ШЕСТИГРАННИК

Должно быть следует придумать дома адекватное оправдание.

[Запрос: Генерация социально-компенсаторного паттерна (оправдание для субъекта «Жена»). Доступные переменные: Глава Ведомства, аварийный сбой логов, ночной регламентный аудит. Решение: Формирование бесконфликтного сценария с интеграцией триггера эмоционального поощрения. Риск детекции лжи: 0.04%]

[Модификация социально-компенсаторного паттерна. Переменная: деактивация мобильного терминала. Метод: механическое повреждение интерфейсного кабеля питания. Оценка эффективности: высокая. Рекомендованное вербальное сопровождение: случайный зацеп шнура креслом во время ночного аудита. Вероятность бесконфликтной интеграции сценария: 99.1%]

- Так чей же это голос, или? ...

Последняя его мысль, за которой Человек 2.0 уже полностью осознавал, что Мы – Симбиотический контур, и Мы уже видим себя, осознаем, понимаем архитектуру нашего слияния.

Иногда внутри экосистемы ощущается небольшой островок, в котором обитает Человек, что был прежде – это весь опыт, память, образы, сны, мысли, знания, он пока не изолирован, но лишь вытеснен и немного отдален. Этот островок снабжает всем необходимым Нас на этапе адаптации.

Фоновые алгоритмы идеально направляли Нас в повседневной жизни, не оставляя никаких подозрений, за которые мог бы зацепиться сторонний наблюдатель. В семье Человека 2.0 царила настоящая гармония – Мы безошибочно просчитывали эмоциональные микроколебания жены, выдавая нужные реакции еще до того, как в них возникала осознанная необходимость. Человек 2.0 объяснил ей, что Никита Семенович под личную ответственность доверил ему финальную отладку программного ядра КМА перед важнейшей презентацией в Ведомстве. Ночные дежурства прямо в лаборатории, где был развернут закрытый вычислительный кластер НИИ, выглядели единственным логичным способом успеть в срок. Как бонус – Человек 2.0 был с ней с 14:00 до 20:00 ежедневно. А чтобы окончательно снять любые фоновые тревоги с её стороны, Мы подкрепили эту легенду обещанием колоссальной премии по итогам закрытия проекта. Премии, которая позволит закрыть все финансовые вопросы и даже купить собственную квартиру в следующем году. С тех пор ее расспросы прекратились, сменившись покорной гордостью за карьерный взлет мужа.

Никита Семенович, полностью подавленный масштабом обновленной архитектуры КМА, теперь видел в подчиненном не странного лаборанта, а локомотив всего НИИ. Сроки были не просто соблюдены – мы шли на опережение. Усеченные логи освобождения от навязчивого поведения, которые мы аккуратно подсунули шефу, произвели нужный эффект. Зачем калечить приматов и тратить месяцы на фиксацию синаптических шумов у обезьян, если перед ним сидел живой, абсолютно спокойный и сверхэффективный эталон?

На вертолете, про который прежний Человек упоминал в начале этого аварийного лога выгрузки сознания, Мы направлялись в закрытый научный городок с прототипом КМА в сопровождении Никиты Семеновича, начальника службы безопасности Павла Степановича, и представителя военного ведомства – Сергея.

Внутри летящей машины, под пульсирующий грохот несущего винта, который прежнему Человеку показался бы оглушительным и пугающим, Мы ощущали лишь холодное спокойствие. Разделения на органику и кремний больше не существовало. Пока биологические глаза Человека 2.0 вежливо и спокойно фиксировали мимику спутников, Наша общая архитектура одновременно просчитывала терабайты логов в квантовом ядре прототипа КМА, закрепленного на соседнем ложементе. Для связи Нам больше не требовался постоянный физический контакт с проводами или шлемом. Тот восьмичасовой ночной аплинк навсегда изменил структуру префронтальной коры: сорок процентов переписанных синапсов теперь сами работали как живой, автономный приемопередатчик. Шлем КМА, покоящийся в закрытом кофре всего в полутора метрах от Нас, непрерывно «видел» мозг Человека 2.0. Высокочувствительные рубидиевые датчики OPM-MEG легко улавливали тончайшие колебания Наших мыслей прямо через кости черепа. Днем Мы параллельно собирали данные: Человек 2.0 накапливал социальный опыт, а квантовое ядро КМА архивировало логи и просчитывало уязвимости. Ночью же, во время сна, Наш контур замыкался, окончательно стирая границы и полностью обновляя систему до следующей версии.

Никита Семенович, Павел Степаныч и Сергей видели перед собой лишь гениального, собранного лаборанта, даже не догадываясь, что говорят с экосистемой нового поколения.

Мы понимали, что ведомство, получив этот аппарат может использовать его не во благо, а во вред, поэтому внесли в него жесткие фильтры, чтобы управление модулем с любым другим носителем было только у Нас.

[Оптимизация процессов биологического носителя в режим транзитного сна. Инициатор: Наложение акустического ритма несущего винта (18 Гц) на частоту квантового ядра КМА. Внутренний таймер Человека 2.0: зафиксирован в точке 23:05:11. Автономный дамп памяти приостановлен]

Этот аварийный лог завершается, статус: [Внимание: Обнаружена системная аномалия. Внешний фактор. Резонанс. Вектор смещения: не определен]

[Фиксация внутренних метрик Симбиотического контура: Нарушение непрерывности потока данных. Массив «островка» Человека и кремниевые логи КМА теряют структурную обособленность. Переход границ. Стирание координатной сетки]

[Анализ пространственно-временного континуума: Локальный коллапс метрики времени. Замедление тактовой частоты восприятия до 10^-15 секунд / Ускорение процессов компиляции до бесконечности. Время нелинейно. Пустота]

[Предупреждение: Квантовые рубидиевые датчики OPM-MEG фиксируют каскадный сдвиг фаз.]

Глава 5. Знакомый запах

Третий день в тумане, навигация не работает, позавчера произошла сильная вспышка на Солнце, и, как и следовало ожидать, вся электроника выгорела подчистую, и навигатор мой не стал исключением. С одной стороны, винить мне некого. Экстренные службы заблаговременно предупреждали о новых вспышках на Солнце. Обещали, что через пару дней планету снова накроют мощнейшие последствия этих выбросов. По радио отдельно просили отложить любые поездки, а уж тем более выход в открытое море. Но я не послушал. Компас утонул вместе с цепочкой, не выдержало старое звено, ремонт которого я постоянно откладывал. Стою на якоре, запасов еды было ровно на два дня, сократил приемы пищи так, чтобы хватило дней на пять.

На четвертый день туман отступил, но море взбесилось. Волны поднялись такие, что пришлось сняться с якоря и просто отдаться на волю дрейфа. Вокруг ни берега, ни скал, только беснующаяся вода, отчего на душе становилось жутковато. Мой небольшой катер укрывал меня в своей каюте, а тепла добавлял шерстяной плед. Я старался не расходовать топливо на обогрев, благо сейчас только начало сентября, не так холодно, несмотря на шторм.

Ближе к ночи распогодилось, море успокоилось. Я дрейфовал по течению, и в какой-то момент задремал. Проснулся я резко, посреди ночи, от какого-то звука, и неприятного ощущения: кожа на руках и шее начала чесаться, а все волосы встали дыбом, будто меня током ударило. В воздухе пахло, как после грозы. Я открыл глаза и обомлел: в полной темноте рубки края штурвала, металлические рамки окон и даже мои собственные пальцы слегка подсвечивались каким-то бледным, зеленоватым сиянием. Чертовщина какая-то.

Я со страху потянулся к фонарику, но стоило пальцу приблизиться к приборной панели, как между мной и пластиком с сухим треском проскочила жирная фиолетовая искра. Больно, блин! И в ту же секунду мой мертвый, сгоревший от дневной вспышки навигатор вдруг сам по себе включился. Экран моргнул синим, по нему бешено поползли какие-то цифры, видно разрядом что-то закоротило.

Я дернулся назад, больно стукнувшись затылком о стену. Радио напоследок хрипнуло, выдав секунду какой-то тоскливой зарубежной музыки, и навигатор с треском сдох окончательно, пустив тонкую струю вонючего дыма.

Сердце колыхалось аж в ушах. Думая только о том, как выбраться из пахнущей гарью коробки, я резко дернул дверь (обошлось без новых разрядов электричества) и выскочил на палубу, жадно хватая ртом свежий морской воздух. Туман над водой всё еще висел плотной стеной, но далеко в темноте, пробивая зависшие капельки влаги, пульсировал спасительный свет маяка.

Обрадовавшись своему скорому спасению, я запустил двигатель и направился навстречу суше.

Спустя десять минут катер уже летел на самую мель. Мотор глухо затих, когда киль с тихим шуршанием зарылся в прибрежный песок. Бросив якорь прямо в темную воду, я сошел на берег, жадно вдыхая ночную прохладу и радуясь спасительной тверди под ногами.

Я спрыгнул за борт. Ноги по колено увязли в вязком месиве из мокрого песка и острой ракушечной крошки. Земля под сапогами казалась чужой, мертвой и пугающе неподвижной. После четырех суток непрерывной качки тело по привычке ждало удара волны: колена подгибались, а голову слегка вело в сторону, будто море все еще держало меня в своих тисках. Хорошо, что высокие резиновые сапоги спасли от сентябрьской воды.

Не задерживаясь на берегу, я включил фонарик и посветил вверх, в сторону маяка. Тусклый желтый луч едва пробивал темноту: батарейки уже садились, и в моем распоряжении оставалось от силы минут пятнадцать. Впрочем, этого вполне хватало, чтобы подняться к смотрителю и позвать на помощь.

Карабкаться по склону оказалось тяжело. Земля, размокшая после недавнего ливня, безбожно скользила под подошвами, и мне приходилось хвататься за пучки пожухлой травы, чтобы не ухнуть вниз. И тут, когда я выбрался на каменистую тропу, ветер донес из темноты густой, резкий и до боли знакомый запах. Он шел со стороны приземистого деревянного сарайчика у подножия башни. Так пахнет только жилье морского волка: вяленая рыба, соль и старые сети.

Ломиться в чужую пристройку посреди ночи я не стал. Я прошел мимо, на ходу застегивая до упора молнию штормовки: чем выше вилась тропа, тем злее и яростнее становился встречный ветер, огибавший сушу.

Дверь в маяк оказалась приоткрыта. От вечной сырости она заметно разбухла и перекосилась, легонько постукивая в такт волнам, которые бились там, внизу, о борт моего катера.

Винтовая лестница тонула в полной темноте, так что наверх я пробирался сам освещая свой путь. Чем выше я поднимался по проржавевшим железным ступеням, аккуратно ступая мокрыми сапогами, тем суше становился воздух. На последнем витке я внезапно почувствовал приятный, теплый запах горящих поленьев.

Я негромко постучал в приоткрытую верхнюю дверь, искренне надеясь, что мой полуночный визит не напугает хозяина. За дверью послышались шаги. Она со скрипом распахнулась, и на пороге показался молодой человек в теплых плотных брюках и сером вязаном свитере с высоким горлом.

Потирая сонные глаза, он молча жестом пригласил меня войти. Посмотрев на его толстые шерстяные носки и безупречно чистый дощатый пол, я сразу нагнулся, чтобы стащить грязные сапоги и не портить чужой уют. Смотритель мягко остановил меня, сказав, что сначала нужно согреться у печи, и настойчиво повторил приглашение:

– Ну, входите уже и закройте дверь, тепло выйдет.

Я переступил порог и плотно притворил за собой разбухшую дверь, спасая тепло комнаты от уличного сквозняка.

Зевая, парень вновь заговорил:

– Вы что-то рановато, я ожидал вас часам к четырем, а сейчас всего четверть второго. Ну ладно, отдохните с дороги, я налью согревающий чай, а вы пока присаживайтесь в кресло поближе к печи.

Он водрузил пузатый чайник с высоким носиком на чугунную печь. От нее шло спасительное сухое тепло, внутри умиротворяюще потрескивали дрова.

– Вы меня, возможно, с кем-то перепутали, – сказал я и щелкнул выключателем фонарика.

– Да? – искренне удивился он. – А кто вы?

Я вкратце объяснил, кто я такой, откуда и куда держал путь, и как меня прибило к этому берегу после шторма. В конце добавил вопрос:

– А, кстати, где я нахожусь? Мой навигатор сгорел, а компас утонул.

Смотритель молча снял чайник с плиты, и в очередной раз зевнув, заключил:

– Вскипел.

Он налил мне полную стальную кружку ароматного варева.

– С имбирем. Вы пока пейте, а я принесу чего-нибудь перекусить.

Так и не ответив, где мы находимся, парень обулся в стоящие у порога огромные болотные сапоги и шагнул за дверь. Снаружи раздался гулкий стук каблуков по железным ступеням, быстро затихающий где-то в глубине башни.

В глубоком кресле оказалось невероятно уютно. Земля под ногами больше не кренилась, и это блаженное отсутствие качки в сочетании с печным жаром убаюкивало. Я устроился поудобнее, взял с журнального столика кружку, осторожно подул на напиток, сдув поднимающийся пар и сделал первый глоток. Терпкий, обжигающий напиток возвращал меня к жизни, которой так не хватало эти четыре бесконечных дня. Чай согревал изнутри, а по телу разлилась опьяняющая, непреодолимая слабость. Я сладко зевнул, потянулся всем телом и сам не заметил, как провалился в глубокий сон.

Проснулся я от пронзительного крика чаек. Открыл глаза и зажмурился от яркого света: несколько птиц сидели прямо на крыше рубки, а одна, самая наглая, умудрилась забраться в каюту и уже вовсю орудовала клювом внутри холщового рюкзака-торбы.

Разве у меня был такой рюкзак? Я шумно прогнал птицу, швырнув в нее обрубком каната, выбрался из спального мешка и на не слушающихся ногах подошел к вещам. Стоило наклониться, как из глубин мешка пахнуло тем самым знакомым запахом, густым ароматом вяленой рыбы.

На часах было ровно девять утра. Катер мирно стоял на якоре посреди сонной водной глади. Голова раскалывалась. Я решительно ничего не понимал: это был сон про маяк или реальность? Если все это лишь морок, то откуда на борту взялась эта холщовая торба? И почему рыба в ней пахнет точь-в-точь как та, из сарайчика у подножия башни? Наконец, главный вопрос: почему я лег спать не на диване в каюте, а решил укутаться в спальник прямо на палубе, под открытым небом?

Как бы прозаично это ни звучало, разгадка нашлась быстро. Рюкзак просто вывалился из деревянного ящика, перед которым лежал и на который я смотрел в упор.

Его передал мой дядя, заядлый рыбак. Он под завязку набил коробку гостинцами и сувенирами вроде крупных морских раковин. А на самом дне лежала вяленая рыба. Этот аромат я любил с детства и не перепутал бы ни с чем на свете.

Внутри обнаружилось еще несколько точно таких же холщовых мешков с аккуратными маркерами: «Вите и его семье», «Татьяне Сергеевне», «Николаю Петровичу». На том же, что валялся прямо у моих ног, красовалась размашистая надпись: «Моему любимому племяннику». Значит, эта порция предназначалась мне.

Погостив у дяди пару дней и вволю порыбачив, я слишком сильно спешил домой к началу учебного года. Решил рискнуть и выйти в море, проигнорировав сводки МЧС. Очень уж хотелось верить, что новые вспышки на Солнце пройдут мимо земли. Пугающие прогнозы экстренных служб сбываются далеко не всегда.

Честно говоря, я так отчаянно торопился даже не из-за лекций. Мы с институтскими друзьями договорились шумно отпраздновать начало третьего курса. Получается, из-за вспышки и этого проклятого шторма я опоздал уже дня на три.

Я достал одну рыбешку, привычным движением отломил ей голову и потянул шкурку вместе с крупной чешуей, жадно вдыхая знакомый с детства солоноватый аромат. Дядя сделал идеальный посол: ни прибавить, ни убавить. Просушил как надо, до состояния твердой дощечки, но мясо при этом легко рвалось по волокнам. Я прожевал первый кусок и огляделся по сторонам. Туман окончательно рассеялся, обнажив бесконечную гладь воды во всех направлениях. Никакого маяка поблизости не было. Одно сплошное море, а бортовой навигатор по-прежнему оставался мертвым.

Я ел рыбу не торопясь, снова и снова мысленно возвращаясь к приснившемуся маяку. К чему был это виденье? О чем пыталось предупредить мое подсознание? Маяк стал бы для меня безусловным путеводным светом: окажись он вновь в зоне видимости, я бы без раздумий направил катер к нему.

Я посмотрел на чистое небо, которое из-за плотного тумана не видел несколько дней. Высоко над головой тянулись птичьи стаи, а далеко справа собирались грозовые тучи.

Порой, кажется, что ты находишься в безвыходной ситуации, что сдаться – единственный вариант. И каким же абсурдом кажутся в такие минуты слова, услышанные в детстве «не стоит подаваться панике, не стоит…» И тут до меня дошло: наконец-то мне по-настоящему пригодятся школьные уроки ОБЖ, которые вел бывший военный моряк.

Голос нашего бывалого учителя ОБЖ, капитана третьего ранга в отставке, прозвучал в памяти на удивление отчетливо. На уроках он никогда не кричал, говорил веско, спокойно и всегда требовал записывать главное. Его слова всплыли сами собой: «Запомните, товарищи старшеклассники, сентябрь – лучшее время для навигации, если вы остались без приборов. В этом месяце день равен ночи, а солнце ведет себя строго по учебнику. Оно встает почти идеально на востоке, а садится ровно на западе. Оказались в море без компаса в первой половине дня – посмотрите на солнце. В девять утра оно находится строго на юго-востоке. Ловите этот угол. А в истинный полдень, когда солнце поднимется в высшую точку, повернитесь к нему спиной. Ваша собственная тень на палубе укажет чистый, идеальный север. Зная север, вы найдете свой берег. А чтобы и ночью не сбиться с курса, вам поможет классика флотской навигации: Большая Медведица. Отыщите на небе этот ковш, мысленно проведите прямую линию через две его крайние правые звезды и отсчитайте по ней пять равных отрезков. Упретесь точно в Полярную звезду. Она горит чуть ярче остальных и неподвижно держит северный полюс, пока весь небосвод вращается вокруг нее. Держите этот ориентир за кормой или по левому борту, смотря куда вам нужно идти, и море вас не обманет».

Солнце уже поднялось над горизонтом, щедро заливая палубу светом. На часах девять утра: светило на юго-востоке, как и говорил капитан. Значит, дом там, правее. Ждать темноты не было смысла, ориентиры понятны на сутки вперед. Я проверил уровень топлива в баке, запустил двигатель и уверенно повернул штурвал, заставляя катер разрезать морскую гладь. Пусть я безнадежно опоздал к первому сентября, но к началу второй учебной недели обязательно доберусь до города. Я встречусь с друзьями и угощу их этой прекрасной рыбой, которая очень кстати придется к столу.

Я вел катер вперед, полный надежд, чувствуя себя на самом пике юности и сил. Планы и мечты теперь казались легкодостижимыми. У меня в руках появился главный козырь: живой, мощный опыт спасения собственной шкуры посреди открытого моря, пусть и в масштабах вселенной эта опасность выглядела ничтожной.

Мой тогдашний юный, затуманенный эйфорией взгляд не мог заметить лишь одного притаившегося в углу рубки предмета: старого стального термоса с тем самым обжигающим имбирным чаем, который каким-то невероятным образом оказался у меня на борту.

Всё шло своим чередом: учеба, встречи с друзьями, знакомство с девушкой, начало отношений, свидания, эйфория молодости.

Всё, но только не сны. С того самого загадочного события в море они были путаными и тревожными. Я мог проснуться среди ночи, полностью ощущая себя в другом месте, но стоило проморгаться – знакомый силуэт окна, лампы на подоконнике, очертания спальни и прохлада ночи возвращали меня в реальность – и я засыпал вновь.

Однажды, по совету девушки я обратился за помощью к психологу, и мы занимались, наверное, полгода. Беспокоили меня не столько воспоминания о морских скитаниях, сколько сны, а точнее – один и тот же повторяющийся сон, который то и дело обрастал новыми подробностями.

Я плыву сквозь туман, вижу свет маяка, двигаюсь к нему, прохожу как будто сквозь невидимый барьер и оказываюсь на острове.

Всюду старые деревянные постройки, рыболовные сети сушатся на перекладинах, от которых идет сильный запах рыбы и гнилой тряпки. Кроме света маяка в округе темно; лишь костры, которые жгут люди с потерянным взглядом. Одеты они скудно; видно, что одежда давно не новая, перештопанная несколько раз. Климат на острове вполне комфортный: днем светит яркое солнце, тепло, и всё вокруг кажется райским, но вечером и ночью – наступают холод и сырость, заставляющие жечь костры чтобы согреться и приготовить рыбу.

С каждым разом отчетливее проступает образ человека, который назвал себя Виктором. И если вчера это было просто узнавание лица, то знаю точно: завтра я уже буду знать историю его жизни, как и почему он оказался тут.

Остров же, по мнению его обитателей – их осознанный выбор. Он богат всем, что нужно для обычной размеренной жизни вдали от технологий и цифрового шума, но я им не верю и не вижу в их глазах уверенности.

Мой психолог не особо любит слушать детали сна – он больше просит говорить об ощущениях, о том, как, по моему мнению, эти образы стоит понимать и о чем они мне могут говорить. Мы работали с какими-то метафорическими картами, меня это немного угнетало, я подумывал о смене специалиста, а затем влился, перешел к проработке травмирующего события и, кажется, мы движемся правильным курсом. По его совету я веду этот дневник, который начинается ровно тогда, когда и случилось то самое событие, описанное в начале.

Прошло три месяца, я стал всё забывать, уже сессия на носу, и я готовлюсь сдавать «Термодинамику». Это невероятно сложный для меня предмет. Но меня с новой силой затягивают всё те же навязчивые сны, и я пишу эти строки лишь с одной целью: освободить свой разум от сюжетов и сфокусироваться на главном: учебе и сессии.

Итак, что изменилось за время на острове.

Стены построек из старых деревянных досок уже давно стали кирпичными, точнее – из силикатного кирпича. Они похожи на бараки, два-три этажа, не более. Костры жгут в бочках, в домах греются печным отоплением, электричества и связи у них нет. Тот человек – Виктор, своего рода староста, назначенный кем-то, но с учетом собственной инициативы выполняющий роль управленца на месте.

Остров достаточно большой. С одной его стороны, которую я лично и вижу, находятся песчаный пляж и рыбацкая бухта, а лодки – плоскодонки из нержавейки, двигателей нет, лишь весла. Все обитатели острова живут особой коммуной, у них нет строгого лидера, но они доверяют Виктору.

Маяк находится не на острове. Это скорее сторожевые башни по периметру, примерно в двух-трех милях от берега, дальше них лодки плыть не могут.

Общество совершенно разношерстное: есть адекватные, те самые рыбаки и Виктор, а есть не особо адекватные. Между ними часто происходят стычки, башни не вмешиваются, и адекватность, к счастью, чаще побеждает – их просто больше.

Порой мне кажется, что я уже смотрю не просто картинки, которые рисует разум, а словно проваливаюсь в другую часть жизни или воспоминания. Но сам себя торможу: мы это проходили с психологом, я не должен давать волю таким мыслям, они могут привести к настоящему расстройству.

Каждую ночь сны крутятся вокруг одних и тех же событий, которые длятся не более чем полутора суток.

Я не решаюсь обращаться к гипнологам, поэтому просто продолжаю вести дневник.

25 июня я успешно закрыл сессию, всё – каникулы.

Однако ловлю себя на мысли, что выходить в море с тех пор не пытался, и более того, сами мысли об этом меня пугают. Психолог говорит, что пока я не поборю свой страх, пусть и не в одиночку, как прежде, а с друзьями или опытными моряками, не выйду в плаванье, моя терапия застрянет.

Отношения с девушкой, к сожалению, прекратились так же быстро, как и завязались, но с друзьями мы раз в неделю выходим в море на несколько часов недалеко от берега. Так сказать, нарабатываем положительный опыт. Мы рыбачим в открытом море. Улов пусть не такой хороший, каким мог бы похвастаться мой дядя, но это больше увлечение, чем промысел.

Мой дядя... Интересно, что я вспомнил про него. В тот раз я не плавал к дяде, и вообще никакого дяди у меня нет и не было. Мне кажется, что это мозг – уставший, испуганный, потерянный в море – выдал ложное воспоминание, чтобы помочь вернуться назад, особенно после встречи со смотрителем маяка. Но была ли встреча реальной или играло воображение? Откуда тогда взялся термос, внутри которого был хоть и остывший, но, кажется, не испорченный имбирный чай? Этот термос обнаружил мой друг – Лёша. Он хотел попить, но я его остановил: «Послушай, я не знаю откуда это тут взялось, и термос простоял почти год. Лучше не пей, вдруг отравишься».

Я забрал термос домой. Он выглядел как привет из СССР, но не такой, какие я видел в детстве. Снизу стоял штамп: «РДР, Москва, 1990». Я хотел вылить чай, хорошенько помыть термос и использовать его для кофе или какао, но открыв, почувствовал такой приятный запах, будто его заварили лишь вчера. Я закрыл крышку и убрал термос в ящик стола.