Алый отряд мертвецов

Сигил остановился у топчана. По скуле расплылся синяк, у виска темнела корка засохшей крови. Он берёг раненую ногу; под краем рубахи виднелась повязка на бедре. Обычно отец, входя, успевал оглядеть всё вокруг. Сейчас смотрел только на меня.

— Здравствуй, Эд.

— Привет.

Следом появился Виктор. Он пригнулся под пологом, придерживая бок, и прислонился к стойке. Маленькая потрёпанная книжка всё ещё висела у него на поясе. Виктор поправил её, чтобы не давила на повязку. Столько раз я видел это движение перед занятием, что теперь смотрел на книжку почти с облегчением.

Отец подошёл ближе. Его взгляд задержался на моём левом плече.

— Опасности больше нет? — спросил он у Хлои.

— Нет. Остальные раны затянутся. Теперь нужно только отдыхать и набираться сил.

Она попыталась подняться, но остановилась на полпути и ухватилась за стойку. Сигил подвинул ей низкую скамью.

— Сначала сядь. Сама как?

— Нормально.

— Хлоя.

Она медленно села.

— Устала.

Виктор посмотрел на неё.

— Трое суток почти не спит. Только закончит с одним — идёт к другому. Собой занялась, когда нас всех залатала.

— Я спала.

Он ничего не ответил. Хлоя провела пальцами по краю миски и больше не спорила.

У них ещё оставались повязки. Отец хромал, Виктор не мог выпрямиться без боли, Хлое пришлось сесть. Но они уже ходили. Скоро Виктор снова поднимет обе руки, отец возьмётся за меч. Я попробовал разжать правые пальцы и посмотрел на пустое место слева.

— Теперь я бесполезен.

Отец стиснул ремень на поясе; кожа скрипнула под пальцами. Виктор отошёл от стойки и осторожно присел на край топчана. Тот прогнулся, и я придержал больную кисть у груди.

— Ты нас вытащил, — сказал он.

— А дальше?

Я ждал, что он заговорит о правой руке. О том, что я ещё молод, что могло быть хуже. Тогда можно было бы разозлиться на него. Виктор молчал.

— Эд… Я должен был лучше тебя подготовить.

Виктор посмотрел на бинты и опять на меня. Я так и не услышал, что делать теперь.

— Ты не должен был стоять перед ним один, — сказал отец.

— Вы все лежали.

Сигил опустил глаза. Потом потёр ладонью скулу и поморщился, задев синяк.

— Как бы я смотрел ей в глаза?.. Не сберёг сына.

Он произнёс это тихо, почти себе под нос. Я понял, о ком он. Стиснул мокрую ткань, которую всё ещё держал в руке.

Отец стоял рядом, и мне хотелось, чтобы он сказал, куда мы поедем. Кого найдём. Что нужно сделать, чтобы вернуть руку. Он всегда знал, кому написать, где раздобыть снаряжение, как выбраться из чужой драки. Я смотрел на него и ждал хотя бы начала такого разговора.

Сигил наклонился поправить складку под моим локтем.

Я уставился на плащ у колен. Слёзы снова выступили на глазах; при отце я вытер их сразу. Он сделал вид, что занят тканью, хотя расправлять было уже нечего.

Снаружи прошёл кто-то с вёдрами. Звякнула дужка, плеснула вода. Виктор осторожно поднялся, придерживая бок; Хлоя дёрнулась помочь, но он покачал головой.

— Завтра поговорим со всеми, — сказал отец. — Узнаем, что стало с войском герцога. Решим, куда идти дальше. Если мы не хотим зимовать в сугробе, в этом лесу оставаться нельзя.

Он снова говорил привычным голосом командира. Я слышал его совсем недавно у костра, когда отец назвал тех, кого берёт на дело. Тогда едва дождался собственного имени. Теперь хотелось, чтобы он просто посидел рядом и ничего от меня не ждал.

Сигил повернулся к Хлое.

— А ты идёшь спать.

— Мне нужно проверить Даргина. И Эдварду сменить…

— До утра повязка подождёт?

Она посмотрела на моё плечо, провела пальцами возле края бинта.

— Подождёт.

— Тогда отдыхай. Если кому-то станет хуже, тебя разбудят.

Хлоя помолчала и кивнула. Чистые бинты лежали у неё на коленях; она начала складывать их обратно.

Я всё ещё смотрел на плащ. Мне было стыдно за то, что сказал Хлое, за слёзы, которые никак не удавалось остановить. И ещё сильнее хотелось, чтобы никто сейчас не смотрел на меня.

— Можно я немного побуду один?

Отец сразу поднял голову.

— Конечно.

Хлоя забрала миску и перед уходом задержалась возле топчана.

— Если станет хуже — зови.

— Позову.

Она вышла. Виктор ненадолго положил ладонь мне на здоровое плечо, потом двинулся за ней, осторожно пригибаясь под пологом.

Отец остался. Подтянул сползший плащ, укрыл мне грудь. От ткани пахло старым дымом и кожей. Сигил чуть отодвинул тяжёлую застёжку, чтобы она не давила, и задержал на ней пальцы.

— Отдыхай, Эд.

— Ты тоже.

Он кивнул и вышел. Полог опустился. Я перестал сдерживать дыхание и долго лежал, глядя на тёмную ткань над собой.

За стенкой шатра Даргин ругался с Френсисом. Я прислушался. Разобрал несколько слов, потом услышал, как Френсис перебил его. Даргин ответил сразу. Я закрыл глаза и слушал, пока голоса не отдалились.

Фрин ткнулся носом мне под ухо.

Я подтянул отцовский плащ повыше. Справа ткань легла на руку. Слева — прямо на топчан.

ГЛАВА 5

Глава 5 Новая Жизнь

Уснуть после разговора я так и не смог. Стоило закрыть глаза, как над головой вместо полотна шатра начинала клубиться серая пыль. Из неё выходил Роберт. На чёрной кирасе засохла кровь, оба меча были опущены. Он смотрел на меня, и я отворачивался от этого взгляда, задевал больное плечо — и снова открывал глаза.

Снаружи сменился караул. Кто-то долго возился у костра: ворошил угли, ломал сухие ветки. По ткани пробегали оранжевые пятна, но до моего топчана тепло не доходило. Я подтянул отцовский плащ к подбородку и замер, дожидаясь, пока перестанет ныть плечо. От свежей повязки тянуло горькой мазью.

У ног зашевелился Фрин. Приподнял голову, посмотрел на меня в темноте и, ничего не дождавшись, положил подбородок мне на голень.

— Спи, — прошептал я. — Один из нас хотя бы должен.

Под утро мне показалось, что левая ладонь затекла. Нужно было сжать пальцы в кулак, потом разжать и встряхнуть кистью. Я попытался, не успев подумать.

Сжимать было нечего.

Я лежал и смотрел туда, где плащ проваливался возле плеча. Через некоторое время опять захотелось пошевелить пальцами.

К рассвету я сдался. Сел, переждал головокружение и потянулся за рубахой. Обычно я одевался, думая о завтраке, занятиях с мечом или магией. Теперь пришлось думать о рубахе. Просунуть правую руку, не согнув запястье. Не задеть бинты слева. Подтянуть ткань, застрявшую за спиной. Ворот перекрутился; пока я расправлял его подбородком, на лбу выступил пот.

С плащом оказалось ещё хуже. Я придержал одну полу коленом, другую прижал подбородком и потянулся к застёжке. Металлический череп выскользнул из пальцев, стукнул по груди. Левая сторона сползла на топчан.

Фрин следил за мной, поджав лапы.

— Только попробуй мяукнуть.

Он зевнул.

Я начал заново. Когда застёжка наконец сошлась, за пологом уже разговаривали в полный голос. Я сидел, прислушиваясь, и никак не мог заставить себя встать. Потом всё-таки отодвинул ткань и вышел.

Холодный воздух сразу забрался под рубаху. Между деревьями лежал сизый дым, низкий и неподвижный; сквозь него были видны лошади у привязи и согнувшийся над котлом человек. От мокрой травы темнели сапоги. Я обошёл растяжку шатра, машинально повернувшись левым боком, и тут же пожалел об этом.

Виктор сидел возле земляного очага, который Лантис поднял ещё до похода. Рубаха была распахнута, бок туго перетянут бинтами. Сквозь белую ткань проступили два тёмных пятна. Френсис подбрасывал в огонь тонкие ветки и слушал, чуть склонив голову.

— …едва без бока не остался, — закончил Виктор.

— Ты нарочно приукрашиваешь, чтобы я пожалел, что меня там не было?

Френсис заметил меня и перестал вертеть ветку.

— А вот и герой собственной похоронной песни.

— Утро, Эд, — сказал Виктор.

Я кивнул на его повязки.

— Как ты?

— Хуёво.

— Я тоже.

Френсис подвинулся, освобождая место. Я осторожно сел. Земля подо мной успела прогреться от огня; хотелось придвинуться ближе, но Виктор сидел, вытянув ноги, и я побоялся его задеть.

— О Роберте говорили?

— О нём, — ответил Френсис. — Весёлый контракт вы себе нашли.

Виктор поправил рубаху. До моего прихода он рассказывал охотно, а теперь смотрел в огонь. Я ждал продолжения и одновременно боялся услышать, что именно делал на пирсе неправильно.

Взгляд Френсиса задержался на пустом рукаве. Я потянул край плаща, прикрывая его.

— Можешь смотреть. Никуда не денется.

Он поднял глаза.

— Я тобой горжусь, Эд. Дрался против такого чудовища.

Я уставился в угли. Всегда хотел услышать от него что-нибудь такое. Представлял, как отшучусь, пожму плечами: подумаешь, давно пора было заметить. Сейчас даже поднять на него глаза не получалось.

— А дальше что? Половина того, чему ты меня учил, теперь не работает.

— Не неси хуйню. Стойки перестроим.

— Так просто?

— Кто тебе сказал, что просто? Ноги на месте. Голова тоже, хотя с ней и раньше были вопросы. Начнём с них.

— Когда Хлоя разрешит, — вставил Виктор.

Френсис посмотрел на бинты вокруг моего правого запястья.

— Когда разрешит.

Я протянул ладонь к огню. Сначала было приятно. Потом жар добрался до кожи, и я вспомнил, как пламя шло вдоль камней, а пальцы уже не сгибались. Рука сама ушла под плащ.

Френсис подкинул ещё одну ветку.

— Кстати, о Хлое. Весь отряд видел, как ты на неё смотришь. Теперь она тебе жизнью обязана.

— Френсис, — сказал Виктор.

— Да я только…

— Хватит.

Я встал. Слишком резко — пришлось переждать, пока огонь перед глазами перестанет расплываться.

— Иди к чёрту.

Френсис бросил ветку в костёр. На этот раз не окликнул меня вслед и не добавил очередную шутку. От этого легче не сделалось.

У соседнего костра Лантис тасовал колоду. Затёртые карты с мягким шелестом переходили из одной ладони в другую, раскрывались веером и снова собирались в ровную стопку. Он сколько угодно мог показывать мне этот фокус — у меня всё равно не выходило. Раньше я хотя бы мог попробовать.

Хлоя стояла у лекарского шатра. Волосы были собраны кое-как, под глазами ещё лежали тёмные круги. Увидев меня, она улыбнулась.

— Доброе утро, Эд.

— Доброе.

Я прошёл мимо.

— Эдвард…

Пришлось остановиться. Хлоя посмотрела мне в лицо, поправила ремень сумки на здоровом плече.

— После зайди. Нужно сменить повязку.

Она не сразу отвернулась. Наверное, ждала ещё чего-нибудь. Или я уже видел во всём то, о чём наговорил Френсис.

У кузни Варик выправлял пластину кирасы Даргина. Прижимал её клещами к наковальне, поворачивал после каждого удара. Возле края тянулась глубокая зарубка, металл загнулся внутрь. Я вспомнил, как остриё полэкса нашло щель у бока. Варик заметил меня, поднял молот — и почему-то медлил с ударом. Я пошёл дальше.

На верёвках сохли выстиранные бинты. Вода уже стекла с них, но кое-где на ткани оставались розоватые разводы. Играса мешала похлёбку, не отрывая глаз от Стелфи, который подобрался к котлу с миской. Амер разбирал снаряжение возле повозки. Кто-то пронёс мимо меня два ведра, и я посторонился, хотя ещё несколько дней назад наверняка получил бы одно из них.

Тогда я только и думал, как бы избавиться от такой работы. Теперь даже стоять посреди лагеря было неловко.

Отец сидел за складным столом и дописывал письмо. Под столом была вытянута перевязанная нога. В дорожной клетке переступал с лапы на лапу ястреб; когти тихо постукивали по жердочке. Возле карты лежал огарок свечи. Сигил, похоже, тоже встал задолго до рассвета.

— Здравствуй, Эд. Как плечо?

— Если не трогать — терпимо.

Он кивнул на свободный стул. Я сел, стараясь не смотреть на лежавшие перед ним бумаги.

— Что будем делать?

— Для начала переживать зиму.

Отец дописал строку, обмакнул перо.

— Отправлю предложение в графство Орлано. Им на зимовку почти каждый год нужны дополнительные мечи. Вольные земли близко, границу постоянно проверяют на прочность.

Дополнительные мечи. Я разжал правые пальцы. Бинт натянулся возле большого пальца, и я спрятал кисть под край плаща.

Сигил свернул письмо, капнул на край горячим воском и привычно потянулся к плечу. Рука остановилась в воздухе.

Плащ был на мне.

— Держи.

Я расстегнул череп, снял ткань и протянул через стол. Отец принял её, прижал застёжку к мягкому воску. Я видел этот отпечаток сотни раз — на договорах, письмах заказчикам, распоряжениях, которые увозили наши посыльные.

Печать главы Алого отряда.

Сигил подождал, пока воск застынет, и вернул мне плащ.

— Теперь он твой.

Я не сразу взял.

— Мне не нужно утешение, отец.

— Ты его заслужил.

Череп холодил пальцы. В трещине на нижней челюсти застрял старый воск. Я разгладил ткань возле застёжки: здесь она совсем вытерлась, а под отворотом ещё оставалась густо-алой и ворсистой.

Лет в восемь я стащил этот плащ из шатра. Тогда казалось, что стоит накинуть его — и остальные сразу начнут слушаться. Ткань волочилась по земле, застёжка оттягивала ворот до груди. Я ходил между палатками, копируя отцовскую походку, пока он не нашёл меня возле костра. Ждал затрещины. Сигил только спросил, не собираюсь ли я заодно забрать его меч и командование.

Теперь плащ был мне впору. Только надеть его оказалось труднее, чем в восемь лет.

Я набросил ткань на плечи. Чтобы удержать одну сторону, приходилось отпускать другую. Полы съезжали, тяжёлый череп выворачивался. Я подхватил его, неловко согнул запястье и стиснул зубы.

Отец протянул руку.

— Я помогу.

— Сам.

Он остановился. Я снова попытался совместить половины застёжки. Большой палец соскользнул по металлу.

Ястреб за спиной отца ударил крылом по прутьям. Я смотрел на череп, пока хватало терпения делать вид, что ещё что-то пробую.

— Ладно.

Отец встал, придерживаясь за край стола, и подошёл. Придержал полы, застегнул череп, расправил складку возле шеи. На всё ушло несколько мгновений. Я смотрел мимо него, на карту.

— Кто бы знал, что первое дело окажется последним.

Отец не сразу отошёл.

— Рано решать.

— А когда будет пора?

— Перезимуем, уйдём южнее. Про тамошних целителей рассказывают всякое. Если не помогут, найдём дворфийского мастера. Посмотрим, за что он возьмётся.

Он вернулся к столу. Не сказал, что всё обязательно наладится. Я ждал именно этих слов и заранее знал, как рассержусь, если услышу их.

— Спасибо за плащ.

Отец поднял голову.

— Я правда всегда хотел такой.

— Знаю, сынок.

Он закрепил письмо на лапе ястреба и вынес птицу наружу. Клетка осталась открытой. Я провёл пальцем по вытертой ткани возле застёжки, прислушиваясь к хлопанью крыльев над шатром.

Сигил вернулся вместе с Даргином. Без кирасы тот выглядел непривычно: грудь и бок скрывали повязки, плечи не казались такими широкими. Он поворачивался всем корпусом, медленно, берегся даже у входа.

— Здравия, Сигил. Привет, Эд.

Его взгляд остановился на моём плече.

— Да уж. Хуйня с тобой приключилась.

Я посмотрел на его бинты.

— Ты на себя посмотри.

— А чего на меня смотреть? Красавец.

— Хорошо, что пришёл, — сказал отец и придвинул карту. — Три дня ни гонцов, ни отступающих. Нужно узнать, что стало с войском герцога. Отправь Френсиса и Амера.

Даргин наклонился, упёрся ладонями в стол.

— Думаешь, разбили?

— Возможно. Пусть найдут войско. Или хотя бы то, что от него осталось. На поиски три дня, ещё три на возвращение. Через семь, максимум десять дней снимаем лагерь.

— И куда?

— Если Орлано примет предложение — к нему. Если откажет, через Большую землю к Вольным. Зимовать будем южнее.

— В пизду эту политику, — пробормотал Даргин. — Чуть не сдохли из-за чужого мятежа.

Отец развернул карту к нему. Я подался вперёд, пытаясь рассмотреть дорогу, на которой остановился его палец. Накануне он не мог сказать мне, что делать дальше. Теперь хотя бы у отряда снова появлялся путь.

В шатёр заглянула Хлоя.

— Эдвард. Ты обещал зайти.

— Иди, — сказал отец. — Здесь закончим сами.

До лекарского шатра мы шли молча. Хлоя уже двигалась увереннее, чем вчера, но на ходу придерживала сумку, чтобы та не била по раненому боку.

Она откинула полог.

— Садись, Эдвард.

Внутри пахло сушёными травами и крепким спиртом. На полках теснились банки; возле таза лежали чистые бинты, свёрнутые так туго, что их края почти не различались. Топчан Элизы пустовал. Хлоя сказала, что та ушла за травами, и поставила свою сумку рядом с ним.

Я снял плащ и сел на край другого топчана. Под слоями ткани чувствовалась холодная каменная плита, которую Лантис поднял из земли. Хлоя помогла мне освободить плечо, отставила поближе миску и начала разматывать повязку.

Первый слой снялся легко. Второй местами присох. Она смочила ткань, подождала, затем подцепила край.

— Будет неприятно.

— После Роберта меня сложно удивить.

Бинт потянул кожу.

— Ай, блядь!

Хлоя подняла бровь. Я отвернулся, чтобы не видеть её улыбку, и уставился на банки. На одной остался след от зелёных пальцев. На другой неровно наклеенный ярлычок закрывал старую надпись. Раньше я бы попробовал разобрать её; сейчас следил, как снятый бинт ложится в таз.

Когда Хлоя закончила, всё-таки посмотрел на плечо. Красная кожа, тёмная кайма ожога, блестящий след мази. Вчера трещины казались глубже. Я попробовал обрадоваться тому, что рана заживает, но взгляд опять пошёл дальше, туда, где должен был быть локоть.

— Ты вчера сказала, что не сумеешь её вернуть.

Хлоя смочила чистую ткань.

— Да.

— А кто-нибудь сумеет? Отец говорит, на юге другие целители.

Она осторожно провела тканью возле ожога.

— Другие школы лечения. Я не знаю всего, чему там учат. Но заклинания, которое вернуло бы руку, мне не встречалось.

— Значит, нет.

— Значит, я не знаю, Эд.

Хлоя ненадолго остановилась. Я смотрел на её лицо и видел, как ей хочется добавить что-нибудь ещё. Она только отложила ткань и поднесла ладонь к плечу.

Между пальцами разлился зелёный свет. Кожу защипало, тепло ушло глубже, и боль, к которой я успел привыкнуть за ночь, понемногу отпустила. Стало легче выпрямиться. Я понимал, что ничего больше не произойдёт, и всё равно ждал, не покажется ли в этом свете хоть что-нибудь ниже плеча.

Хлоя погасила заклинание. Взяла банку с мазью, устроила её на коленях; палец дрогнул на крышке.

— Хватит на сегодня, — сказал я.

— Осталась повязка. Сиди спокойно.

Она закончила с плечом и взялась за правое запястье. Я дёрнулся, когда её пальцы нажали возле большого пальца.

— Болит. А ты молчишь.

— У меня большой выбор, на что жаловаться.

Хлоя проверила повязку и закрепила конец бинта.

— Ничего тяжёлого этой рукой. И без тренировок.

— Ты с Виктором сговорилась?

— Ему тоже не нравится, когда я это говорю.

Я хотел ответить и передумал. Она начала собирать использованную ткань. Потом подняла глаза:

— Ты весь день смотришь на меня как-то странно.

— Показалось.

Хлоя помедлила, но расспрашивать не стала.

Я поднялся, взял плащ и посмотрел на застёжку. Палец ещё болел после осмотра.

— Поможешь?

Она подошла, поправила ткань и застегнула череп. Я стоял, чувствуя, как её рукав касается моей рубахи. Когда Хлоя убрала руки, сразу потянуло холодом от входа.

— Спасибо.

— Привыкнешь.

Я поморщился.

— Ненавижу это слово.

Хлоя не стала спорить. Отступила, пропуская меня, и я вышел.

Снаружи Даргин разговаривал с Аланом. Край арконитского уха был перевязан, повязка съехала и открывала неровно срезанную шерсть. Когда Алан повернулся ко мне, он осторожно придержал бок.

— Эд. Ты мою шкуру на пирсе спас. Спасибо.

— Пожалуйста.

Он замялся, глядя на плечо.

— Значит, руку уже никак?

— Если найдёшь её на пирсе — принеси.

Алан коротко фыркнул. Улыбка исчезла почти сразу.

— Держись. Мы тебя не бросим. Что бы ни случилось.

Я уже приготовил очередную шутку, но произнести не смог.

— Спасибо, Алан.

Он кивнул и вернулся к Даргину. Я пошёл к своему шатру. Почему вообще понадобилось говорить, что меня не бросят? Кто-нибудь думал об этом? Или Алан просто хотел поддержать, а я уже цеплялся к каждому слову?

Фрин ждал у полога. Потёрся о сапог и прошёл внутрь раньше меня.

— Ты хотя бы не рассуждаешь о моей полезности.

Кот запрыгнул на топчан и принялся вылизывать лапу.

На столе лежали моя первая сабля, старый кинжал и меч, который отец подарил на день рождения. Кто-то очистил клинки и уложил их рядом. На новом навершии скалился маленький стальной череп. Я помнил, как поворачивал его к свету у костра, не зная, кого благодарить первым.

Снял плащ, повесил на спинку стула. Кинжал лежал ближе всех. На рукояти была выщербина: несколько лет назад Френсис выбил его у меня из руки, и оружие ударилось о камень. Я тогда разозлился, полез подбирать и получил по затылку деревянным мечом. Урок запомнился лучше выщербины.

Я провёл по ней пальцем. Сабля в правой, кинжал в левой. Раньше не приходилось выбирать, за что взяться.

— Ну что, приятель. Похоже, нам пора прощаться.

Фрин перебрался на стул и обнюхал кинжал.

— Только не вздумай сбросить.

Я отодвинул оружие подальше от края и взял отцовский подарок. Рукоять легла в ладонь привычно. Я отошёл к свободному месту возле топчана и начал поднимать меч.

Боль прострелила запястье. Остриё дрогнуло; пришлось опустить клинок, прежде чем он задел постель. Я постоял, прижимая локоть к боку, и вернул меч на стол. Разозлился на Хлою за то, что она оказалась права.

Хотя бы ноги.

Я встал в знакомую стойку, представил клинок перед собой. Меч принимает удар, кинжал закрывает открытую линию. Шагнул — левое плечо дёрнулось, готовясь к движению, которое я повторял годами. Под повязкой кольнуло.

Воображаемый противник уже достал бы меня под грудину.

Ещё раз. Медленнее.

Я переставил ноги, сильнее развернул корпус. Так слева оставалось меньше открытого места, зато следующий шаг вышел коротким и неудобным. Попытался войти ближе, под воображаемую руку противника. На миг движение показалось знакомым: Френсис заставлял меня делать что-то похожее, когда выбивал кинжал.

Повторил — и чуть не запутался в собственных ногах.

— Чушь.

Я посмотрел на меч. Без оружия всё казалось ненастоящим, но кисть ещё ныла. Прижал её к груди и вернулся на место.

«Стойки перестроим».

Френсис сказал это так, будто уже знал, с чего начать. Я не знал. Сделал ещё один осторожный шаг, стараясь не дёргать плечом.

В какой-то момент противник передо мной перестал быть безликим. Роберт повернул шлем, и я увидел узкую щель у шеи. Здесь можно было достать его кинжалом. Нет — он уже отводил мою руку. После второго шага? Тяжёлый меч перекрывал линию, лёгкий оставался свободным.

Я остановился посреди шатра. Перебирал один момент за другим, пытаясь понять, где мог убить Роберта. Где стоило ударить быстрее, куда направить огонь, какую брешь в его защите я не заметил.

Но сколько ни прокручивал бой в голове, ничего не находил.

А потом поймал себя на том, что уже давно ищу совсем другое.

Не моменты, когда я мог убить Роберта.

Моменты, когда Убийца Драконов мог убить меня.

Их оказалось слишком много.

Я коснулся шеи. Его пальцы ещё держали меня за горло, когда он посмотрел на Хлою. Мои ноги не доставали до земли. Ему даже не нужно было менять хват. Но он отбросил меня.

Потом всё-таки пытался добить нас. Я помнил хруст в запястье, клинок под рёбрами Хлои и то, как она накрыла ладонью упавший камень. Если бы я не успел снова дать огонь…

Значит, пытался.

А в самом конце?

Между мной и краем пламени оставался просвет. Роберт повернул туда шлем. Я тоже видел его и не мог закрыть: рука уже не слушалась, приходилось вести огонь всем плечом. Он перехватил меч.

И остался на месте.

Может, не хватило сил. На его броне была кровь, под забралом слышалось тяжёлое дыхание. Или я просто не заметил движения, пока смотрел на Хлою? Я помнил далеко не всё. Память возвращала отдельные мгновения, а между ними оставались провалы, куда можно было поместить что угодно.

Но всякий раз, когда я закрывал глаза, Роберт стоял в догорающей пыли и смотрел прямо на меня.

— Да ну нахуй…

Я сел на топчан. Сердце колотилось, рубаха прилипла к спине. Хотелось рассказать отцу. Но что я скажу? Что человек, едва не перебивший нас всех, в последний миг почему-то остановился? Что это мне запомнилось лучше остального?

Я посмотрел на кинжал, потом на плащ. Утром отец сказал, что я его заслужил. А я теперь даже не был уверен, почему нам удалось уйти с пирса. От этой мысли стало так противно, что я взял лежавший рядом трактат по восточному фехтованию и раскрыл на разделе о стойках.