Как стать философом, не изучая философию. Учебник по глубокому мышлению

Есть простая проверка, которую можно проводить прямо во время разговора или размышления, стоит только вопросу прозвучать: могу ли я представить хотя бы один правдоподобный ответ, который меня удивит и заставит пересмотреть собственную позицию. Если такой ответ представить легко, вопрос, скорее всего, содержательный, и стоит действительно дождаться ответа, прежде чем делать выводы. Если же воображение упорно отказывается представить ничего, кроме того единственного варианта, который и так уже принят за истину, значит, вопрос устроен риторически, и полезнее сразу признать это честно, а не тратить время на видимость поиска ответа, которого никто по-настоящему не ищет.

Ещё одна небольшая, но полезная проверка касается того, какого рода ответ вообще предполагает вопрос по своей конструкции. Многие риторические вопросы устроены так, что единственно уместным ответом на них служит короткое междометие, кивок или молчаливое согласие, — большего от них и не ожидается. Содержательный вопрос, напротив, почти всегда предполагает развёрнутый ответ, начинающийся с объяснения, с перечисления обстоятельств, с рассуждения о причинах и следствиях. Если в ответ на заданный вопрос напрашивается только короткое «да» или «конечно, а как же иначе», стоит присмотреться к самой формулировке: вероятно, вопрос уже содержит в себе весь ответ и задан не для того, чтобы что-то узнать, а для того, чтобы получить подтверждение уже сказанному.

Ещё одна проверка касается того, что происходит сразу после произнесения вопроса. Содержательный вопрос обычно сопровождается паузой — говорящий действительно ждёт, прислушивается, готов услышать что-то, чего раньше не знал. Риторический вопрос почти никогда не сопровождается настоящей паузой: за ним сразу же следует собственный ответ говорящего, либо разговор просто переходит к следующей теме, потому что вопрос уже выполнил свою задачу — прозвучал и создал нужное впечатление, а дальнейшее ожидание ответа никому не требуется. Обратив внимание на длину и качество этой паузы, легко научиться распознавать риторические конструкции даже в собственной речи, задолго до того, как удастся разобрать их по формальным признакам.

Есть и более коварная разновидность риторического вопроса — тот, что маскируется под содержательный за счёт нейтральной формулировки, но по сути всё равно диктует единственно возможный ответ через саму постановку вопроса. Вопрос «почему у нас никогда ничего не получается» звучит как открытое приглашение разобраться в причинах, но слово «никогда» уже заранее закрывает возможность честного ответа вроде «на самом деле получалось не раз, просто эти случаи не запомнились так ярко, как неудачи». Стоит с подозрением относиться к вопросам, в формулировку которых встроены крайние слова — всегда, никогда, все, никто, — потому что такие слова почти всегда сужают пространство возможных ответов до одного заранее выбранного, даже если сам вопрос грамматически выглядит вполне открытым.

Полезно применять эту же проверку и к вопросам, которые задают человеку другие люди, особенно в спорных ситуациях. Если собеседник спрашивает «ты действительно думаешь, что это разумно», стоит обратить внимание, ждёт ли он на самом деле развёрнутого объяснения или уже готов ответить за собеседника сам, стоит только замешкаться с ответом на секунду дольше положенного. Умение опознать риторический вопрос в чужой речи защищает от того, чтобы почувствовать себя неправым лишь из-за уверенного тона говорящего, а вовсе не из-за настоящей силы приведённых доводов.

Тот же навык стоит применять не только в устном разговоре, но и при чтении текстов, слушании выступлений или знакомстве с чужими доводами в письменном виде. Автор, который хочет по-настоящему разобраться в теме, обычно формулирует вопросы, на которые сам ещё не знает точного ответа, и подробно разбирает разные варианты, прежде чем прийти к выводу. Автор, который на самом деле уже всё решил и лишь ищет способ убедить читателя, нередко расставляет по тексту вопросы вроде «разве не ясно, к чему это ведёт», подталкивая к нужному выводу без настоящего разбора альтернатив. Замечая подобные обороты в чужом тексте, полезно на мгновение остановиться и спросить себя, действительно ли автор рассмотрел другие возможные ответы или просто предложил единственный, который заранее казался ему верным. Такое чтение с постоянной проверкой вопросов на содержательность делает восприятие чужих текстов гораздо более трезвым, чем безоговорочное согласие с каждым уверенно поставленным вопросом.

Стоит потренироваться замечать собственные риторические вопросы в самых обычных бытовых ситуациях, не дожидаясь крупного спора. Фраза «ну сколько раз можно об одном и том же», брошенная в адрес близкого человека, легко превращается в содержательный вопрос, если спросить себя честно: что именно повторяется снова и снова, почему это до сих пор не решено, чего не хватает, чтобы наконец договориться. Фраза «и чего я вообще ждал от этой затеи» превращается в содержательный вопрос, если спросить себя, каких именно ожиданий не оправдалось, откуда эти ожидания взялись изначально и насколько они вообще были разумны с самого начала. Перевод риторического вопроса в содержательный почти всегда требует конкретизации: общая, эмоционально заряженная фраза заменяется узким, проверяемым вопросом, на который в принципе можно получить ответ, отличный от заранее ожидаемого.

Умение задавать содержательные вопросы, а не риторические, особенно важно в тех разговорах, где стоит настоящая задача разобраться, а не просто высказаться. Перед важным разговором полезно заранее продумать несколько вопросов, которые собираешься задать, и проверить каждый из них на ту же самую пробу: смогу ли я представить ответ, отличный от того, что я уже про себя решил заранее. Если все заготовленные вопросы на самом деле маскируют уже готовое мнение, стоит признать это себе прямо и решить, действительно ли цель разговора — выяснить истину, или же цель — убедить другую сторону в собственной правоте под видом совместного поиска ответа. Обе цели имеют право на существование, но путать одну с другой, называя простое убеждение поиском истины, — значит обманывать не только собеседника, но и самого себя.

Стоит заметить, что склонность к риторическим вопросам усиливается именно в те моменты, когда мнение уже сложилось и хочется поскорее получить подтверждение, а не подвергать это мнение новой проверке. Чем сильнее эмоциональная убеждённость в собственной правоте, тем чаще вопросы превращаются в скрытые утверждения, и тем труднее заметить эту подмену самостоятельно. Именно поэтому полезно относиться к моментам сильной уверенности с особым вниманием: чем более очевидным что-то кажется, тем полезнее на минуту остановиться и спросить себя честно, действительно ли открыт путь к иному ответу или вопрос задан лишь для вида, а решение давно принято без всякого вопроса вообще.

Полезно взять за правило хотя бы иногда, в течение одного обычного дня, обращать внимание на собственные вопросы — те, что произносятся вслух, и те, что звучат только внутри головы, — и честно относить каждый из них к одной из двух категорий. Поначалу подобное наблюдение может показаться утомительным занятием, отвлекающим от самого разговора, но довольно быстро оно превращается в привычку, не требующую отдельных усилий. Со временем становится заметно, что доля риторических вопросов резко возрастает именно в моменты усталости, раздражения или спешки, и это наблюдение само по себе оказывается полезным сигналом: если вопросы вокруг стали звучать слишком уверенно и слишком похоже на готовые приговоры, вероятно, пришло время сделать паузу и вернуться к разговору, когда появится больше сил на то, чтобы задавать вопросы по-настоящему.

Различение содержательного и риторического вопроса имеет значение далеко за пределами отдельных споров и разговоров. Оно затрагивает саму привычку мышления: человек, который умеет замечать разницу между настоящим поиском ответа и его имитацией, реже принимает собственные готовые убеждения за окончательную истину и реже поддаётся на чужие попытки выдать давление за приглашение подумать вместе. Вопрос, заданный по-настоящему, всегда оставляет пространство для удивления, для новой мысли, для того, чтобы прийти к выводу, который заранее вовсе не подразумевался. Именно эта готовность к неожиданному ответу и отличает содержательное мышление от простого повторения уже известного в новой, вопросительной форме.

2.4. Практика: вопросы, которые меняют взгляд на привычные вещи

За несколько предыдущих подглав уже стало ясно, что вопрос — это не просто способ добыть недостающие сведения, а инструмент, который определяет саму форму мысли. От того, как сформулирован вопрос, зависит, куда вообще способен двинуться ответ. Одна и та же трудность может годами казаться неразрешимой лишь потому, что к ней всё это время подходили с одним и тем же вопросом, а стоило сменить формулировку — иногда всего на одно слово, — и решение обнаруживалось там, где его прежде не замечали вовсе. Эта подглава посвящена именно практике: конкретным приёмам смены формулировки, которые помогают взглянуть на привычную, набившую оскомину проблему так, будто видишь её впервые.

Расскажем об этом на примере истории Виктора. У него на работе давно и прочно испортились отношения с коллегой, с которым приходилось вместе вести один и тот же участок дел. Разногласия начались с мелочи — с разного понимания того, кто и за какую часть общей задачи отвечает, — но со временем превратились в постоянное напряжение: каждое совместное совещание проходило в скрытой, а порой и открытой перепалке, обмен сообщениями по рабочим вопросам стал холодным и подчёркнуто формальным, а любое совпадение мнений воспринималось скорее как случайность, чем как норма. Виктор день за днём прокручивал в голове один и тот же вопрос: почему этот человек вообще ведёт себя так вызывающе и неуступчиво. Ответ на этот вопрос был давно готов и не менялся: потому что коллега упрямый, самовлюблённый и не способен слышать чужую точку зрения. Вопрос звучал снова и снова, ответ повторялся снова и снова, а ситуация при этом ничуть не менялась.

Нетрудно заметить, что вопрос, который задавал себе Виктор, был устроен так, что ответ на него не мог никуда привести. Спрашивая, почему коллега ведёт себя определённым образом, Виктор искал объяснение чужому поведению, а не путь к собственным действиям. Даже если бы объяснение оказалось исчерпывающим и совершенно точным, оно всё равно ничего не меняло бы в сложившемся положении дел, потому что менять чужой характер или чужие привычки — не в силах ни у кого, кроме самого этого человека. Вопрос, обращённый исключительно к причинам поведения другого, заранее исключал из рассмотрения единственную область, где у Виктора действительно была хоть какая-то власть, — область собственных слов, поступков и реакций.

Переломный момент наступил, когда Виктор, вспомнив приём смены формулировки, задал себе вместо привычного вопроса другой: что я сам могу сделать иначе в этом взаимодействии, независимо от того, изменится коллега или нет. Разница между двумя вопросами кажется небольшой, но она полностью меняет направление мысли. Первый вопрос был обращён назад и вовне — к чужим мотивам, которые находились вне досягаемости. Второй вопрос был обращён вперёд и внутрь — к собственным доступным шагам, которые можно попробовать уже сегодня. С этого простого сдвига и началась настоящая работа мысли, а не бесконечное повторение одного и того же обвинения.

Стоит присмотреться к тому, что вообще происходит, когда меняется формулировка вопроса. Любой вопрос заранее очерчивает область, в которой предполагается искать ответ, — как рамка задаёт границы того, что попадёт в кадр, а что останется за его пределами. Вопрос «кто виноват» очерчивает область поиска виновного и полностью исключает из рассмотрения возможные действия на будущее. Вопрос «что можно сделать» очерчивает совершенно другую область — область доступных шагов — и делает вопрос о виновности попросту неуместным, потому что теперь речь идёт не о прошлом, а о следующем шаге. Смена формулировки не добавляет новой информации о самой ситуации, но она полностью перестраивает то пространство, в котором ищется решение, и именно поэтому даже небольшая перемена в словах способна открыть путь там, где прежде виделся сплошной тупик.

Есть несколько устойчивых переходов от одной формулировки к другой, которые стоит держать под рукой для самых разных застрявших ситуаций. Первый переход — от вопроса о виновности к вопросу о действии: вместо того чтобы искать, кто довёл дело до нынешнего состояния, спросить, что можно предпринять начиная с сегодняшнего дня. Второй переход — от вопроса о причине несчастья к вопросу об уроке: вместо «почему это случилось именно со мной» спросить, чему нынешнее затруднение способно научить и как воспользоваться этим уроком в будущем. Третий переход — от вопроса о собственной правоте к вопросу о чужой точке зрения: вместо «как заставить его наконец согласиться со мной» спросить, что для этого человека представляется важным в данной ситуации и какая часть его позиции пока осталась незамеченной. Четвёртый переход — от вопроса о препятствии к вопросу о его скрытой пользе: вместо «что мне мешает» спросить, не служит ли то, что кажется помехой, на самом деле какой-то другой, менее очевидной цели, и стоит ли эту цель пересматривать напрямую, а не бороться с её побочным проявлением.

Виктор воспользовался именно третьим переходом, чтобы продвинуться в своём затянувшемся конфликте. Вместо привычного «как заставить коллегу наконец делать так, как правильно» он спросил себя: что для этого человека может быть по-настоящему важным в нашем общем деле, чего я до сих пор не замечал за собственным раздражением. Ответ пришёл не сразу, но оказался неожиданно простым: коллега, судя по всему, годами чувствовал, что его профессиональный опыт в этой работе недооценивают, и любое несогласие Виктора он воспринимал не как рабочий спор, а как очередное подтверждение того, что его мнение не считают достаточно весомым. Виктор прежде ни разу не задавался этим вопросом всерьёз, потому что был слишком занят поиском доказательств чужой неправоты.

Вооружившись этим наблюдением, Виктор в следующий раз обратился к коллеге тоже с другим вопросом, чем обычно. Раньше в разговоре с ним чаще всего звучало нечто вроде «почему ты опять со мной не согласен», произнесённое почти как обвинение. На этот раз Виктор спросил прямо: что тебе кажется самым важным в этой части работы, расскажи, как ты сам это видишь. Вопрос был задан спокойно и без скрытого подвоха, и коллега, привыкший скорее защищаться, чем объяснять, неожиданно для себя разговорился и подробно рассказал о собственном опыте и о том, почему определённый подход кажется ему более надёжным. Спор не исчез в одну секунду и не превратился в мгновенную дружбу, но сама атмосфера разговора впервые за долгое время перестала быть похожей на противостояние, а стала больше напоминать обычное рабочее обсуждение, в котором у каждой стороны есть своя обоснованная позиция.

Эта история хорошо показывает общий принцип: смена формулировки вопроса не решает проблему сама по себе, но она открывает доступ к решениям, которые прежний вопрос делал попросту невидимыми. Пока Виктор спрашивал себя, почему коллега ведёт себя вызывающе, все его мысли крутились вокруг чужого характера, который он не мог изменить. Как только вопрос сместился на собственные доступные действия и на скрытые мотивы другого человека, тут же появились и конкретные шаги, которые оставалось только сделать.

Стоит освоить эту практику и на менее драматичных, повседневных примерах, чтобы приём стал привычным задолго до того, как понадобится в действительно трудной ситуации. Возьмём для примера обычную усталость от рутины на работе или дома, когда одни и те же действия изо дня в день начинают казаться утомительными и бессмысленными. Привычный вопрос в такой ситуации звучит примерно так: когда это всё наконец закончится. Вопрос этот не предполагает никакого действия — только терпеливое ожидание перемены, которая, возможно, вообще не наступит сама собой. Стоит заменить его вопросом иного рода: что из этой рутины я мог бы сделать по-своему, добавив в неё хотя бы немного нового порядка или смысла. Второй вопрос сразу возвращает ощущение, что происходящее хоть немного находится в собственных руках, а не полностью зависит от внешних обстоятельств.

Похожим образом можно подойти и к застрявшему решению, когда выбор между несколькими вариантами тянется неделями без всякого продвижения. Вопрос «какой вариант правильный» часто оказывается вопросом без ответа именно потому, что оба или несколько вариантов имеют свои достоинства и недостатки, и любое количество размышлений не делает ни один из них однозначно верным. Стоит заменить этот вопрос другим: какой вариант я готов принять и довести до конца, даже зная о его недостатках наперёд. Второй вопрос переносит внимание с поиска несуществующего идеального решения на готовность действовать в условиях обычной, неидеальной определённости, в которой, собственно, и проходит большая часть настоящих решений в жизни.

Отдельного внимания заслуживает разница между вопросом закрытым, предполагающим лишь один из двух ответов, и вопросом открытым, допускающим целый ряд возможных ответов. Закрытый вопрос вроде «стоит мне соглашаться на это предложение или нет» словно заранее сужает выбор до одной развилки, хотя на самом деле вариантов почти всегда куда больше, чем простое да или нет. Стоит заменить такой вопрос на открытый: какие вообще есть способы отнестись к этому предложению, помимо полного согласия и полного отказа. Часто уже сам перечень промежуточных вариантов — частичное согласие, отсрочка решения, встречное предложение — открывает путь, который при формулировке в виде простой развилки оставался незамеченным. Закрытые вопросы удобны своей краткостью, но именно эта краткость нередко и обедняет мышление, заранее отбрасывая целый ряд решений, которые не укладываются в схему простого да или нет.

Ещё один полезный переход касается вопросов, обращённых к ограничениям и недостаткам, будь то собственным или чужим. Вопрос «почему у меня нет того, что есть у других» редко приводит к чему-то, кроме сравнения не в свою пользу и чувства обделённости. Стоит заменить его вопросом «что я могу сделать с тем, что есть у меня сейчас», который возвращает внимание к реальным, доступным средствам вместо бесконечного сопоставления себя с чужими обстоятельствами, о которых к тому же обычно известно далеко не всё.

Есть и пятый переход, особенно полезный там, где в основе трудности лежит ощущение несправедливости. Вопрос «почему это несправедливо» способен занимать мысли часами и при этом не продвигать вперёд ни на шаг, поскольку установление факта несправедливости, даже самое убедительное, само по себе ничего не меняет в дальнейшем ходе событий. Стоит добавить к этому вопросу продолжение: и что я готов выбрать дальше, учитывая, что справедливо это или нет. Такой вопрос не отрицает и не преуменьшает саму несправедливость — она вполне может оставаться реальной и признанной, — но переносит внимание с бесплодного вращения вокруг уже свершившегося факта на следующий доступный шаг, который остаётся в распоряжении независимо от того, насколько справедливо сложились обстоятельства.

Полезен и ещё один устойчивый переход — от вопроса о невозможности к вопросу об условиях, при которых что-то стало бы возможным. Вопрос «почему я не могу этого добиться» почти всегда приводит к перечислению препятствий и почти никогда — к плану действий: сам вопрос как будто заранее настроен на то, чтобы найти причины, объясняющие неудачу, а не пути её избежать. Стоит заменить его вопросом «что должно быть верно, чтобы это стало возможным», и внимание сразу переключается с перечисления преград на перечисление условий, каждое из которых, в отличие от общей невозможности, поддаётся хотя бы частичному влиянию. Даже если некоторые из этих условий выполнить трудно, сам перечень становится куда более рабочим материалом для дальнейших шагов, чем список причин, по которым что-то якобы недостижимо в принципе.

Смена формулировки вопроса приносит пользу не только на работе, но и в домашних разногласиях, где один и тот же спор способен повторяться из месяца в месяц почти без изменений. Если постоянно возникающий бытовой конфликт сопровождается вопросом «когда же он наконец начнёт помогать по дому, как положено», спор обычно топчется на месте, потому что вопрос обращён к чужому будущему поведению, которое невозможно ни предсказать, ни навязать усилием воли. Стоит попробовать другую формулировку: что именно из домашних дел важно лично для меня видеть сделанным, и готов ли я прямо об этом сказать, вместо того чтобы ждать, пока другой человек догадается сам. Такой вопрос переносит разговор из области взаимных упрёков в область конкретных договорённостей, а конкретные договорённости, в отличие от смутных ожиданий, поддаются обсуждению и изменению гораздо легче.

Полезно также обратить внимание на вопросы, которые начинаются со слов «а что, если» — они особенно хорошо подходят для того, чтобы вырваться из привычной колеи мышления. Пока вопрос звучит как «почему всё устроено именно так», мысль остаётся в рамках существующего порядка вещей и лишь пытается его объяснить. Стоит спросить иначе: а что, если устроить это по-другому, — и мысль сразу выходит за пределы привычного объяснения и начинает искать новые варианты, о которых прежде даже не задумывались всерьёз, просто потому что вопрос никогда не был поставлен в такой форме.

Похожий приём хорошо работает и в случае, когда какое-то давнее занятие или цель постепенно перестают приносить прежнее удовольствие, а объяснить это ничем, кроме смутного ощущения, что интерес просто угас, не удаётся. Вопрос «почему мне это разонравилось» обычно упирается в общее и малополезное объяснение вроде того, что просто пропал интерес, и на этом застревает. Стоит заменить его вопросом «что именно изменилось с того момента, когда это занятие ещё приносило удовольствие», и картина часто становится куда конкретнее: возможно, изменились условия, в которых это занятие проходит, возможно, исчез элемент, который раньше делал его увлекательным, а возможно, само занятие осталось прежним, но изменились собственные цели и приоритеты. Каждое из этих объяснений подсказывает совершенно разный следующий шаг, тогда как общая формулировка о пропавшем интересе не подсказывает ничего, кроме мысли, что дело, вероятно, пора просто оставить.

Чтобы освоить этот приём на практике, стоит взять любую засидевшуюся, привычную трудность и записать вопрос, которым эта трудность обычно сопровождается во внутренней речи. Затем полезно намеренно составить к этой же трудности три или четыре других вопроса, применяя разные переходы: сменить направление с чужой вины на собственное действие, с прошлого на будущее, с недостатка на его скрытую пользу, с готового объяснения на предположение «а что, если». После каждого нового вопроса стоит ненадолго остановиться и честно заметить, какие мысли и возможности он открывает, даже если поначалу они кажутся не слишком убедительными. Как правило, уже среди этих нескольких вариантов обнаруживается хотя бы один вопрос, после которого застрявшая мысль наконец начинает двигаться.

Стоит вернуться к истории Виктора и добавить, что перемена произошла не за один разговор и не решила разом все прежние разногласия. Однако с этого момента у него появился рабочий вопрос, к которому можно было возвращаться каждый раз, когда напряжение с коллегой снова давало о себе знать: что для него важно в этой конкретной части дела и что из этого я до сих пор не учитывал. Регулярное возвращение к этому вопросу постепенно изменило саму манеру их совместной работы — споры не исчезли полностью, но перестали ощущаться как противостояние характеров и превратились в обычное рабочее несогласие, какое случается между любыми двумя людьми, всерьёз относящимися к общему делу.

Здесь важно сделать оговорку, чтобы не превратить этот приём в способ обмана самого себя. Смена формулировки вопроса не отменяет реальных трудностей и не делает неприятную ситуацию автоматически приятной. Речь не о том, чтобы заменить честный, но неудобный вопрос красивой формулировкой, скрывающей истинное положение дел, а о том, чтобы уйти от вопроса, который структурно не может привести ни к какому продвижению, и найти вопрос, способный это продвижение открыть. Если после смены формулировки честный ответ по-прежнему звучит неприятно, это не повод возвращаться к прежнему, бесплодному вопросу, — это лишь означает, что перед решением придётся признать что-то не слишком удобное, и с этим тоже полезнее иметь дело прямо, чем избегать его бесконечными жалобами в старой, привычной формулировке.