Алый отряд мертвецов

По краям страниц сохранились мои пометки. Торопливые, местами неразборчивые; возле одного рисунка я несколько раз обвёл положение левой руки. Над ним стояло:

«Истинный мастер не заставляет обстоятельства подчиняться технике. Он подчиняет технику обстоятельствам».

Я перечитал дважды.

— Легко тебе говорить, старый ублюдок.

Книгу всё же не закрыл.

К вечеру перестал звенеть молот. Играса вернулась с охоты с небольшим оленем; вскоре дым из-под котлов потянул мясом. Я задремал над трактатом и проснулся от того, что лист щекотал подбородок. Из-за полога тянуло прохладой. На плече уже лежала длинная тень от стойки.

Элиза заглянула после заката, держа деревянную миску.

— Хлоя велела проследить, чтобы ты всё съел.

— Она теперь командует ещё и моим желудком?

— Сказала, если не съешь, мне придётся стоять здесь и смотреть.

— Врёшь.

— Конечно. Но похлёбку всё равно съешь.

Она поставила миску рядом. Я отложил книгу.

— Спасибо.

У полога Элиза задержалась.

— Хорошо, что ты жив, Эд.

Вышла, не дожидаясь ответа. Некоторое время я смотрел ей вслед. Потом пристроил миску на коленях, придержал бёдрами и взял ложку. Над мясом плавали мелкие золотистые кружки жира. Есть хотелось сильнее, чем я ожидал, но приходилось подносить ложку медленно, чтобы не сгибать запястье. Под конец миска качнулась. На штанах расплылось мокрое пятно.

Я вытер его рукавом. Поставил пустую миску на стол и лёг.

Сквозь ткань шатра проступали редкие пятна костров. Одно погасло, за ним другое; голоса отдаэлизась к краю лагеря. Я подвинул свечу, снова взял трактат, но перечитывал одну страницу, не понимая ни слова. Вспоминал то опущенные мечи Роберта, то отцовское «Теперь он твой». Потом почему-то пальцы Хлои на застёжке.

Будь проклят Френсис.

Я закрыл книгу. Почти сразу полог отодвинулся.

Хлоя вошла без лекарской сумки. Волосы, весь день кое-как собранные, теперь свободно лежали на плечах. От сквозняка пламя свечи наклонилось, тень скользнула по её щеке. Она придержала ткань, чтобы та не хлопнула, и осталась у входа.

Обычно Хлоя сразу подходила, спрашивала про боль, тянулась к повязке. Сейчас просто стояла.

— Эд…

Я приподнялся.

— Ты ведь не думаешь, что теперь мне что-то должна?

Она нахмурилась.

— Что?

— Из-за пирса. Из-за того, что случилось со мной.

Хлоя отвела взгляд.

— Вот дерьмо. Ты действительно…

— Эд, я ещё ничего не сказала.

Я закрыл рот.

Она подошла и села на ящик возле топчана. До этого я ждал её весь день, сам того не признавая. Теперь не знал, куда девать глаза: смотреть на неё слишком пристально было неловко, отвернуться — ещё хуже.

— Почему ты об этом спросил?

— Раньше ты только смеялась, когда я пытался за тобой ухаживать.

— Потому что твои попытки были ужасны.

Я невольно усмехнулся. Хлоя тоже, но ненадолго.

— Ты смотрела на меня как на младшего брата. А теперь всё время отводишь глаза. И я не хочу, чтобы причиной была…

Я посмотрел на пустой рукав.

— Вот эта хуйня.

Хлоя сцепила пальцы на коленях.

— Мне двадцать, Эд. Тебе шестнадцать. Я ещё помню, как ты бегал за мной по лагерю и пытался изображать Сигила.

— Мне было двенадцать.

— Знаю. Только я долго продолжала видеть тебя таким.

Я ждал. Она высвободила из-под бедра край рубахи, посмотрела на закрытую книгу возле моей руки.

— Ты всё время старался произвести впечатление. Я привыкла смеяться, а ты начинал ещё больше стараться. Иногда уже не понимала, когда ты серьёзно.

— А теперь?

— На пирсе ты стоял перед Робертом, когда остальные уже не могли подняться. Я звала тебя…

Она замолчала. В свете свечи были видны следы от пальцев на её запястье — Хлоя сама сжимала его, пока говорила.

— Мне страшно это вспоминать.

Снаружи прошёл часовой. Мы дождались, пока шаги стихнут. Я смотрел на её руки и хотел сказать, что на пирсе она тоже была другой. С кинжалом в плече, с камнем, который никак не хотел работать. Не той Хлоей, у которой всегда находился ответ. Но она заговорила первой.

— Ты прав. Я смотрю на твоё плечо и каждый раз думаю, что это случилось из-за меня.

Я потёр ладонью колено. Хотелось перебить её, сказать, что всё давно закончилось. Только под повязкой ныло, а утром мне опять предстояло надевать рубаху.

— Ты держала камень, — сказал я. — Помнишь, линии никак не сходились?

Она кивнула.

— Я ослабил огонь, и пыль полезла обратно. Пришлось дать ещё. Рука уже тогда…

Я сглотнул. Хлоя смотрела на меня, не шевелясь.

— Я чувствовал. Но продолжал.

— Ты мог погибнуть.

— Лучше бы сгинул.

Её взгляд скользнул к моему плечу.

— А теперь я калека, — добавил я. — Но не отнимай у меня хотя бы моего решения.

Хлоя молчала. Я пытался объяснить дальше и не мог найти слов. Получалось, будто оправдываюсь за то, что сделал с собой. Или жду, что она меня похвалит.

— Я сам держал огонь, Хлоя. Ты меня не заставляла.

Она медленно разжала пальцы.

— Если бы снова оказался там… — начал я и запнулся.

Я почти сказал, что поступил бы так же. Уже открыл рот. Потом вспомнил, как утром пытался надеть рубаху: ткань застряла за спиной, а я сидел на краю топчана и не мог до неё дотянуться.

— Не знаю. Сейчас легко говорить красивые вещи. Не знаю, смог бы сделать то же самое второй раз. Но тогда мне казалось, другого выбора нет.

Хлоя отвернулась. По щеке скатилась слеза; она быстро стёрла её ладонью. Я никогда прежде не видел, чтобы Хлоя плакала, и испугался.

— Эй…

— Всё нормально.

— Очень убедительно.

— Заткнись.

Я кивнул. Она вытерла другую щёку, неровно выдохнула и поднялась. Подошла ближе, протянула руки — и остановилась, глядя на повязку.

Я немного подвинулся.

— С этой стороны. Только осторожно.

Хлоя наклонилась и обняла меня. Я почувствовал её щёку возле виска, волосы у губ и долго не решался пошевелиться. Травами за день пропиталось всё вокруг, но рядом с ней пахло ещё тёплой тканью, волосами и чуть-чуть дымом.

Я положил правую ладонь ей на спину. Пальцы плохо сгибались, пришлось просто прижать руку, не сжимая ткань. Хлоя придвинулась ближе. Я привык, что она касается меня, когда что-нибудь болит. Сейчас она не искала рану, не проверяла повязку; слышно было, как она понемногу успокаивается.

Ещё неделю назад я отдал бы половину снаряжения за то, чтобы Хлоя сама пришла ко мне вечером. Теперь боялся обнять её крепче. Боялся задеть её бок, боялся собственного плеча. А больше всего — того, что утром она пожалеет о своём приходе.

Я шевельнулся, и боль потянулась от повязки к шее. Хлоя сразу отстранилась.

— Больно?

— Немного.

Она посмотрела мне в лицо.

— Ладно, не немного, — поправил я.

— Тебе нужно лежать.

— Я половину дня лежу.

— Значит, будешь целый.

— Прекрасная новая жизнь.

Хлоя улыбнулась. Помогла мне устроиться, подложила свёрнутую ткань под спину. Я уже ждал, что она возьмёт пустую миску и уйдёт. Но Хлоя села на край топчана, и постель чуть прогнулась под её весом.

— Ты мне ничего не должна.

Улыбка исчезла.

— Я знаю.

— Точно?

Она кивнула.

— Тогда зачем ты пришла?

Хлоя ответила не сразу. Снаружи треснуло полено, ветер шевельнул полог. Она посмотрела прямо на меня.

— Потому что хотела.

Я открыл рот и не нашёл, что ответить.

Глава 6 След Моего Огня

Через шесть дней вернулись Френсис и Амер. Мы только закончили завтракать; в котле оставалось немного каши, и Играса скребла ложкой по дну, когда между деревьями показались две лошади.

На сапогах разведчиков засохла светлая дорожная грязь. Плащи потемнели от сырости, у коней под подпругами белела пена. Френсис спешился и сел возле костра, даже не спросив, оставили ли ему поесть. Амер прислонил арбалет к бревну, взял кружку и долго пил. Мы ждали, пока он опустит её.

Отец отложил нож, которым резал солонину.

— Какие новости?

— Очень хуёвые, — ответил Френсис. — Войско короля разбито. Люди герцога — тоже. Уцелевшие тянутся кто к Крепаксу, кто на запад.

— Это точно?

Амер вытер подбородок тыльной стороной ладони.

— Отступающих сами видели. Мятежники собираются идти на столицу.

Когда — никто толком не знает.

На краю костра лопнула сырая ветка. Отец некоторое время смотрел на неё, потом подвинул Френсису доску с нарезанным мясом.

— К мятежникам нам дороги нет. Люди, которые пытались сжечь их флот, сейчас там без надобности. У короля работа найдётся, только расплачиваться он будет обещаниями.

— Зато обещать может много, — заметил Френсис.

Сигил не улыбнулся.

— Выгоды в этих землях нам больше не сыскать. Если Крепакс развалится, соседи своего не упустят. Центральное королевство давно смотрит на западные дороги. Северяне вспомнят о старых границах.

— Думаешь, мятежникам помогают? — спросил Амер.

— Не знаю. Но провернуть такой мятеж без помощи...

Френсис отломил хлеб и принялся есть; Амер подставил кружку под бурдюк. Оба выглядели так, что новых расспросов им хотелось меньше всего.

Отец поднялся, придерживаясь за колено.

— Вчера прилетел ястреб из Орлано. Есть работа. Сворачиваемся. Оповестите всех.

У котла задвигались. Варик с Вориком потащили к телеге ящик с инструментами, на ходу споря, кто держит не с той стороны. Даргин позвал Алана снимать большой шатёр. Сырой свёрток они взвалили на повозку вдвоём; Даргин тут же принялся объяснять, что и сам бы справился, если бы арконит не путался под руками.

Лантис прошёл вдоль костров. Под его ладонью земляные очаги оседали, края сходились над углями. Последняя струйка дыма пробилась через рыхлую почву и растворилась. Я столько раз видел, как мы собираемся, что обычно начинал скучать уже у первого ремня. Теперь смотрел, как поднимают жерди, подхватывают мешки, затягивают узлы, и заранее прикидывал, где мне понадобится помощь.

— Эд, найди Виктора.

Он складывал свитки в узкий деревянный футляр. Возле ног лежала раскрытая сумка; из неё торчал угол знакомой потрёпанной книжки.

— Отец зовёт. Уходим в Орлано.

Виктор защёлкнул футляр и встал, придерживая бок. Повязки ещё носил, но ходил уже почти как прежде. Мне Хлоя накануне сняла бинты с правого запястья. Под ними осталась светлая полоса кожи. Велела шевелить пальцами, не таскать тяжести и не хвататься за оружие. Последнее повторила дважды.

У лекарской повозки Хлоя перебирала мешочки с травами. Мы встретились глазами. Она улыбнулась, я тоже — и оба почти сразу отвернулись. Хлоя занялась узлом, который и без того был завязан, а я ускорил шаг, хотя Виктор никуда не торопился.

После того вечера она каждый день меняла мне повязку, спрашивала, где болит, ругалась, когда я дёргался. Я отвечал. Про всё остальное мы почти не говорили. Несколько раз я собирался задержать её у выхода, но каждый раз находилось что-нибудь важнее: принести воды, позвать Даргина, освободить проход. Когда Хлоя уходила, подходящие слова находились сразу.

Сигил ждал у своего шатра.

— Нас нанимают на зиму? — спросил Виктор.

— Нет. Сделаем работу и двинемся на юг. Здесь оставаться незачем. Эд, иди собирайся.

Они склонились над картой, а я вернулся за вещами. Возле хозяйственной повозки Фрин тёрся о сапоги Алана. Тот отодвигал кота ногой, но Фрин упорно возвращался и задирал голову к белой морде. Арконита он почему-то всегда считал своим.

Постель я скатал ещё до завтрака. Оставалось вынести сумку, оружие и снять полотно. Я дёрнул ремень у верхнего крепления. Жердь качнулась; по привычке попытался придержать её слева, затем прижал плечом. Под повязкой кольнуло. Пришлось замереть, пока стойка давила через ткань, а тугой узел оставался выше пальцев.

— Да чтоб тебя…

Снаружи заскрипело колесо. Стелфи подкатил хозяйственную повозку и придержал лошадь. В детстве эта махина казалась мне кораблём: высокие борта, привязанные снаружи котлы, груда тюков под парусиной. Я лазил по ней, пока кто-нибудь не стаскивал меня за шиворот. Сейчас даже переложить туда постель было задачей.

Стелфи посмотрел на перекосившийся шатёр.

— Стойку подержишь? — спросил я.

Он спрыгнул с козел. Я отвернулся к ремню, пока он подходил. Вдвоём мы закончили за несколько минут: Стелфи придерживал жерди, я освобождал крепления и складывал ткань. Когда он потянул свёрток в повозку, я всё-таки подхватил его снизу. Запястье сразу заныло.

— Сумку лучше подай.

Я подал. Стелфи устроил её между тюками, затянул ремень и протянул мне свободный конец. Это я смог удержать.

К полудню от лагеря остались примятая трава, следы колёс и тёмные пятна там, где Лантис погасил очаги. Отец посадил меня рядом с собой на козлы передней повозки. Алый отряд вытянулся между деревьями и вышел на западную дорогу.

Обоз двигался медленно. На подъёмах колёса глубоко садились в колеи; тогда отец подавался вперёд, и я невольно повторял его движение, будто от этого лошадям становилось легче. За спиной позвякивала привязанная к борту посуда. Из-под промасленной ткани пахло кожей и железом.

Навстречу шли крестьяне с нагруженными телегами. Под мешками торчали ножки перевёрнутых стульев, над головами детей качались связки лука. У одной повозки волочился по грязи край одеяла. Женщина на ходу подобрала его, прижала к свёрткам и лишь после этого посмотрела на нас. Заметив алые плащи, люди замолкали и торопливо уступали дорогу.

Возле следующей телеги собралась толпа. Мужчина стоял на коленях у самого колеса, прижимая к себе девочку. Она хватала воздух открытым ртом; тонкая рубашка втягивалась под рёбрами. Рядом плакала женщина и всё пыталась поправить съехавшее с ребёнка покрывало.

Сигил натянул вожжи. Из повозки позади нас уже выбиралась Хлоя. Я спустился следом, придерживаясь правой рукой за борт.

— Расступитесь.

Её пропустили, но несколько человек тут же потянулись ближе. Я встал поперёк прохода.

— Дайте ей место.

Хлоя присела возле девочки, приложила пальцы к шее, затем к груди. Мужчина заговорил торопливо, сбиваясь; мать пыталась добавить что-то своё.

— Тихо, — сказала Хлоя. — Мне нужно услышать дыхание.

Они замолчали. Между её пальцами появился зелёный свет. Девочка вздрогнула, закашлялась; отец дёрнулся к ней, но Хлоя придержала его руку. Дождалась следующего вдоха. Ещё одного. Я поймал себя на том, что тоже стою не дыша.

— Дышит… — произнёс мужчина.

Девочка открыла глаза. Он прижал её к себе и тут же ослабил хватку, испугавшись, что мешает. Женщина протянула руки, всё ещё стискивая покрывало.

— Уложите её, — сказала Хлоя. — Найдите тёплое место. Сегодня дальше не везите.

Я откинул край одеяла в телеге и отодвинул узел с торчащей деревянной ручкой. Мать устроила дочь между свёртками. Мужчина полез за пазуху; пальцы никак не могли вытянуть шнурок потёртого мешочка.

— Здесь серебро. Её приданое. Всё, что осталось. Возьмите.

Хлоя подтолкнула его руку обратно.

— Убери. Надеюсь, у неё будет хороший муж.

Он попытался возразить, но она уже поднялась. На коленях остались два мокрых пятна. Хлоя смахнула налипшую землю и пошла к обозу; я догнал её возле лошадей.

— Ваше благородие не знает границ, леди.

— Ещё слово — и я возьму плату с тебя.

— За что?

— Придумаю.

Она забралась в повозку. Я вернулся к отцу, устроился на козлах и оглянулся. Девочка лежала, подложив ладонь под щёку. Мать сидела рядом и смотрела, как приподнимается покрывало. Впервые за день я забыл проверить, не болит ли запястье после спуска.

Дальше начали попадаться следы боя. Сломанное копьё в канаве, раздавленный щит с герцогским гербом. Глубокие колеи сворачивали с дороги прямо в лес; на низкой ветке висел обрывок ремня. Потом показалась деревня.

Несколько домов выгорели до каменных оснований. Из одного ещё торчала печная труба, под ней мокла груда чёрных балок. От сарая тянулся дым. У колодца лежала мёртвая лошадь; на её боку сидели мухи, и кожа казалась шевелящейся. Никто не подходил её убрать.

Возле почерневшей стены сидела женщина. Прижимала к груди чью-то рубаху и раскачивалась. Я слышал её даже сквозь скрип колёс. Сначала старался разобрать слова, потом перестал.

Не знаю, кто прошёл здесь раньше: мятежники, люди герцога или те, кому уже было всё равно, под каким знаменем грабить. Отец достал бурдюк, отпил и снова взялся за вожжи. Натянул их так, что ближайшая лошадь недовольно повела головой. Сигил ослабил хватку, не отводя глаз от дороги.

Примерно через час она сузилась между двумя холмами. Поперёк лежали брёвна и перевёрнутая телега. За ними стояли солдаты в герцогских цветах — помятые доспехи, грязь на подолах, лица, на которые не хотелось смотреть долго. У одного рука висела на перевязи. Другой сидел на бочке, уронив голову на грудь.

Даргин подъехал к нам сбоку.

— Как думаешь, рискнут?

— Пропустят.

Отец придержал лошадей перед заграждением. Солдат у телеги узнал его и выпрямился.

— Сбегаешь, Сигил?

Отец молча смотрел на него.

— Пока мы там дохли, вы быстро дали по съёбам.

Сигил передал мне вожжи. Снял перчатку со стальными накладками на костяшках; пальцы дрогнули, когда он вытягивал их из кожи.

— Не стоит, — сказал я.

Он уже спускался. Подошёл почти вплотную к солдату и ударил его в лицо.

Тот врезался спиной в телегу. Между пальцами, прижатыми к носу, выступила кровь. За заграждением поднялся арбалет. Я сжал вожжи; правая кисть отозвалась болью, но отпустить не получалось.

Даргин соскочил с коня и встал рядом с отцом. Ладонь легла на древко секиры. На дороге стало слышно, как лошадь жуёт удила. Я смотрел на болт и не мог понять, в кого он нацелен: в Сигила, в Даргина или в меня, сидевшего над ними на козлах.

— На пирсе стояли мои люди, — сказал отец. — Тоже дохли. А вы лучше бы удержали авангард или хотя бы защитили ближайшие деревни, пока ваши господа спорили, на ком лежит вина за поражение. А теперь вам одна дорога — в Вольные земли. Прибьётесь к шайке разбойников и будете грабить караваны.

— Рыцари хуевы.

Несколько мгновений никто не двигался. Потом человек с перевязанной рукой шагнул к арбалетчику и опустил его оружие.

— Пропусти их. Хватит уже.

Двое взялись за заграждение. Дерево заскребло по камням. Отец дождался, пока дорога освободится, и вернулся к повозке. Я не сразу отдал вожжи.

— Эд.

Он протянул руку. Я разжал пальцы.

Мы проехали молча. Даргин задержался у телеги, пока мимо не прошла последняя наша лошадь, и только потом вернулся в седло. Сигил натянул перчатку, разгладил её на костяшках. Из-под края кожи выглядывала ссадина.

Раньше он, скорее всего, рассмеялся бы солдату в лицо. Или ответил так, что остальные засмеялись бы сами. Сейчас в нём будто что-то надломилось или просто устало держаться. Я заметил это, но спрашивать не рискнул. В отцовские мысли я и раньше старался не лезть, а теперь тем более не знал, что можно сказать, не сделав только хуже.

Оставшиеся деревни стояли целыми. Люди заколачивали окна, загоняли скот во дворы и оглядывались на каждый стук копыт. Мне хотелось поскорее миновать эти места. Когда к сумеркам мы свернули в редкий сосняк, я с облегчением увидел между стволами только траву и голую землю.

Шатры решили не ставить: утром собирались выйти до рассвета. Играса распоряжалась ужином.

— Котёл сюда. Нет, здесь корни. Варик, ещё раз поставишь ящик у огня блядь.

— Почему ты постоянно только на меня ругаешься?

— Потому что Ворик хотя бы делает вид, что думает.

— Слышал? — обрадовался Ворик.

Варик перевёл взгляд с брата на Играсу и молча оттащил ящик.

Лантис поднял из земли несколько длинных лежанок. Мы накрыли их хвойными ветками и шкурами. Камень мягче не стал, зато сырость не пробиралась снизу. От сломанных ветвей пахло смолой; этот запах держался даже возле котла, перебивая похлёбку.

Я весь день просидел в повозке. К ужину затекла спина, а ложиться и снова ждать утра не хотелось. Отец распределял караул, когда я подошёл.

— Поставь и меня.

Сигил оглядел мою руку.

— До первой смены. У повозок. Алан будет у дороги, Амер — с другой стороны. Услышишь что-нибудь — зовёшь их. Сам никуда не идёшь.

— Я понял.

— И ляг, когда сменят.

Я кивнул и пошёл за саблей. Подаренный отцом меч остался среди вещей: старая сабля была привычнее и на поясе почти не мешала. Вытаскивать её я не собирался. Хотелось хотя бы стоять в карауле с оружием, а не ждать, что мне дадут палку, чтобы стучать по бортам.

У крайней повозки был виден проход между телегами и лошади у привязи. Я устроился так, чтобы спиной чувствовать нагретые за день доски. Алан прошёл к дороге, широко зевая, но увидел меня и сразу прикрыл пасть.

— Ты в карауле?

— Отец разрешил.

— Удобно устроился.

— Попробуй не уснуть на ходу.

Он показал зубы и ушёл. Белая шерсть ещё немного мелькала между стволами, затем исчезла. За спиной затихали разговоры; кто-то вытряхивал из сапога хвою, кто-то просил передать бурдюк. Постепенно остались ветер в кронах и лошадиное фырканье.

Холод добирался под плащ, хотя у земли почти не дуло. Такой же я помнил на севере, когда мы шли через заснеженный перевал. Тогда над нами впервые пролетел ледяной дракон. Почти белый на фоне неба, с маленькой тёмной фигурой всадника между крыльями. Я задрал голову и стоял, пока отец не вернулся за мной.

Потом долго убеждал его, что однажды тоже добуду себе такого. Сигил смеялся. Но, кажется, верил.

Между деревьями хрустнула ветка. Я выпрямился и положил ладонь на рукоять. Из леса появилась Играса с двумя зайцами через плечо. Алан проводил её взглядом и снова повернулся к дороге.

— Эд? Тебя поставили?

— До первой смены.

— Хорошо.

Она положила добычу возле котла, присела к ещё горячим углям. На чешуе у локтя присохла земля; Играса соскребла её ногтем и протянула ладони к огню. Хвост устроился на хвое длинной тёмной дугой.

— Хорошо, что все живы.

— Твоя еда — одна из главных причин, по которым стоит жить.

Она усмехнулась, и кончик хвоста приподнялся. Я видел это даже по другую сторону углей.

— Льстишь. Как ты?

— Нормально.

Играса ждала. Я отвернулся к проходу между повозками.

— Хлоя так же считает?

— Хлоя считает, что мне нужно лежать и молчать.

— А ты?

— А я уже не понимаю, чего она хочет. Мы поговорили, вроде всё выяснили. Теперь она меня лечит, ругается и уходит.

Играса повернулась боком, чтобы тоже видеть повозки.

— Ты сам к ней подходил?

— Она каждый день меня перевязывает.

— Я спросила, подходил ли ты.

Я помолчал.

— Собирался.

— Ну вот и подойди. Читать я тебя научила, ложку держать тоже. Разговаривать с Хлоей за тебя не буду.

— Очень полезный совет.

Играса поднялась, смахнула с хвоста хвою.

— В этом ты весь в отца. Ждёте, пока всё само станет понятно.

Она подхватила зайцев и пошла к припасам.

До конца смены ничего не случилось. Одна лошадь долго тянула привязь, пытаясь достать до сосновой ветки. Я поправил верёвку и вернулся на место. Когда пришёл Стелфи, показал ему беспокойную лошадь и передал караул.

Нужно было лечь. Я дошёл до своей лежанки, снял плащ, но саблю так и не отстегнул. Провёл пальцем по обмотке рукояти. После снятых бинтов кожа на запястье неприятно тёрлась о край рукава, зато пальцы сгибались почти свободно.

Пару движений.

Я отошёл к погасшему очагу между телегами, где никому не мешал, и обнажил клинок. Запястье выдержало. Осторожно поднял саблю, сделал короткий выпад. Корпус по привычке развернулся сильнее, чем нужно; пришлось переступить, чтобы не потерять равновесие.

Ещё раз. Уже. Медленнее.

Я попробовал прикрыть левую сторону и сразу вернуться в стойку. Получилось неловко, но ноги не спутались. На следующем движении заныло плечо. Я опустил оружие. Постоял, глядя на тусклую полоску стали, и убрал саблю в ножны.

Оставалась магия.

Я поднял правую ладонь. В слабом свете были видны линии на коже, маленькая ссадина возле большого пальца. Последний раз огонь шёл через другую руку. Я помнил, как перестали сгибаться пальцы, как пришлось вести пламя всем плечом. Память возвращала не только боль: стоило представить поток, и язык прилипал к нёбу.

Сейчас можно было остановиться в любой момент.

Я повторил это про себя и дал мане пройти к ладони. Над ней дрогнул огонёк, вырос до размера ореха. Я погасил его. Разжал пальцы, повернул кисть. Кожа оставалась прежней.

Попробовал снова. Пламя стало чуть больше, свет лег между пальцами, выхватил из темноты обод ближайшего колеса. Я удержал его несколько мгновений и медленно ослабил поток. Огонь опал. Я выдохнул — только теперь заметил, как старательно задерживал дыхание.