Марш смерти

Я запомнила эту фразу. Потом много раз говорила её другим. «Ты сам. Я просто рядом». Иногда человеку легче принять помощь, если не называть её помощью. Мы шли так минут десять. Миша приходил в себя. Потом снова пытался идти самостоятельно. Тётя Зина не отпустила сразу.

— Не надо, — сказал он.

— Сейчас.

— Я могу.

— Знаю.

Она всё равно держала его. Охранник приблизился. Крикнул. Мы ускорились. Я испугалась. Не за себя. За Мишу. Если он снова упадёт… Я не хотела додумывать.

— Иди, — сказала я.

— Иду.

— Быстрее.

— Я стараюсь.

— Сильнее старайся.

Он посмотрел на меня. В глазах была обида. Я сразу пожалела. Но было поздно.

— Прости.

Он ничего не ответил.

— Миша.

— Что?

— Прости.

— Ладно.

— Я не хотела.

— Я знаю.

Через несколько шагов он добавил:

— Ты тоже боишься.

— Чего?

— Что я упаду.

Я посмотрела на него.

— Да.

— Я не упаду.

— Хорошо.

— Обещаю.

Я не стала говорить, что некоторые обещания давать нельзя. Мы все слишком часто обещали невозможное. К вечеру добрались до маленькой деревни. Нас разместили в коровнике. Животных там уже не было. Только пустые стойла, цепи и запах сена. Миша лёг сразу. Не спорил. Это было самым тревожным. Я накрыла его курткой. Лида села рядом.

— Он умрёт?

Я резко повернулась.

— Нет.

— Тот дедушка умер.

— Миша не дедушка.

— Люди не только старые умирают.

Я не знала, откуда она это знает. Хотя знала. Оттуда же, откуда мы все. Из войны.

— Он не умрёт, — повторила я.

Лида посмотрела.

— Ты знаешь?

— Знаю.

Она долго молчала. Потом кивнула. Я снова соврала. Но теперь уже без колебаний. В коровнике нашлась женщина, которая когда-то работала фельдшером. Она посмотрела Мишу. Попросила воды. Потрогала шею, грудь.

— Простыл.

— Сильно?

— Сильно.

— Что делать?

— Греть.

— Чем?

Она оглянулась. Нечем.

— Вода есть?

— Немного.

— Давать пить.

— Лекарства?

Она посмотрела на меня.

— Где я их возьму?

Я почувствовала злость. Опять. На неё. На охрану. На дорогу. На всех взрослых. Потом поняла, что женщина не виновата.

— Он поправится?

Она задержала взгляд на моём лице. Наверное, решала, что сказать.

— Должен.

«Должен» оказалось новым словом. Не «точно». Не «может быть». Должен. Я схватилась за него.

— Слышишь? — сказала Мише. — Ты должен поправиться.

Он открыл глаза.

— Я знаю.

— Откуда?

— Мне домой надо.

— Вот и хорошо.

— Сестру увидеть.

— Катю.

Он удивился.

— Ты помнишь?

— Конечно.

— Я думал, забыла.

— Я всё помню.

Он помолчал.

— Тогда если я забуду, ты мне расскажешь.

Мне стало не по себе.

— Что?

— Про Катю.

— Почему ты забудешь?

— Не знаю.

— Не говори ерунды.

— Я просто так.

Он закрыл глаза. Через несколько минут снова открыл.

— Аня.

— Что?

— У нас дома часы были.

— Какие?

— Большие.

— На стене?

— Да.

— С кукушкой?

— Нет.

— Тогда какие?

— Просто часы.

Он помолчал.

— Они громко тикали.

— И что?

— Ночью слышно было.

— Мешали?

— Нет.

— А теперь зачем вспомнил?

— Не знаю.

Я поняла. Он боялся забыть дом. Как Лида.

— Что ещё было?

— Стол.

— Какой?

— Большой.

— Деревянный?

— Да.

— Скатерть?

— Иногда.

— Какого цвета?

— Белая.

Он говорил медленно. С паузами. Я задавала вопросы. Так же, как Лиде. Печь. Окно. Кровать. Двор. Соседская собака. Берёза возле ворот. Отец, который приходил вечером и снимал сапоги у двери. Мать, которая пела, когда стирала. Миша вдруг открыл глаза.

— Я песню не помню.

— Какую?

— Которую мама пела.

— Совсем?

— Нет.

Он испугался. По-настоящему. Сильнее, чем когда падал на дороге.

— Я забыл.

— Ничего.

— Как ничего?

— Вспомнишь.

— А если нет?

— Вспомнишь.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

— Опять врёшь.

Я замолчала. Он смотрел на меня. Потом сказал:

— Ладно. Ври.

Я удивилась.

— Что?

— Ври.

— Зачем?

— Так лучше.

Он закрыл глаза. Мне хотелось заплакать. Но слёз не было. Наверное, они тоже уставали. Той ночью я почти не спала. Сидела рядом с Мишей. Давала воду. Поправляла куртку. Иногда он бредил. Звал маму. Потом отца. Один раз сказал:

— Катя, не трогай.

Я наклонилась.

— Что?

Он не проснулся. Утром температура немного спала. Фельдшер сказала:

— Хорошо.

Одного этого слова мне хватило. Миша проснулся сам. Посмотрел на меня.

— Я говорил.

— Что?

— Не умру.

— Ты ещё ничего не доказал.

— Встал же вчера.

— Сегодня тоже встанешь?

Он медленно сел.

— Конечно.

Я помогла ему надеть обувь. Он не сопротивлялся. Это было новым. У ворот нас построили. Миша стоял между мной и тётей Зиной. Лида рядом.

— Считать будешь? — спросила я.

— Буду.

— До ста?

— До тысячи.

— Не собьёшься?

— Нет.

Он начал.

— Один. Два. Три…

Колонна двинулась. За деревней дорога шла вниз. Вдалеке была слышна артиллерия. Ещё ближе, чем вчера. Люди снова шептались. Русские. Фронт. Скоро. Миша считал.

— Двадцать семь. Двадцать восемь…

Потом вдруг спросил:

— Аня.

— Что?

— Если домой придём…

Он остановился.

— Ну?

— Ты со мной можешь?

— Куда?

— Домой.

Я улыбнулась.

— Зачем?

— Мама тебя накормит.

— Откуда знаешь?

— Она всех кормит.

— Даже чужих?

Он посмотрел на меня серьёзно.

— Ты не чужая.

Я ничего не ответила. Некоторые слова в двенадцать лет запоминаются сильнее, чем целые годы. Мы шли дальше. Миша снова считал. Лида цеплялась за мою руку. Впереди тянулась дорога. А я думала о доме, которого никогда не видела. О больших часах на стене. О белой скатерти. О маленькой Кате, которая где-то, может быть, жила и даже не знала, что у неё есть брат. Мне хотелось верить, что однажды Миша войдёт в ту дверь. Увидит её. Скажет: «Вот я». И тогда всё, что случилось между этими двумя дверями — домашней и той, через которую нас каждое утро выгоняли на дорогу, — останется позади. Я ещё не понимала, что человек не всегда оставляет пережитое за дверью. Иногда он несёт его с собой всю жизнь.

Глава 7. Снег

Снег пошёл ночью. Не сильный. Мелкий, сухой, почти невидимый. Утром он лежал на дороге тонким белым слоем, будто кто-то хотел прикрыть грязь. Лида обрадовалась.

Утренний снег сделал пейзаж почти красивым, и от этого было не по себе. Грязные колеи исчезли под белым слоем, заборы и крыши стали мягче, даль растворилась в молочном воздухе. Несколько минут можно было представить, что это обычная зима и мы идём куда-нибудь из деревни в деревню. Потом снег начал набиваться в обувь, таять на тряпках и холодной водой стекать к пальцам. Красота быстро становилась ещё одним испытанием. Наверное, поэтому Лидино восхищение снегом я запомнила особенно ясно: она всё ещё умела видеть то, что дорога пыталась у нас отнять.

— Смотри.

Я посмотрела.

— Что?

— Чисто.

Она сказала это так, словно произошло чудо. Я не сразу поняла. Потом увидела дорогу её глазами. Вчера она была чёрная, разбитая сапогами, колёсами, ногами. Сегодня стала белой. На несколько минут всё действительно выглядело иначе.

— Красиво, — сказала Лида.

Миша фыркнул.

— Чего красивого?

— Снег.

— Холодно будет.

— Всё равно красиво.

— Когда ноги отмёрзнут, посмотрим.

— Не говори так, — сказала я.

Миша пожал плечами.

— А что?

— Просто не говори.

Он отвернулся. После болезни он стал тише. И серьёзнее. Иногда мне казалось, что ему теперь не семь и не восемь. А гораздо больше. Колонна двинулась ещё до рассвета. Под снегом дорога была скользкой. Сначала он поскрипывал под ногами. Потом начал таять. Через час снова появилась грязь. Только теперь холодная. Жидкая. Она проникала в тряпки. В обувь. Под одежду. Я чувствовала, как левый башмак постепенно наполняется водой. При каждом шаге внутри что-то хлюпало. Сначала это раздражало. Потом перестала замечать. Через несколько километров пальцы онемели. Я пошевелила ими. Почти не чувствовала. Испугалась.

— Тётя Зина.

Она обернулась.

— Что?

— Нога.

— Что нога?

— Не чувствую.

Она сразу остановилась рядом.

— Пальцами можешь двигать?

Я попробовала.

— Да.

— Тогда иди.

— А если совсем перестану?

— Скажешь.

Я посмотрела на неё.

— Опять.

— Что опять?

— Всё время «иди».

— А что ещё говорить?

Я ничего не ответила. Это была правда. У нас почти на все болезни было одно лекарство. Идти. Голоден — иди. Холодно — иди. Болит — иди. Страшно — иди. Пока можешь переставлять ноги, ты жив. Наверное, поэтому мы так боялись тех, кто садился. Лида шла хуже. Её обувь промокла насквозь. Она сначала молчала. Потом начала всхлипывать.

— Что?

— Ничего.

— Говори.

— Пальцы болят.

— На ногах?

Она кивнула.

— Сильно?

— Очень.

— Почему молчала?

— Ты сердишься, когда я жалуюсь.

Я остановилась взглядом на ней.

— Я не сержусь.

— Сердишься.

— Только иногда.

— Вот.

Мне стало стыдно.

— Хорошо. Теперь говори всегда.

— Всегда?

— Всегда.

— Даже если совсем немножко?

— Даже тогда.

Она кивнула. Через десять шагов сказала:

— Тогда у меня ещё плечо болит.

Миша засмеялся.

— И что ещё?

— И живот.

— Ещё?

— Палец на руке.

— Какой?

Лида показала.

— Этот.

— Он вообще целый.

— Всё равно болит.

Я тоже улыбнулась.

— Хорошо. Всё поняла.

Лида посмотрела довольно. Впервые за утро она перестала плакать. Иногда человеку нужно не лекарство. Нужно просто разрешение сказать, что ему больно. На первом привале тётя Зина заставила нас снять обувь. Это было ужасно. Ноги распухли. Кожа стала белой, сморщенной. У меня пятка была стёрта до крови. У Лиды пальцы покраснели. Миша долго не хотел снимать ботинки.

— Потом не надену.

— Наденешь, — сказала тётя Зина.

— Не надену.

— Снимай.

Он подчинился. На правой ноге кожа возле большого пальца была почти синяя. Тётя Зина выругалась. Тихо.

— Что? — спросил Миша.

— Ничего.

— Я слышал.

— Значит, зачем спрашиваешь?

Она растёрла ему ступню ладонями. Миша стиснул зубы.

— Больно?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Вот и хорошо.

— Что хорошего?

— Если болит — значит, чувствуешь.

Я запомнила. Если болит — хорошо. Тогда это казалось странным. Но на марше многие вещи становились другими. Боль иногда была хорошим признаком. Голод — тоже. Если хочешь есть, значит, ещё можешь хотеть. Хуже, когда человек переставал просить. Переставал жаловаться. Переставал говорить. После привала снег пошёл сильнее. Ветер бил в лицо. Люди наклоняли головы. Шли почти вплотную друг к другу. Из-за снега исчезали поля. Дома вдали. Деревья. Оставались только спины впереди. Идти стало легче в одном смысле. Не было видно дороги целиком. Не было горизонта. Не было следующего поворота. Только несколько шагов. Я смотрела на спину женщины перед собой. На её серый платок. И шла. Потом женщина отстала. Передо мной оказался мужчина в длинном пальто. Потом старик. Потом снова женщина. Люди менялись. Дорога нет.

К полудню стало совсем холодно. Снег лип к одежде. Рукава затвердели. У некоторых появились на плечах белые полосы. Охранники тоже мёрзли. Один всё время ругал перчатку. Другой прятал лицо в воротник. Я смотрела на них и почему-то радовалась. Не тому, что им холодно. А тому, что холод одинаковый. Он не знал, у кого форма. У кого оружие. У кого номер. У кого нет. Снег падал на всех. Лида вдруг сказала:

— А снег немецкий?

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Ну, здесь же Германия.

Миша фыркнул.

— Снег не немецкий.

— А какой?

— Просто снег.

— А дома такой же?

— Конечно.

Она подняла лицо. Снежинки садились на ресницы.

— Значит, он оттуда?

— Откуда?

— Из дома.

Я не знала, что ответить.

— Может быть.

— Тогда хороший.

Миша сказал:

— Он холодный.

— Всё равно хороший.

Лида протянула ладонь. Снежинки таяли на коже. Я посмотрела на неё. И вдруг вспомнила зиму дома. Не лагерь. Не барак. А настоящую. Двор. Сугробы. Деревянные санки. Мама кричит из окна:

— Нюра, домой!

Я делаю вид, что не слышу. Потом папа выходит на крыльцо.

— Анна!

Когда он называл полным именем, спорить было бесполезно. Я бежала. Щёки горели от мороза. В доме пахло картошкой. Сушилась одежда. На окне были узоры. Мне казалось, я помню это очень хорошо. Но чем дольше смотрела на снег, тем сильнее всё расплывалось. Как будто воспоминание принадлежало не мне.

— Аня.

Я вздрогнула.

— Что?

— Ты чего?

Лида смотрела на меня.

— Ничего.

— Ты плачешь?

Я провела рукой по лицу. Щека была мокрая.

— Снег.

— Он же не мокрый.

— На лице тает.

Она посмотрела с сомнением. Но спорить не стала. После обеда произошло то, чего я боялась. Одна женщина впереди начала хромать. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Мужчина рядом поддерживал её. Они шли медленно. Колонна обходила. Охранник кричал. Мужчина что-то отвечал. Женщина упала. Я сразу отвела глаза. Не оглядываться. Я уже знала. Но потом услышала детский голос.

— Мама!

Мальчик лет шести бросился к ней. Мужчина схватил его.

— Стой.

— Мама!

— Не надо.

— Пусти!

Я всё-таки посмотрела. Женщина лежала в снегу. Пыталась встать. Не могла. Мальчик вырывался.

— Мама!

Она подняла голову. Посмотрела на него. Даже издалека я увидела, как она сказала:

— Иди.

Мальчик плакал.

— Нет!

Она повторила.

— Иди.

Мужчина потащил его. Я услышала крик. Потом колонна закрыла их. Я шла. Лида держала меня за руку. Очень крепко. Через несколько минут спросила:

— Аня.

— Что?

— Если я упаду, ты тоже уйдёшь?

Я замерла. Но ноги продолжали идти.

— Нет.

— Правда?

— Правда.

— А если тебе скажут?

— Всё равно.

— А если…

— Лида.

Она замолчала. Я посмотрела на неё.

— Я тебя не оставлю.

Она кивнула. Потом спросила:

— А если ты упадёшь?

Вот на это ответа у меня не было.

— Я не упаду.

— Откуда знаешь?

— Потому что обещала.

Она как будто удовлетворилась. А я испугалась. Ещё одного обещания. К вечеру мы дошли до какого-то старого склада. Людей загнали внутрь. Там было холодно почти как на улице, но не было ветра. Это уже казалось теплом. Тётя Зина нашла кусок мешковины. Мы сели. Сняли обувь. Ноги были мокрые. Я растёрла Лиде пальцы. Она морщилась.

— Больно?

— Очень.

— Хорошо.

Она посмотрела возмущённо.

— Чего хорошего?

Я улыбнулась.

— Если болит — значит, чувствуешь.

— Кто сказал?

— Тётя Зина.

Лида посмотрела на неё.

— Вы всегда так говорите?

— Когда надо.

Миша сидел рядом. Я заметила, что он не снимает левый ботинок.

— Покажи.

— Всё нормально.

— Миша.

— Я сказал нормально.

— Покажи.

Он отвернулся. Я схватила его за ботинок. Он дёрнул ногу.

— Не трогай.

— Почему?

— Больно.

Тётя Зина сразу подошла. Ботинок пришлось стягивать очень медленно. Миша кусал губу. Нога была распухшая. На пятке огромный пузырь. Кожа местами содрана. Я испугалась.

— Он завтра не сможет идти.

Миша резко сказал:

— Смогу.

— Ты посмотри.

— Я вижу.

— Как?

— Нормально.

— Это не нормально.

— Смогу.

Тётя Зина посмотрела на него.

— Придётся.

Я повернулась к ней.

— Как?

— Обмотаем.

— И всё?

— А что ещё?

Я снова почувствовала злость. Это «что ещё» преследовало меня. Что делать с температурой? Нечем. Что делать с раной? Обмотать. Что делать с голодом? Терпеть. Что делать со страхом? Идти. Я сказала:

— Так нельзя.

Тётя Зина устало ответила:

— Знаю.

И вдруг я поняла. Она не защищает этот мир. Не говорит, что всё правильно. Она просто пытается провести нас через него. Это было другое. Мы нашли полосы ткани. Оторвали от старой рубахи, которая лежала в углу. Тётя Зина обмотала Мише ногу. Плотно. Но не слишком.

— Попробуй.

Он встал. Сразу сел.

— Больно?

— Немного.

— Врёшь.

— Ладно. Сильно.

— Завтра будет легче.

— Откуда знаете?

— Не знаю.

Миша посмотрел на меня.

— Видишь?

— Что?

— Она тоже врёт.

Тётя Зина улыбнулась.

— Все врут.

— Хорошо, — сказал он.

— Что хорошего?

— Аня тоже.

Я толкнула его плечом. Слегка. Он улыбнулся. В ту ночь мы лежали тесно. Лида прижалась ко мне с одной стороны. Миша — с другой. Я согревала их ногами. Они меня. Снаружи продолжал идти снег. Через щели в досках иногда залетали снежинки. Одна упала мне на руку. Я смотрела, как она тает. И думала о доме. О том, что снег там, наверное, тоже лежит. На крыше. На крыльце. На дороге. Может быть, мама открывает дверь. Может быть, смотрит на улицу. Может быть, думает обо мне. Я вдруг поняла, что совсем не помню её голос. Лицо — помню. Руки — помню. Как она поправляла волосы — помню. Как складывала полотенца — помню. А голос исчез. Я испугалась. Закрыла глаза. Попыталась услышать. «Нюра, домой». Ничего. Только мои собственные слова внутри головы. Я села. Лида проснулась.

— Что?

— Ничего.

— Тебе плохо?

— Нет.

— Тогда ложись.

Я не легла. Мне нужно было вспомнить. Хотя бы одно слово. Как мама говорила «Анна». Как звала к столу. Как сердилась. Как смеялась. Я напрягалась. Не получалось. И тут вспомнила не голос. Песню. Совсем тихую. Она пела, когда штопала бельё. Слова я тоже не помнила. Только мелодию. Я начала напевать. Еле слышно. Лида подняла голову.

— Что это?

— Песня.

— Какая?

— Мамина.

— Спой.

— Я слов не помню.

— Тогда без слов.

Я продолжила. Через несколько минут Лида снова уснула. Миша тоже слушал. Я думала, что спит. Потом он прошептал:

— Я тоже вспомнил.

— Что?

— Как мама пела.

— Какую песню?

— Не знаю.

— Спой.

— Не умею.

— Тогда просто помни.

Он кивнул. Так мы лежали в холодном складе. Двое детей вспоминали песни своих матерей. Снаружи шёл снег. Где-то далеко гремела война. А между нами были только дыхание, старое одеяло, мокрая одежда и то, что мы боялись забыть. Утром снег прекратился. Мир снова был белый. Красивый. Почти спокойный. Миша встал. Поморщился.

— Можешь?

— Могу.

Лида тоже поднялась. Я надела свой мокрый башмак. Пальцы сразу заболели. И вспомнила: если болит — хорошо. Мы вышли. Колонна снова двинулась. Я посмотрела на снег. Он лежал на полях до самого горизонта. Такой же, как дома. Лида будто прочитала мои мысли.

— Видишь?

— Что?

— Я же говорила.

— Что?

— Снег не немецкий.

Я улыбнулась.

— Не немецкий.

— Он просто снег.

— Просто снег.

Мы пошли дальше. И долго ещё белая дорога уходила вперёд. Следы людей появлялись на ней один за другим. Потом их заметало. Мне тогда казалось, что всё можно замести. Шаги. Падения. Кровь. Следы колёс. Даже человеческую память. Я ошибалась. Снег таял. Память оставалась.

Глава 8. Не садись

На следующий день я сама захотела сесть. Не на привале. Не в сарае. Не возле стены, когда разрешали остановиться. Прямо на дороге. До этого мне казалось, что я понимаю тех, кто падал. Оказывается, не понимала. Пока однажды ноги не перестали быть ногами. Утром всё было как обычно. Нас подняли затемно. Кто-то кашлял, кто-то искал обувь, кто-то не мог разогнуть спину после ночи на холодном полу. Миша долго затягивал тряпку вокруг больной ноги. Лида стояла рядом и ждала, когда я помогу ей поправить платок. Я сама чувствовала себя терпимо. Болела пятка. Ныли колени. Спина после сна на досках была деревянной. Но всё это уже казалось обычным. Я даже подумала, что сегодня будет легче. Иногда самые тяжёлые дни начинаются именно так. Без предупреждения. Мы вышли на дорогу. Снег за ночь подмёрз. В колеях стояла тонкая корка льда. Под ней была вода. Сначала идти было удобно. Земля держала. Потом выглянуло солнце. Совсем ненадолго. Но этого хватило.

В тот день усталость впервые стала почти вещественной. Она давила на плечи, висела на веках, заставляла каждый звук приходить будто издалека. Камень у дороги казался не камнем, а обещанием покоя. Я видела его всё ближе и думала только о том, как сяду, вытяну ноги и на одну минуту перестану быть старшей, сильной, нужной кому-то. Именно это желание испугало меня сильнее боли: в нём было что-то сладкое, опасное, похожее на сон, из которого можно не захотеть проснуться.

К полудню дорога снова размокла. Грязь стала густой, тяжёлой. Она налипала на обувь, и каждый шаг приходилось будто вытаскивать из земли. Колонна шла медленно. Охрана торопила. Люди уже почти не реагировали на крики. Мы просто шли настолько быстро, насколько могли. Ни быстрее. Ни медленнее. У дороги иногда стояли брошенные повозки. Один раз мы прошли мимо разбитого грузовика. Кабина была обгоревшая. Рядом валялось колесо. Лида долго смотрела.

— Самолёт?

— Может быть.

— А люди?

— Не знаю.

Она уже реже задавала такие вопросы. Наверное, поняла, что мой ответ почти всегда одинаковый. Не знаю. Миша снова считал. После болезни он начал считать не до ста, а до пятидесяти. Говорил, что так удобнее.

— Сорок восемь. Сорок девять. Пятьдесят.

Замолкал. Потом:

— Один. Два. Три…

Я шла и слушала. Иногда считала вместе с ним про себя. У Лиды появилась своя игра. Она выбирала что-нибудь впереди. Дерево. Дом. Столб. Поворот. И спрашивала:

— До туда?

Я отвечала:

— До туда.

Мы доходили. Она сразу выбирала следующее. Так она научилась обманывать дорогу. Я научила её. Но в тот день наши маленькие расстояния перестали помогать. Сначала заболела спина. Не резко. Просто появилась тяжесть. Потом заболела шея. Хотелось опустить голову и больше не поднимать. Потом я почувствовала странную пустоту внутри. Не голод. Голод я уже знала. Это было другое. Будто из тела вынули всё, что заставляло его двигаться. Я перестала слушать Мишин счёт. Перестала смотреть на деревья. На снег. На людей. Видела только землю перед ногами. Левый башмак. Правый. Левый. Правый. В какой-то момент я поняла, что отстала от тёти Зины. Она шла впереди. Недалеко. Но между нами уже были другие люди. Я хотела окликнуть. Не стала. На это тоже требовались силы. Лида держала меня за руку. Миша шёл с другой стороны.

— Аня.

Я услышала не сразу.

— Что?

— Ты медленно.

— Иди.

— А ты?

— Я иду.

— Нет.

— Иду же.

Я разозлилась.

— Не приставай.

Лида замолчала. Через несколько минут я почувствовала её пальцы на рукаве. Они держались осторожно. Как будто она боялась мне мешать. Стало ещё хуже. Я вдруг подумала: «Только бы она отпустила». Мысль была страшная. Мне хотелось идти одной. Никого не держать. Ни за кого не отвечать. Не слушать вопросы. Не смотреть, может ли Миша наступать на больную ногу. Не проверять, не замёрзли ли у Лиды пальцы. Просто идти. Или не идти. Я посмотрела на Лиду. Она старалась не тянуть меня. И мне стало стыдно. Но стыд тоже оказался слабее усталости.

— Лида.

— Что?

— Иди с Мишей.

Она сразу остановилась взглядом на мне.

— Зачем?

— Просто.

— Я с тобой.

— Мне неудобно.

— Я не тяну.

— Всё равно.

Она отпустила рукав. Ничего не сказала. Миша посмотрел на меня. Я отвернулась. Через несколько шагов стало легче. Совсем чуть-чуть. Рука свободна. Никто не висит. Никого не надо подталкивать. Я даже ускорилась. И почти сразу возненавидела себя за это облегчение. Колонна подошла к подъёму. Дорога шла вверх между двумя полями. Невысокий холм. В другой жизни я бы даже не заметила. Здесь он показался горой. Люди замедлились. Кто-то начал тяжело дышать. Впереди женщина попросила:

— Не толкайте.

Ей ответили:

— Никто не толкает.

Все просто шли слишком близко. Я сделала несколько шагов вверх. Потом ещё. Сердце колотилось. В глазах начало темнеть. Я остановилась. Всего на секунду. Человек позади сразу наткнулся на меня.

— Иди.

Я пошла. Ещё шаг. Ещё. Дорога качнулась. Сначала я подумала, что поскользнулась. Но земля не двигалась. Это двигалось всё вокруг. Люди. Небо. Поля. Я протянула руку и схватилась за чьё-то плечо. Мужчина обернулся.