколку.

— У тебя, оказывается, хороший вкус, Эд.

— В еде?

— Исключительно в ней.

Хлоя усмехнулась и подала фонарь.

— Если замёрзнешь, у Играсы останется горячая вода.

Я забрал свёрток. На миг захотелось спросить, слышала ли она, о чём говорил торговец. Но Элиза уже подвинулась к котлу, Хлоя укладывала вещи, и я пошёл к дороге. Отцовское «всё» ещё некоторое время звучало в голове. Я видел его над письмом в Орлано, с пером, которое он никак не решался опустить на бумагу, и мне было неловко оттого, что я услышал чужой разговор.

Первые часы прошли спокойно. Я обходил край стоянки, проверял проходы между телегами и возвращался к фонарю. Здесь свет не мешал смотреть на дорогу, если стоять немного сбоку. За повозками шумели деревья. Иногда в темноте что-то трещало; я замирал и слушал, пока не становилось ясно, что лошадь переступила у привязи или ветка скребёт соседний ствол.

Троих я заметил на открытом участке дороги. Они не прятались. Один нёс короткое копьё, у двоих были мечи. На среднем болталась чужая, слишком широкая куртка; он то и дело поправлял пояс, чтобы ножны не били по ноге.

— Глянь. Караван. Вот нам и повезло.

Я отступил от фонаря ещё на шаг.

— Разворачивайтесь.

Средний остановился у полосы света.

— А ты кто такой?

— Часовой. Вы у лагеря Алого отряда.

Копейщик прищурился, разглядывая плащ. Средний смотрел ниже, на пустой рукав.

— Когда в караул ставят калеку, это многое говорит об отряде.

Они разошлись шире. У меня свело живот. За спиной, шагах в десяти, стояли повозки: там двое не смогли бы зайти с боков. Я переставил ногу, выбирая путь назад, и поднял ладонь.

Короткое пламя ударило вверх. Осветило лица, мокрые колеи, кусты у обочины — и погасло.

Пока средний щурился, я вытащил саблю. Копейщик оглянулся на своих.

— Последний раз. Уходите.

Между повозками уже бежал Алан. С другой стороны вышел Даргин, затягивая пояс.

— Мне уже поссать нормально не дают…

Он поднял голову. Троица разом подалась назад.

— Так тут правда Алый отряд? — спросил копейщик.

Даргин остановился.

— Ты что, еблан?

Алан встал рядом со мной. Я всё ещё держал саблю перед собой; пальцы мёрзли на рукояти, и расслабить их сразу не получалось.

— Проваливайте, — сказал Даргин.

Они начали пятиться. Средний уже развернулся, когда Даргин ткнул в него пальцем.

— А ты стой. Пояс хороший. Снимай.

— Что?

— Пояс. Пока штаны вместе с ногами не забрал.

Тот расстегнул пряжку, чуть не уронив меч, и торопливо стянул ремень. Даргин принял его. Через несколько мгновений на дороге никого не было; только впереди, за поворотом, кто-то поскользнулся и выругался.

Алан повернул туда ухо.

— Грязь по щиколотку. Далеко не убегут.

Даргин разглядывал пряжку.

— Хорошая вещь.

— Ты их ради пояса остановил?

— Налог на тупость.

Из лагеря подошла Хлоя, кутаясь в плащ. Я убрал саблю и объяснил, что случилось. Даргин велел Алану проверить соседний пост, а сам отправился к отцу доложить о гостях.

Хлоя осталась у фонаря. В свете было видно, что волосы на затылке примялись: её разбудили.

— Задели?

Я покачал головой.

— Даже бить не пришлось.

— И хорошо.

Она посмотрела на дорогу. Я тоже вслушался. За кустами уже не было слышно ни шагов, ни ругани, но казалось, что стоит отвернуться — кто-нибудь опять появится.

— Когда они разошлись, я подумал, что полезут сразу.

— Я видела сигнал. Потом услышала Даргина и поняла, что можно не бежать.

Я тихо рассмеялся. Хлоя придвинулась к свету, и зелёный камень блеснул у неё в волосах.

— Не мешает? — спросил я.

Она коснулась заколки.

— Если бы мешала, я бы сняла.

— Понятно.

— Мне очень нравится. Так понятнее?

Хлоя улыбнулась. Рассказала, как Элиза пыталась выведать цену, а я — как Стелфи потребовал услугу за работу. Хлоя пожелала удачи с этим долгом и зевнула, прикрыв рот краем плаща.

— Иди спать, — сказал я. — Здесь теперь спокойно.

— Зайди утром. Дам мазь для кисти. После занятий пригодится.

Она ушла. Я ещё раз прошёл вдоль повозок. У следующего поста стоял Алан; увидел меня и махнул рукой. Возвращаясь, я поправил фонарь, чтобы ветер не дул в щель дверцы. Слово «калека» всё ещё вспоминалось, но идти будить кого-нибудь и доказывать, что я мог справиться с тремя сам, уже не хотелось.

Следующее утро я проспал в повозке. Очнулся, когда колёса ударились о камни, и ещё немного лежал, глядя на тент. Над лицом покачивался ремень от свёрнутой попоны. Во рту пересохло; затылок ныл от неудобной позы. Я попил из фляги, сел и достал кинжал.

У основания клинка темнел след прежних опытов. Здесь мана всякий раз собиралась под пальцами и рассеивалась. Я провёл по стали, вспоминая перчатку: борозды на коже, красноватый порошок, тепло, которое с её помощью удавалось удерживать над ладонью. Тогда я почти не замечал работу знака. Меня занимало пламя.

На привале дождался, пока Варик слезет с повозки.

— Если бы тебе понадобилось сделать так, чтобы клинок горел, что бы ты сделал?

— Руну нанёс бы.

—Нанесёшь мне на кинжал?

Он поднял на меня глаза. Улыбка исчезла.

— Нет.

— Я ещё не договорил.

— А я уже делал тебе перчатку. Хватило.

Варик посмотрел на левый рукав, потом взял с борта моток ремня и начал сворачивать его, хотя тот и без того лежал ровно.