Как стать философом, не изучая философию. Учебник по глубокому мышлению

Глава 2. Искусство задавать вопросы

2.1. Сила простого «почему»: метод последовательного углубления

Есть вопрос, который человек осваивает едва ли не раньше, чем учится завязывать шнурки, а потом, повзрослев, будто нарочно перестаёт им пользоваться. Это простое слово «почему». В детстве оно звучит без остановки и порой изматывает взрослых своей настойчивостью: почему небо не зелёное, почему нужно ложиться спать именно вечером, почему нельзя есть сладкое раньше супа. Ребёнок редко удовлетворяется первым же объяснением — он тянет нить дальше, пока не дойдёт до границы того, что взрослый вообще способен объяснить, или пока не устанет сам. А потом происходит странная перемена. Проходит время, и человек не столько находит окончательные ответы на все свои детские «почему», сколько разучивается спрашивать вообще. Первое объяснение, пришедшее в голову, принимается за окончательную правду, и мысль на этом останавливается. Именно за этим первым слоем чаще всего и прячется самое важное.

Дело в том, что почти любое наше суждение о себе, о других людях или о происходящем вокруг рождается не как результат долгого раздумья, а как быстрая, почти автоматическая реакция. Мы говорим «этот человек невыносим», «я просто не создан для такой работы», «мне сегодня не везёт» — и редко идём дальше первой формулировки. Между тем у каждой такой фразы есть история, есть слой за слоем накопленных причин, и добраться до настоящей, а не удобной причины помогает то самое простое слово, которым в детстве изводят взрослых. Разница лишь в том, что теперь спрашивать приходится не у мамы или у соседа, а у самого себя, и придётся задавать этот вопрос не один раз, а несколько подряд, каждый раз отталкиваясь от предыдущего ответа.

Расскажем об этом на примере одной истории. Эмма несколько недель подряд ловила себя на раздражении, стоило ей только услышать имя коллеги, с которой они вместе начинали работать в компании. Коллегу недавно повысили, и с того самого дня Эмма чувствовала лёгкое, но неотступное недовольство: любое упоминание новой должности вызывало у неё внутри неприятный укол. Самое простое объяснение лежало на поверхности: несправедливо, что повысили именно её, ведь Эмма трудилась не меньше, а во многом даже больше. На этом объяснении можно было бы остановиться — оно звучит разумно, его легко произнести вслух друзьям и коллегам, оно не требует никаких дальнейших усилий и не задевает самолюбие. Но Эмма решила не останавливаться и спросить себя: а почему, собственно, эта несправедливость так сильно её задевает.

Первый ответ, который пришёл в голову, звучал так: потому что усилия должны вознаграждаться, а если этого не происходит, значит, порядок вещей нарушен. Ответ красивый, почти лозунговый, и в нём есть доля истины. Но вместо того чтобы принять его как последнюю точку, Эмма задала следующий вопрос: а почему именно этот случай, а не десятки других похожих ситуаций в мире, которые она видела и раньше и которые её так не задевали, вызвал такую острую реакцию. Ответить сразу не получилось. Пришлось посидеть с этим вопросом подольше, дать себе время не придумать удобное объяснение, а честно прислушаться.

Через некоторое время пришёл второй ответ, менее удобный, чем первый: потому что где-то внутри Эмма и сама сомневалась, действительно ли она заслуживает повышения, если оно случится с ней. Это признание давалось труднее, ведь оно уже не про внешнюю несправедливость, а про собственную неуверенность. Многие на этом этапе предпочитают остановиться и вернуться к первому, более удобному объяснению про несправедливый порядок вещей. Внешняя причина не требует признавать в себе ничего сложного, тогда как внутренняя заставляет посмотреть туда, куда смотреть не хочется. Но именно здесь, во втором слое, вопрос «почему» начинает раскрывать что-то настоящее.

Эмма пошла дальше и спросила себя, почему возникает это сомнение в собственной пригодности. И здесь всплыл ответ, который она сама от себя не ожидала: потому что с ранних лет в её семье было принято хвалить только за результат, который превосходит чужой, а любые старания без явного превосходства особо не замечались. Отсюда родилось глубоко укоренившееся убеждение: чтобы быть достойной признания, нужно быть первой, а если кто-то оказывается впереди, это автоматически означает собственную несостоятельность. Раздражение из-за повышения коллеги оказалось вовсе не про справедливость на работе, а про старое, почти забытое правило, усвоенное задолго до того, как Эмма вообще пришла работать в эту компанию.

Вот так работает метод последовательного углубления: он не позволяет остановиться на первом, самом удобном объяснении, а заставляет раз за разом спрашивать, что стоит за только что данным ответом. Каждый следующий вопрос «почему» снимает ещё один слой привычных формулировок и подводит немного ближе к тому, что на самом деле управляет реакцией, выбором или чувством. Первый слой почти всегда обращён наружу — в нём виноваты обстоятельства, другие люди, случайность или несправедливость мира. Второй слой обычно затрагивает уже нечто личное, но ещё поддающееся объяснению разумом. А вот третий, а порой и четвёртый слой нередко упирается в убеждение, сложившееся много лет назад и с тех пор ни разу не пересмотренное, — убеждение, которое человек принял когда-то без всякой проверки и с тех пор носит с собой как нечто само собой разумеющееся.

Чтобы пользоваться этим приёмом, вовсе не обязательно ждать, пока внутри поднимется сильное раздражение, как это случилось у Эммы. Приём одинаково хорошо работает с любым устойчивым суждением: с мыслью о том, что определённые люди никогда не меняются, с уверенностью, что какое-то дело обязательно закончится провалом, с внезапной вспышкой обиды на близкого человека или с давним нежеланием пробовать что-то новое. Достаточно взять любое такое суждение и спросить себя: почему я так думаю. Первый ответ стоит записать, а не просто удержать в голове, — так с ним проще работать дальше и труднее подменить его чем-то более удобным задним числом. Затем к этому же ответу нужно снова применить тот же вопрос: а почему это так, почему именно эта причина кажется убедительной. И повторять эту операцию раз за разом, обычно от четырёх до шести раз, пока не покажется дно — то самое место, откуда дальше спрашивать уже некуда, потому что ответ начинает звучать не как объяснение конкретного случая, а как общее правило о жизни, о людях или о самом себе.

Возьмём ещё один пример, знакомый, пожалуй, многим. Предположим, человек каждый раз перед семейным сбором чувствует лёгкое, но отчётливое напряжение, хотя формально повод для встречи радостный и никто из родных не сделал ничего плохого. Первый ответ на вопрос «почему» обычно звучит просто: потому что там будет шумно и утомительно. Ответ верный, но неглубокий, и следующий вопрос — почему именно шум и усталость так пугают заранее, за несколько дней до события, — открывает более честную причину: потому что на подобных встречах приходится всё время следить, чтобы никто не расстроился и не обиделся. Ещё один вопрос — почему эта задача воспринимается как личная обязанность — приводит к давнему убеждению: если в комнате кто-то недоволен, значит, недостаточно постарался именно я. Человек, доведя цепочку до этой точки, вдруг понимает, что напряжение перед встречей никогда не было связано с самой встречей — оно всегда было связано с невидимой ролью, которую он однажды на себя взял и с тех пор ни разу не подвергал сомнению.

Есть несколько правил, без которых это упражнение легко превращается в самобичевание вместо прояснения мысли. Первое правило — сохранять к себе ровное, почти исследовательское любопытство, а не судейский тон. Вопрос «почему я так отреагировал» задаётся не для того, чтобы найти повод себя обвинить, а для того, чтобы понять устройство собственной реакции, — с тем же спокойствием, с каким разбирают часовой механизм, чтобы посмотреть, как он устроен изнутри. Как только в голосе внутреннего вопроса появляется обвинительная нота, работа мысли останавливается, и на смену ей приходит защита: человек либо начинает оправдываться перед самим собой, либо просто закрывает тему. Второе правило — не торопиться с готовым выводом. Есть соблазн после первого же неудобного ответа тут же слепить из него окончательный диагноз себе или своей жизни, но задача этого приёма — не поставить диагноз, а честно пройти путь вопросов, никуда не забегая вперёд. Третье правило — помнить, что не каждое найденное убеждение обязательно ложно или вредно. Иногда в самом низу обнаруживается вполне разумная, пусть и давняя, ценность, которая просто нуждалась в том, чтобы её увидели и назвали своими словами, а не выбросили за ненадобностью только потому, что она оказалась глубоко спрятана.

Как понять, что дно найдено и дальше спрашивать действительно некуда? У этого момента есть несколько узнаваемых примет. Во-первых, ответ перестаёт быть привязан только к одному случаю и начинает звучать как общее правило, действующее сразу во многих областях жизни: не «эта коллега меня раздражает», а «мне вообще трудно смириться с тем, что кто-то оказывается впереди». Во-вторых, в самом ответе появляется узнавание — что-то похожее на «ну да, это же старая история», хотя минуту назад человек об этой связи даже не подозревал. В-третьих, попытка задать ещё один вопрос «почему» начинает буксовать: ответ повторяет уже сказанное другими словами, кружит на месте, а не открывает ничего нового. Это надёжный сигнал, что цепочка вопросов исчерпала себя и настоящая причина уже названа.

Найти скрытое убеждение — это только половина дела, и здесь стоит удержаться от соблазна тут же его исправить или, наоборот, немедленно объявить ложным. Куда полезнее для начала просто дать себе время посмотреть на него внимательно, как на находку, а не как на приговор. Стоит спросить: откуда взялось это правило, кому оно принадлежало изначально — было ли оно когда-то моим осознанным выбором или досталось по наследству от чужих слов и чужих обстоятельств, ни разу не проверенных на собственном опыте. Полезно также спросить, служит ли это убеждение сейчас или давно превратилось в помеху, которую по привычке продолжают таскать за собой. Иногда честный ответ на этот вопрос звучит так: убеждение было разумным когда-то, при других обстоятельствах, для другого человека, каким читатель когда-то был, но сегодняшней жизни оно уже не подходит. А иногда обнаруживается, что найденная ценность по-прежнему верна и просто нуждалась в том, чтобы её заметили и произнесли вслух, а не держали где-то на задворках сознания непризнанной.

Здесь важно избежать другой крайности — превращать в многоступенчатый разбор буквально каждую мимолётную эмоцию, каждое случайное раздражение от неудобной погоды или медленной очереди. Такое рвение быстро утомляет и лишает приём его настоящей ценности. Стоит применять цепочку вопросов именно там, где реакция повторяется снова и снова, где одно и то же чувство или мнение возвращается в разных обстоятельствах слишком часто, чтобы списать его на случайность. Мимолётная досада, которая прошла через минуту и не оставила следа, скорее всего, не прячет за собой ничего глубокого и вполне может остаться просто мимолётной досадой. А вот повторяющееся раздражение, повторяющийся страх или повторяющееся ощущение, что определённый разговор всегда заканчивается одинаково плохо, — это уже сигнал, что где-то в глубине есть убеждение, заслуживающее внимания.

Отдельного внимания заслуживает то, что этот приём одинаково применим не только к раздражению или обиде, но и к любому устойчивому мнению о мире. Возьмём, к примеру, распространённое убеждение вроде «просить о помощи стыдно». Первый ответ на вопрос, почему так кажется, обычно звучит вполне разумно: потому что неловко затруднять других людей своими проблемами. Второй вопрос — почему неудобство обязательно означает стыд — уводит немного глубже, к мысли о том, что просьба о помощи будто бы выдаёт собственную слабость. А третий вопрос нередко приводит к давней установке: меня будут ценить только тогда, когда я справляюсь сам, без чужого участия. Стоит увидеть эту установку названной прямо, и она сразу теряет часть своей власти — уже не получится действовать по старой привычке, даже не замечая, что ею руководишь.

Похожая работа возможна и с мнениями о других людях. Когда кто-то говорит «все специалисты в такой-то области одинаково поверхностны» или «людям определённого склада нельзя доверять», стоит применить тот же приём и спросить себя, откуда взялось это широкое обобщение. Чаще всего за подобными фразами обнаруживается один конкретный случай, однажды сильно задевший, который со временем незаметно разросся до правила на все случаи жизни. Углубляясь вопросом «почему» в собственное обобщение, человек нередко находит не факт, а старую обиду, оставшуюся не проговорённой и потому продолжающую окрашивать взгляд на целую категорию людей или явлений.

Стоит заметить, что метод последовательного углубления одинаково хорошо работает не только с раздражением, обидой или тревогой, но и с восторгом, воодушевлением, внезапной симпатией. Сильное положительное чувство точно так же способно прятать за собой непроверенное убеждение. Если какая-то идея вызывает почти мгновенное восхищение, стоит спросить себя, почему именно она так притягивает, а не десятки других похожих идей, встречавшихся раньше. Иногда за этим восторгом обнаруживается не столько достоинство самой идеи, сколько её удобное совпадение с уже имеющимся у человека взглядом на себя — например, идея нравится потому, что она наконец оправдывает давнее нежелание что-то менять, или потому, что она обещает лёгкий путь там, где раньше виделся только трудный. Разбирать положительные реакции этим же способом не менее важно, чем разбирать отрицательные, ведь именно из непроверенного восторга нередко рождаются поспешные решения, о которых потом жалеют.

Метод последовательного углубления полезен и при принятии решений, ведь многие колебания на самом деле держатся на одном-единственном скрытом опасении, которое проще увидеть, чем бесконечно взвешивать плюсы и минусы на бумаге. Если человек никак не может решиться, скажем, сменить работу, внутренний спор о зарплате, условиях и перспективах способен длиться месяцами без всякого результата. Но стоит спросить себя, почему это решение даётся так тяжело, а затем ещё раз спросить, что стоит за первым ответом, и довольно быстро обнаруживается подлинная причина колебаний: не расчёт, а тревога, что на новом месте придётся заново доказывать свою состоятельность, тогда как на старом эта состоятельность уже подтверждена годами. Увидев эту тревогу прямо, гораздо проще решить, что с ней делать дальше, чем продолжать бесконечно пересчитывать цифры, которые на самом деле не являются истинной причиной сомнений.

Иногда цепочку вопросов легче пройти не в одиночестве, а с помощью другого человека — близкого друга, наставника или просто внимательного собеседника, который умеет слушать, не подсказывая готовых выводов. Со стороны порой виднее, где рассуждение остановилось слишком рано и удовлетворилось первым удобным объяснением. Здесь важно одно условие: спрашивающий должен именно спрашивать, а не подсовывать собственную версию правильного ответа. Хороший вопрос вроде «а почему тебе кажется, что это именно так» способен продвинуть разговор дальше, тогда как поспешное «а на самом деле дело в том, что» лишает собеседника возможности дойти до находки самостоятельно и присвоить её себе. И конечно, применять этот приём к чужим ответам без приглашения, превращая обычный разговор в настойчивый допрос с требованием объясниться, не стоит: тогда способ проверки собственных мыслей быстро превращается в способ испортить отношения.

Вернёмся к Эмме. Разобравшись, откуда на самом деле взялось раздражение из-за чужого повышения, она вовсе не стала внезапно довольной жизнью и не разлюбила замечать несправедливость там, где она действительно есть. Изменилось другое: теперь, почувствовав похожий укол недовольства в других обстоятельствах, она уже не спешит объяснять его первой пришедшей на ум причиной, а по привычке задаёт себе следующий вопрос, ещё один и, если нужно, ещё несколько. Со временем это перестаёт быть отдельным упражнением, которое нужно специально вспоминать, и превращается в естественную часть внутреннего разговора с собой — почти как рефлекс, только не бездумный, а, наоборот, возвращающий мысли способность вдумываться.

За всем этим стоит одна простая, но важная мысль: большая часть того, что человек считает своими взглядами, на самом деле досталась ему готовым, без всякой проверки, — из семьи, из окружения, из случайных обстоятельств, в которых когда-то пришлось искать хоть какое-то объяснение происходящему. Мышление начинается не тогда, когда появляются готовые ответы, а тогда, когда человек впервые решается спросить, откуда взялся тот ответ, которым он пользовался всю жизнь, даже не замечая, что он вообще есть. Простое слово «почему», повторённое несколько раз подряд, оказывается удивительно мощным орудием именно потому, что оно возвращает человеку авторство над собственными мыслями: то, что раньше казалось само собой разумеющимся, вдруг оказывается результатом выбора, сделанного, возможно, очень давно и не самим человеком, но теперь доступного для пересмотра.

Стоит заметить и обратную сторону этого приёма: он требует времени и честности, а вознаграждение приходит не мгновенно. Гораздо проще произнести первое попавшееся объяснение и двигаться дальше по делам, чем сидеть с неудобным вопросом, ожидая, пока внутри созреет более точный ответ. Именно поэтому большинство людей останавливается на первом слое — не по лени и не по глупости, а потому что второй и третий слой требуют паузы, которую в суете обычного дня выкроить не так просто. Но именно эта пауза, эти несколько минут, потраченные на то, чтобы спросить себя ещё раз и ещё, и отличают вдумчивого человека от того, кто плывёт по течению собственных первых реакций, принимая их за окончательную истину.

Если попробовать применить этот приём к самому близкому по времени случаю раздражения, обиды или твёрдого мнения, лучше начать с записи. На листе бумаги или в любом удобном месте стоит коротко описать ситуацию и первую реакцию на неё, а рядом написать слово «почему» и первый ответ, который придёт в голову. Затем под этим ответом снова написать «почему» и дать следующий, уже менее очевидный ответ. Как правило, уже к четвёртому или пятому кругу появляется ощущение, что дальше спрашивать некуда, — ответ начинает звучать как нечто давнее, общее, стоящее за множеством разных ситуаций, а не только за одной сегодняшней. Именно в этой точке и находится настоящая причина, ради которой стоило проделать весь путь.

Со временем стоит завести привычку возвращаться к этому приёму не от случая к случаю, а при первом же узнавании знакомого раздражения или навязчивого мнения. Не обязательно каждый раз доводить разбор до конца — иногда достаточно один раз честно пройти всю цепочку, чтобы убеждение, обнаруженное в самом низу, запомнилось и в следующий раз всплывало в сознании гораздо быстрее, почти само собой. Так простой вопрос из детства постепенно превращается в надёжный внутренний ориентир, который помогает отличать собственные, осознанно принятые взгляды от тех, что достались по случайности и ни разу не были проверены на прочность.

Со стороны кажется, что вопрос «почему» слишком прост, чтобы быть серьёзным орудием мысли. Именно поэтому его так легко недооценить и отложить в сторону как нечто детское, годное разве что для любопытных пятилетних детей. Но за этой кажущейся простотой прячется, пожалуй, самый надёжный способ докопаться до подлинных причин собственных поступков и убеждений — способ, доступный без всякой особой подготовки, без книг по философии и без чужой помощи. Нужно лишь не бояться спрашивать себя дальше, чем позволяет первый удобный ответ, и хватит терпения дойти до конца цепочки, какой бы неудобной ни оказалась находка в самом низу.

2.2. Диалог с самим собой как инструмент самопознания

Внутри головы почти никогда не бывает тихо. С самого утра и до позднего вечера там что-то происходит: обрывки разговоров, которые ещё предстоит провести, разбор того, что было сказано час назад, тревога о завтрашнем дне, короткие вспышки досады или радости. Многие принимают этот непрерывный поток за мышление, хотя на самом деле большая его часть — не более чем фоновый шум, похожий на радио, которое забыли выключить. Настоящий разговор с самим собой — это нечто другое. Он имеет форму, он движется, в нём есть вопрос и есть ответ, а не просто одна и та же мысль, прокручиваемая по кругу в сотый раз.

Разница между внутренним шумом и настоящим диалогом с собой видна яснее всего по одному признаку: шум состоит из утверждений, а диалог — из вопросов. Когда человек снова и снова повторяет про себя «у меня ничего не получается» или «я всё испортил», это не размышление, а застревание на месте: одна и та же фраза лишь набирает обороты, ничего не проясняя и никуда не ведя. Стоит же превратить это утверждение в вопрос — не «у меня ничего не получается», а «что именно сейчас не получается и почему» — и застывшая мысль вдруг начинает двигаться. Вопрос устроен так, что требует ответа, а любой честный ответ уже открывает дверь к следующему шагу, тогда как голое утверждение способно только повторять само себя.

Вопросы, которые двигают внутренний разговор вперёд, обычно называют наводящими: они не содержат в себе готового ответа и не подталкивают к заранее определённому выводу, а лишь открывают направление, в котором стоит посмотреть. Наводящий вопрос не спрашивает «разве не очевидно, что дело в лени», потому что в такой формулировке ответ уже спрятан в самом вопросе. Он звучит иначе, честнее и проще: что я сейчас чувствую, чего я хочу на самом деле, что я себе только что сказал, правда ли это или просто первая пришедшая в голову мысль, как бы я посмотрел на эту ситуацию через несколько лет, что бы я посоветовал в подобных обстоятельствах близкому человеку. Каждый из этих вопросов не даёт готового решения, зато создаёт пространство, в котором решение способно появиться самостоятельно, без давления и спешки.

Такой внутренний разговор можно вести молча, про себя, во время прогулки или в очереди, и этого часто достаточно для не слишком сложных случаев. Но у мысленного варианта есть слабое место: он легко соскальзывает обратно в привычный шум, стоит только отвлечься на секунду. Мысль, не закреплённая ничем, кроме памяти, норовит убежать в сторону, перескочить с вопроса на посторонние заботы или снова свернуть в знакомую колею жалобы. Именно поэтому письменная форма этого же разговора работает во много раз надёжнее. Написанный вопрос никуда не денется со страницы, пока на него не будет дан ответ, а написанный ответ невозможно незаметно подменить более удобной версией задним числом — он остаётся перед глазами таким, каким был написан в первый раз.

Письменный диалог с самим собой устроен предельно просто: сверху страницы записывается вопрос, обращённый к себе, а ниже — честный ответ, без редактирования и без попытки сразу же сделать его красивым. Затем к этому ответу задаётся следующий вопрос, снова записывается ответ, и так далее, пока мысль не проясняется настолько, что дальнейшие вопросы начинают казаться уже не обязательными. Со стороны это может выглядеть как обычная запись в тетради, но по сути это полноценный разговор, просто один из собеседников и есть сам пишущий, только в двух разных ролях — того, кто спрашивает, и того, кто отвечает.

Есть небольшая, но действенная хитрость, которая заметно меняет качество внутреннего диалога: вопрос стоит формулировать не от первого лица, а как будто он обращён к другому человеку, — не «что я сейчас чувствую», а «что ты сейчас чувствуешь». Такая мелкая перемена создаёт небольшую дистанцию между тем, кто спрашивает, и тем, кто переживает происходящее, и эта дистанция часто оказывается ровно тем, чего не хватает для честного и спокойного ответа. Когда человек говорит себе от первого лица, легко соскользнуть в привычные оправдания или привычную самокритику, а обращение на «ты» невольно напоминает разговор с другом, к которому естественно относиться бережнее и внимательнее, чем к самому себе в разгар трудного момента.

Начать проще всего с одного простого вопроса, обращённого к себе в конкретный момент: что меня сейчас беспокоит. Ответ стоит писать сразу, не подбирая слова заранее, пусть даже он получится сбивчивым и не слишком складным — точность формулировки здесь гораздо менее важна, чем честность. Дальше к написанному ответу стоит задать следующий вопрос: чего я хочу вместо этого положения дел. И снова записать ответ, каким бы он ни вышел, даже если он кажется наивным или неполным. После этого можно спросить себя, что мешает этого хотя бы отчасти добиться прямо сейчас, а затем — что из этого мешающего на самом деле в моей власти изменить, а что нет. Уже после четырёх или пяти таких пар вопрос-ответ картина обычно становится заметно яснее, чем была в самом начале страницы.