Как стать философом, не изучая философию. Учебник по глубокому мышлению

Показательно и то, как по-разному выглядят со стороны настоящее размышление и его подделки. Умствование обычно шумно: оно требует слушателя, много слов, эффектных оборотов и охотно превращается в монолог или спор. Мысленная жвачка, наоборот, часто незаметна снаружи, но изнутри отнимает не меньше сил, чем целый рабочий день, оставляя после себя лишь усталость и раздражение. Подлинное размышление же нередко выглядит совсем скромно: человек может просто немного помолчать, отвести взгляд в сторону, ненадолго отложить разговор — и за этой внешней паузой скрывается именно та работа, которую труднее всего разглядеть со стороны, но легче всего почувствовать по её итогу: делу находится ясное решение, а не новый повод для тревоги или красивой фразы.

Пожалуй, самый надёжный признак подлинного размышления — готовность обнаружить собственную неправоту. Пока рассуждение служит лишь защите уже занятой позиции, оно закрыто для новых сведений: любой факт, не укладывающийся в привычную картину, отбрасывается или истолковывается так, чтобы не противоречить исходному мнению. Настоящее рассуждение, напротив, оставляет для этого пространство — оно допускает, что первое впечатление могло оказаться поверхностным, что человек, на которого вы обиделись, руководствовался иными мотивами, чем показалось сначала, что предложенный вариант, вызвавший сразу отторжение, при ближайшем рассмотрении окажется вполне разумным. Признать это нелегко, ведь куда приятнее чувствовать себя правым с самого начала, но именно эта готовность отличает того, кто действительно ищет понимания, от того, кто лишь укрепляет уже сложившееся мнение множеством слов.

Отсюда вытекает простая проверка, которую можно применять в течение дня, ничего специально для этого не устраивая. После того как вы потратили время на обдумывание чего-либо — конфликта, решения, обидного слова, — стоит спросить себя: изменилось ли что-нибудь. Появилось ли новое понимание причины происходящего, определилось ли, что делать дальше, стало ли немного спокойнее оттого, что положение прояснилось. Если ответ да, пусть даже частичный, скорее всего, это было настоящее размышление. Если же после долгого обдумывания вы обнаруживаете себя ровно в той же точке, с тем же раздражением, с тем же нерешённым вопросом и с тем же готовым, но непроверенным выводом, вероятнее всего, вы имели дело с потоком мыслей, который лишь создавал видимость работы, кружа на одном месте.

Возьмём в качестве примера обычное затруднение: нужно выбрать между двумя предложениями работы, и оба по-своему хороши. Поток случайных мыслей в этом случае выглядит как бесконечное перечисление плюсов и минусов по кругу, без итога: то кажется важнее оплата, то ближе к сердцу интересное дело, то вспоминается совет знакомого, то мнение родных, а решение так и не вызревает, лишь усиливается ощущение растерянности. Настоящее размышление начинается с другого вопроса — не «что лучше вообще», а «что важнее лично для меня в этот период жизни»: устойчивость и предсказуемость, возможность роста, время для семьи, интерес к самому делу. Ответив на этот вопрос честно, человек получает мерку, с которой можно сравнить оба варианта не по случайным критериям, а по тем, что действительно имеют значение именно для него. Решение может по-прежнему остаться непростым, но оно перестаёт быть хаотичным перебором и превращается в осмысленный выбор, за который человек готов нести ответственность.

Похожий выбор между подлинным рассуждением и его подобием возникает и в делах попроще — например, когда родственник просит о финансовой помощи, а свободных средств не так уж много. Поток случайных мыслей подскажет сразу два готовых ответа: либо привычное чувство вины, вынуждающее согласиться без раздумий, либо мгновенное раздражение, вынуждающее отказать столь же не глядя. Настоящее размышление в этом случае начинается с честного вопроса: что вы на самом деле можете себе позволить без вреда для собственных обязательств, чем на самом деле вызвана просьба и какая помощь, кроме денежной, была бы уместна и посильна. Ответ, полученный таким путём, может по-прежнему быть отказом или согласием — важна тут не сама форма решения, а то, что оно принято осознанно, а не продиктовано первым же чувством, всплывшим на поверхность.

Важно не путать эту проверку с требованием подавлять чувства или размышлять исключительно бесстрастно. Чувства — законная и важная часть любого настоящего рассуждения: тревога подсказывает, что положение действительно важно, раздражение указывает на задетую ценность, растерянность честно сигнализирует о нехватке сведений. Разница не в присутствии чувства, а в том, что с ним происходит дальше. В потоке случайных мыслей чувство обычно только усиливается само собой, разгоняя одну и ту же сцену по кругу. В настоящем размышлении чувство становится поводом для вопроса: почему именно это задело так сильно, о какой из ваших ценностей идёт речь, что стоит за растерянностью — недостаток сведений или нежелание принимать решение. Такой вопрос не устраняет чувство мгновенно, но направляет его в сторону понимания, а не бесконечного повторения.

Разницу хорошо видно и в том, как люди готовятся к важному разговору или делу, исход которого их тревожит. Один способ подготовки — снова и снова представлять худший возможный исход, вздрагивая при каждой новой воображаемой неприятности, но так и не приближаясь к тому, что можно реально сделать заранее. Другой способ — задать себе несколько прямых вопросов: какой результат был бы желательным, какие возражения вероятны и что на них ответить, какая часть предстоящего дела зависит от вас, а какая — нет. Второй путь тоже включает тревогу и не гарантирует лёгкого исхода, но в нём тревога становится материалом для подготовки, а не самоцелью, вокруг которой кружит внимание.

Путаницу усиливает и то, что постоянную озабоченность вопросом нередко принимают за признак ответственности и добросовестности. Считается, что чем больше человек переживает и прокручивает в голове предстоящее дело, тем серьёзнее он к нему относится. На деле забота о результате и бесконечное беспокойство — разные вещи. Ответственный подход выражается в том, что необходимые шаги действительно продуманы и, по возможности, сделаны, а не в том, сколько часов потрачено на тревожное предвкушение неудачи. Можно готовиться к важному разговору или делу спокойно и по существу за сравнительно короткое время, а можно неделю подряд изводить себя одними и теми же опасениями, так и не продвинувшись в самой подготовке ни на шаг. Второе создаёт видимость серьёзного отношения, но по сути является той же пустой петлёй, только освящённой уважительным названием.

Отдельного внимания заслуживает и такая форма мнимого размышления, как постоянное недовольство собой. Человек может подолгу вспоминать собственные промахи, называть себя невнимательным, слабым или неудачливым, и при этом искренне считать, что таким образом занимается честным разбором собственных ошибок. Однако настоящий разбор ошибки предполагает конкретный вопрос — что именно было сделано не так и что стоит поменять в следующий раз, — а не общее осуждение себя, повторяемое раз за разом без всякого продолжения. Если после длинной череды подобных мыслей человек по-прежнему не знает, что именно сделает иначе в похожем случае, это верный признак того, что перед ним не размышление, а всё тот же замкнутый круг, только направленный на себя, а не на внешние обстоятельства.

Похожий обман возникает и тогда, когда бесконечное чтение чужих мнений в соцсети принимается за собственное размышление над вопросом. Человек листает одно рассуждение за другим, соглашается то с одним, то с прямо противоположным мнением, чувствует себя вовлечённым в серьёзный разговор, а в итоге остаётся с той же неопределённостью, с которой начал, только уставшим и ещё более растерянным. Знакомство с чужими взглядами само по себе полезно и даже необходимо, но оно не заменяет собственной работы: рано или поздно всё равно придётся остановиться, отложить чужие голоса в сторону и честно спросить себя, что из прочитанного показалось убедительным лично вам и почему.

Стоит также различать сомнение, которое служит проверке, и сомнение, которое лишь маскирует нежелание определиться. Первое ставит перед собой конкретный вопрос и ищет на него ответ, пусть даже приходится признать, что уверенности пока недостаточно. Второе повторяет один и тот же вопрос снова и снова, не двигаясь дальше и не собирая новых сведений — оно нужно не для того, чтобы прояснить дело, а для того, чтобы отложить необходимость принять решение и сохранить видимость того, что работа ещё идёт.

Похожая путаница нередко возникает и в разговоре с другими людьми. Проговаривание трудного случая вслух иногда действительно помогает разобраться в нём, но далеко не всегда: можно пересказывать одну и ту же обиду десяткам разных слушателей, получая в ответ сочувствие и поддержку, и при этом ни на шаг не приблизиться к пониманию причин случившегося или к решению, как поступить дальше. Разговор превращается в ещё один круг того же потока, только произнесённый вслух, а не прокрученный про себя. Другое дело — беседа с человеком, который вместо сочувственных кивков задаёт неудобные, но точные вопросы: чего вы на самом деле хотели от этого разговора, что бы вы почувствовали, если бы поступили иначе, какую часть случившегося вы могли бы предвидеть заранее. Именно такие вопросы, а не количество сочувствующих слушателей, превращают разговор в подлинную работу мысли.

Стоит упомянуть и ещё один узнаваемый образец мнимого рассуждения — бесконечное откладывание решения под видом того, что вопрос якобы требует ещё большей проработки. Человек снова и снова возвращается к уже собранным сведениям, перечитывает одни и те же доводы, ищет новые источники сомнения там, где на самом деле всё давно понятно, — и всё это лишь для того, чтобы отсрочить неприятный, но необходимый шаг. Такое поведение внешне похоже на осторожную вдумчивость, а на деле является её противоположностью: подлинное размышление стремится к ясности и в итоге к решению, тогда как подобное откладывание питается именно нежеланием решать и находит для этого всё новые поводы.

Чем раньше удаётся заметить, что размышление свернуло в сторону привычного круга, тем меньше сил и времени оно успевает забрать. Пойманная на середине мысленная жвачка гораздо легче останавливается, чем та, что крутилась уже несколько часов и успела обрасти новыми обидами и предположениями. Поэтому не стоит расстраиваться, обнаружив очередной пустой круг спустя долгое время после его начала, — сам факт замечания уже является шагом вперёд. Со временем этот навык укрепляется, и разрыв между началом бесплодного кружения и его распознаванием сокращается сам собой, без специальных усилий лишь оттого, что внимание постепенно привыкает задавать себе один и тот же простой вопрос: движется мысль куда-то или нет.

Научиться замечать разницу между этими состояниями не получится за один раз — сначала придётся ловить себя на потоке мыслей уже после того, как он отнял немало времени и сил, и лишь постепенно эта разница станет заметна раньше, почти сразу после того, как мысль начинает кружить вместо того, чтобы двигаться. Это обычный путь освоения любого нового навыка: сначала распознавание задним числом, потом всё более раннее замечание, и наконец способность направить внимание в нужную сторону почти сразу же, как только начинается пустое кружение. Спешить здесь незачем — достаточно начать с малого: раз в день останавливаться и честно спрашивать себя, действительно ли то, чем занята голова прямо сейчас, движется куда-то, или просто повторяет уже знакомый узор.

Здесь не идёт речь о том, чтобы полностью избавиться от свободного, ни к чему не обязывающего потока мыслей — мечтать, вспоминать, разглядывать облака за окном или просто отдыхать умом свойственно каждому человеку, и в этом нет ничего дурного. Разговор о другом: о том, чтобы замечать момент, когда обычное блуждание внимания подменяет собой необходимое решение, и вовремя возвращать себе способность рассуждать по существу там, где это действительно нужно. Не всякая минута жизни требует напряжённого разбора, но всякий важный вопрос заслуживает хотя бы одной настоящей попытки разобраться, а не только видимости такой попытки.

Умение отличать подлинное рассуждение от его многочисленных подделок — не эффектный приём и не разовое озарение, а рабочий навык, который понадобится на каждой странице этой книги дальше. Вопросы, доводы, взгляд с чужой точки зрения — всё это имеет смысл лишь тогда, когда применяется к настоящему размышлению, а не к очередному кругу привычных мыслей, наряженному в более серьёзные слова. Прежде чем двигаться дальше, стоит какое-то время просто понаблюдать за собственной головой в течение обычного дня — и, возможно, обнаружить, что немалая часть того, что казалось напряжённой умственной работой, была лишь знакомым узором, много раз пройденным и ни разу не приведшим никуда нового. Это наблюдение само по себе уже первый шаг к тому, чтобы мыслить не по привычке, а по-настоящему.

1.3. Мифы о философах и почему они мешают начать думать самостоятельно

Способность рассуждать доступна каждому, кто готов остановиться и задать себе честный вопрос, — об этом уже шла речь на предыдущих страницах. И всё же на деле большинство людей так и не пробуют по-настоящему развивать в себе эту способность, причём вовсе не из-за нехватки ума или времени. Мешает нечто более тихое и незаметное — несколько устойчивых убеждений о том, что такое философия и кто имеет право ею заниматься. Эти убеждения редко проговариваются вслух и почти никогда не подвергаются проверке, а между тем именно они закрывают дверь ещё до того, как человек успевает в неё заглянуть. Стоит разобрать три таких убеждения по отдельности и посмотреть, действительно ли они выдерживают внимательный взгляд.

Первое и, пожалуй, самое распространённое убеждение звучит просто: рассуждать о серьёзных вещах — слишком сложно. Обычно оно родом из школьных или студенческих лет, из короткого и не самого приятного знакомства с текстами, полными непривычных слов, длинных предложений и понятий, значение которых приходилось заучивать, так толком в них не разобравшись. После такого знакомства складывается вывод: раз этот способ говорить о жизни настолько труден для понимания, значит, и сама область мысли, к которой он относится, недоступна обычному человеку. Вывод кажется логичным, но он строится на подмене одного другим — сложности изложения и сложности самого дела.

В действительности язык, которым написаны многие философские тексты, — особенность определённой книжной традиции, а не природное свойство самого размышления. Тексты эти создавались учёными людьми для других учёных людей, обсуждавших между собой узкие вопросы на протяжении долгих лет, и потому неудивительно, что их язык вышел тяжёлым и специальным, — точно так же тяжёл и специален язык медицинского заключения или технического чертежа, хотя забота о собственном здоровье или ремонт в доме доступны и без учёной степени. Настоящее рассуждение о собственной жизни звучит совсем иначе: чего я хочу на самом деле, откуда взялось моё предположение, что здесь правда, а что лишь показалось. Ни одно из этих слов не требует особого словаря, и ни один честный ответ на такой вопрос не нуждается в громоздких оборотах.

Нередко подобное убеждение закрепляется после единственного случая: человек из любопытства открывает книгу, которую принято считать философской, натыкается на плотный, тяжёлый абзац, пытается его понять, бросает через несколько страниц и делает вывод, что вся эта область — не для него. При этом ни разу не приходит в голову, что причина неудачи может быть не в собственных способностях, а в том, что выбранная книга писалась для подготовленного читателя, знакомого с предыдущими текстами того же автора, с принятыми в этой традиции сокращениями мысли и особым словарём. Судить о всей способности рассуждать по одной неудачной попытке справиться с чужим специальным текстом — всё равно что отказаться от вождения машины после одной неудачной поездки на непривычном грузовике.

Было бы нечестно утверждать, что глубина мысли вовсе не требует усилий. Некоторые вопросы устроены непросто, и торопливый, поверхностный ответ на них порой хуже, чем честное признание, что дело не так однозначно, как кажется на первый взгляд. Но то же самое верно и для других областей жизни: разобраться как следует в семейном бюджете, в устройстве собственного здоровья или в договоре, который предстоит подписать, тоже требует внимания и труда, и всё же это никого не останавливает, потому что необходимость разобраться очевидна. Сложность отдельных вопросов не означает, что вся область мысли закрыта для непосвящённых, — она означает лишь то, что к некоторым вопросам стоит возвращаться не один раз, а это доступно любому терпеливому человеку без всякого особого образования.

Второе убеждение тесно связано с первым: для того чтобы рассуждать по-настоящему, необходимо специальное образование. За этим убеждением стоит смешение двух разных вещей — знания о том, что думали другие люди в разные времена, и умения самостоятельно разбираться в собственной жизни. Университетский курс истории мысли способен дать первое: имена, направления, последовательность идей, споры между разными школами. Но он далеко не всегда учит второму — честному разговору с самим собой перед трудным решением. Можно прекрасно знать, какие вопросы задавали мыслители прошлого, и при этом действовать импульсивно в собственной жизни, поддаваясь первому порыву или чужому мнению. И напротив, человек, никогда не переступавший порог университетской аудитории, вполне способен годами вырабатывать в себе привычку останавливаться и разбираться в причинах своих поступков, просто потому что взял это за правило.

Это разделение легко проверить на простом примере. Представьте человека с дипломом и обширной начитанностью, который, тем не менее, месяцами откладывает важный разговор с близким, потому что боится неприятных чувств, а решения на работе принимает под влиянием минутного настроения. Знания в этом случае остаются красивым, но бездействующим грузом. А теперь представьте человека без подобного образования, который взял за правило перед каждым серьёзным шагом честно спрашивать себя, чего он хочет добиться и какую цену готов заплатить, и год за годом эта простая привычка делает его решения увереннее и спокойнее. Разница между ними не в дипломе, а в том, применяется ли способность рассуждать к собственной жизни на практике или остаётся лишь запасом сведений о чужих рассуждениях.

Стоит вспомнить и то, о чём уже говорилось раньше: сама привычка задавать честные вопросы о жизни родилась не в учебных аудиториях, а среди самых обычных людей — тех, кто зарабатывал на жизнь ремеслом, торговлей или трудом, и при этом находил время спросить себя, что значит поступать правильно и для чего вообще жить именно так. Образование в современном понимании появилось значительно позже и оформило уже существующую практику в систему, но не изобрело саму способность размышлять заново. Если способность эта возникла и веками существовала без специальных дипломов, странно было бы считать, что сегодня она вдруг стала недоступна без них.

Любопытно, что склонность спрашивать «почему» и добираться до сути вещей есть у каждого человека с самого раннего возраста — достаточно вспомнить, как маленькие дети способны задавать один и тот же вопрос снова и снова, пока не доберутся до объяснения, которое их действительно устроит. Эта способность никуда не исчезает сама по себе — её постепенно отучают проявлять, когда бесконечные «почему» начинают утомлять взрослых, а в более старшем возрасте ту же роль берёт на себя убеждение, что серьёзные вопросы полагается оставлять специалистам. Получается, что человек не приобретает способность рассуждать заново во взрослом возрасте, а скорее заново разрешает себе делать то, что когда-то умел без всякого стеснения.

Нередко страх ошибиться без соответствующей подготовки тоже сдерживает первые попытки: а вдруг я неправильно пойму какой-то вопрос, сделаю поспешный вывод, окажусь наивным в глазах более начитанного собеседника. Стоит заметить, что цель этой книги вовсе не в том, чтобы участвовать в учёных спорах или выносить окончательные суждения о вопросах, обсуждаемых столетиями. Речь о гораздо более скромной и одновременно более практичной задаче — разобраться в собственной жизни и собственных решениях. Здесь ошибка не грозит провалом перед комиссией или спором с оппонентом: самое худшее, что может случиться, — придётся через какое-то время пересмотреть один из собственных выводов, столкнувшись с новыми обстоятельствами. Такая ошибка не позорна, а естественна, и именно готовность её допустить и исправить, а не безупречность с первой попытки, отличает того, кто действительно учится рассуждать, от того, кто ждёт разрешения начать только после полной уверенности в успехе.

Именно поэтому книга, которую вы читаете, устроена так, как устроена: в ней нет пересказа философских школ, нет длинных списков имён и понятий, которые нужно заучивать перед тем, как приступить к делу. Для того чтобы пользоваться предложенными здесь приёмами, не понадобится ничего, кроме готовности честно смотреть на собственную жизнь, немного терпения и желания разобраться, а не отмахнуться от неудобного вопроса. Этого оказывается достаточно, ведь путь к глубокому размышлению никогда не был закрыт особыми воротами, доступными лишь обладателям диплома, хотя лёгким его тоже не назовёшь.

Третье убеждение отличается от первых двух: оно не про сложность и не про образование, а про пользу. Звучит оно примерно так: пусть рассуждать и не так уж сложно, но какой в этом смысл, если жизнь и без того устроена и течёт своим чередом. За этим убеждением часто стоит образ бесконечных отвлечённых споров о понятиях, которые никак не приближают к решению ни одной настоящей задачи, — образ, знакомый по редким урокам или передачам, где учёные люди спорят между собой о значении слов, а слушателю остаётся лишь скучать, не понимая, зачем всё это нужно в обычной жизни.

Немалую роль в живучести этого убеждения играют и привычные, ходовые образы: рассеянный мечтатель, витающий в облаках и неспособный справиться с простыми бытовыми делами, или спорщик, готовый часами обсуждать значение слов, но не способный ни на что практическое. Подобные образы легко запоминаются именно потому, что забавны и узнаваемы, и незаметно переносятся с шутки на всю область размышления в целом: раз уж принято посмеиваться над оторванным от жизни мыслителем, значит, и всерьёз воспринимать пользу от размышления как будто неловко. Между тем ни один расхожий образ не отменяет того простого факта, что каждое собственное решение — рабочее, семейное, повседневное — всё равно требует какого-то способа его принять, и вопрос лишь в том, будет ли этот способ осознанным или случайным.

Такой образ действительно существует, и было бы нечестно делать вид, что подобных отвлечённых споров вовсе не бывает. Но точно так же, как в любой другой области знания есть часть, интересная лишь узкому кругу увлечённых людей, и часть, применимая каждый день, так и в способности рассуждать есть прикладная сторона, о которой шла речь на предыдущих страницах: выбор дела по душе, разговор с близким человеком, решение в трудную минуту, спокойствие перед потоком чужих мнений. Эта сторона не имеет ничего общего со спором о значении слов — она напрямую касается того, как складывается обычный день и как принимаются решения, определяющие годы жизни вперёд.

Польза от такого рассуждения устроена особым образом — она редко бросается в глаза именно тогда, когда действует. Гораздо легче заметить последствия её отсутствия: поспешное решение, о котором потом жалеют, ссору, разгоревшуюся из-за непроверенного предположения, выбор дела, сделанный не по собственному желанию, а по инерции. Сама же польза от привычки вовремя остановиться и подумать выглядит как отсутствие проблемы, а не как явное достижение, — точно так же незаметен человеку год без болезни, если он вовремя заботился о себе, а не выпало ничего, что заставило бы вспомнить об этой заботе. От того, что польза не бросается в глаза, она не перестаёт быть настоящей.

Представьте случай, знакомый многим не понаслышке: предложение, которое звучит заманчиво, обещает быстрый результат и требует немедленного согласия, пока условия не изменились. Тот, кто соглашается сразу, поддавшись напору обстоятельств, иногда выигрывает, а иногда обнаруживает позже, что упустил из виду важную деталь, которая всё меняет. Тот же, кто находит несколько минут, чтобы честно спросить себя, чего здесь не хватает для уверенного решения, кому это предложение выгодно в первую очередь и что произойдёт, если отказаться, — куда реже потом сожалеет о сделанном шаге, даже если в итоге решение окажется тем же самым. Разница в пользе здесь не бросается в глаза до тех пор, пока не сравнить две этих истории вплотную одну с другой.