Марш смерти

— Я сейчас вернусь.

Тётя Зина схватила меня за руку.

— Куда?

— Туда.

Она посмотрела на хлеб. Поняла.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что таких здесь сотни.

— Я знаю.

— Всем не дашь.

— Всем не могу.

— Тогда зачем одному?

Я посмотрела на неё.

— Не знаю.

Она отпустила мою руку. Мальчика я нашла недалеко. Он сидел возле канавы. Один. Когда увидел меня, сразу насторожился. Я протянула хлеб.

— Возьми.

Он смотрел.

— Мне?

— Да.

— Почему?

Я не знала.

— Потому.

Он быстро взял. Не сказал спасибо. Сразу начал есть. Я вернулась. Миша смотрел на меня сердито.

— Зачем?

— Не знаю.

— Теперь у тебя меньше.

— Знаю.

— Глупо.

— Может быть.

Лида сказала:

— Не глупо.

Миша повернулся к ней.

— Ты вообще свой весь съела.

— И что?

— Ничего не понимаешь.

— Понимаю.

— Нет.

— Да.

Они снова начали спорить. Я слушала и думала о том, что Миша тоже прав. И Лида права. И тётя Зина права. И мальчик. На войне часто бывало так: все правы, а хорошо всё равно никому. После привала мы снова шли. Я старалась не думать о том, сколько хлеба осталось. Но думала. Через час пожалела, что отдала. Потом мне стало стыдно за сожаление. Потом снова пожалела. Так и шла. Иногда человек может одновременно жалеть о хорошем поступке и всё равно знать, что сделал правильно. Это я поняла намного позже. Тогда мне казалось, что если ты добрый, то не должен сожалеть. Если жадный — должен. Но голод всё путал. Добрые хотели есть. Щедрые прятали хлеб. Те, кто вчера делился, сегодня могли отвернуться. И наоборот.

К вечеру погода испортилась. Пошёл мелкий холодный дождь. Сначала почти незаметный. Потом сильнее. Одежда намокла. Дорога снова превратилась в грязь. Лида начала дрожать. Я отдала ей свой платок.

— Не надо.

— Надевай.

— А ты?

— Не спорь.

Она послушалась. Миша шёл молча. Его счёт закончился где-то после полудня. Это меня тревожило.

— Почему не считаешь?

— Надоело.

— Считай.

— Зачем?

— Просто.

— Не хочу.

— Миша.

Он остановил на мне взгляд.

— Я хлеб потерял.

Я сначала не поняла.

— Как потерял?

— Был.

Он полез за пазуху. Ничего.

— Может, выпал на привале?

— Не знаю.

— Ты проверял?

— Проверял.

— Когда?

— Давно.

У него задрожали губы. Не от холода. Я впервые увидела, что он сейчас заплачет. Но он не заплакал. Стиснул зубы.

— Я дурак.

— Не говори так.

— Дурак.

— Хлеб мог выпасть у кого угодно.

— Я должен был держать.

— Ты не можешь всё время держать.

— Могу.

— Нет.

Он отвернулся. Лида сказала:

— У Ани есть.

Я резко посмотрела на неё. Миша тоже. На секунду стало очень тихо. Мне показалось, что я слышу дождь по ткани своей куртки. Лида не понимала, что сделала.

— Немного, — добавила она.

Я почувствовала хлеб под подкладкой. Последний кусок. Совсем небольшой. Если отдам половину Мише, мне почти ничего не останется. Если не отдам… Я посмотрела на него. Он ничего не просил. Это было хуже.

— На.

Я достала хлеб. Разломила. Отдала половину. Миша не взял.

— Бери.

— Не надо.

— Бери.

— Тебе самой.

— У меня есть ещё.

Это была неправда. Он посмотрел на меня.

— Врёшь.

— Какая разница?

— Большая.

— Миша.

Он всё-таки взял. Долго держал. Потом разломил свою половину ещё раз. Протянул кусочек Лиде.

— Мне не надо, — сказала она.

— Бери.

— Я утром ела.

— Все утром ели.

— Я больше.

— Бери.

Она взяла. Теперь хлеба стало ещё меньше. Мы трое шли по дороге и жевали крошечные кусочки. И почему-то после этого мне стало легче. Не сытнее. Именно легче. Наверное, потому, что хлеб снова перестал быть вещью, которую нужно охранять. Он стал просто хлебом. Его можно было съесть. Можно было разделить. Можно было потерять. И всё равно идти дальше. Ночевали мы в старой мастерской возле железнодорожной ветки. Окон почти не было. Ветер проходил через разбитые рамы. Люди сидели вплотную друг к другу. Я спрятала Лиду между собой и тётей Зиной. Миша устроился у моих ног. Кто-то неподалёку тихо говорил:

— Русские уже совсем близко.

Другой голос ответил:

— Третий день говорят.

— Я слышал артиллерию.

— Все слышали.

— Значит, скоро.

Слово «скоро» никто уже не принимал всерьёз. Оно стало таким же, как «потом». Полезным. Но ненадёжным. Я закрыла глаза. Живот болел от голода. Потом услышала шорох. Открыла глаза. Миша сидел.

— Ты чего?

— Ничего.

— Спи.

Он протянул мне что-то. Крошку хлеба. Совсем маленькую.

— Что это?

— Осталось.

— Ешь.

— Не хочу.

— Врёшь.

— Какая разница?

Он повторил мои слова. Я посмотрела на него. Потом взяла крошку. Разделила пополам. Одну вернула ему. Миша хотел спорить. Я сказала:

— Молчи.

Он улыбнулся. Мы съели. Лида во сне пошевелилась и пробормотала:

— Мама…

Я замерла. Потом она снова уснула. Я лежала и смотрела в тёмный потолок. В тот день я поняла одну вещь. Голод может отнять у человека очень многое. Силы. Терпение. Стыд. Иногда даже жалость. Но пока человек способен разломить последний кусок на две части, он ещё не потерял всё. Я не знала, сколько хлеба будет завтра. Не знала, будет ли он вообще. Но рядом дышали Лида и Миша. И мне казалось, что пока мы умеем делить хлеб, дорога ещё не победила нас.

Глава 5. Ночь в сарае

В тот вечер нас загнали в сарай, который был хуже предыдущих. Крыша протекала. Одна створка ворот не закрывалась до конца, и через щель тянуло холодом. На полу лежала старая солома, перемешанная с землёй и навозом. В дальнем углу стояла сломанная телега без одного колеса. Но люди всё равно обрадовались. Была крыша. Были стены. Не нужно было идти. После целого дня этого казалось достаточно. Мы вошли одними из последних. Свободного места почти не осталось. Люди сидели вдоль стен, лежали вплотную друг к другу, устраивались прямо у ворот. Кто-то уже спал, не снимая мокрой одежды. Тётя Зина огляделась.

Ночью сырость поднялась от пола и будто поселилась под одеждой. Солома под нами была тёплой лишь первые минуты, потом холод пробрался к спине, к плечам, к затылку. В темноте сарай казался огромным: стоило закрыть глаза, и отдельные кашли, вздохи, шорохи превращались в голоса людей, которых не видно. Я несколько раз проваливалась в короткий сон и каждый раз видела одну и ту же дорогу без конца. Во сне я шла одна, а когда оборачивалась, за мной никого не было. Просыпаясь, первым делом нащупывала рядом Лиду.

— Туда.

Возле кормушки оставалась узкая полоска пола. Мы протиснулись.

— Лида, сюда.

Она даже не ответила. Просто опустилась на солому. Миша сел рядом. Я посмотрела на него.

— Ты чего такой?

— Какой?

— Белый.

— Я всегда такой.

— Нет.

Он отвернулся. Я потрогала его лоб. Горячий.

— Тётя Зина.

Она подошла.

— Что?

— Посмотрите.

Положила ладонь Мише на лоб. Потом на шею.

— Температура.

— Сильная?

— Не знаю.

Миша сразу сказал:

— У меня ничего нет.

— Конечно, — ответила тётя Зина.

— Правда.

— Ложись.

— Я не хочу.

— Тем более ложись.

— Завтра пройдёт.

Тётя Зина усмехнулась.

— Значит, завтра и встанешь.

Миша лёг. Я сняла с себя куртку и накрыла его. Он сразу попытался вернуть.

— Не надо.

— Молчи.

— Тебе холодно будет.

— Я рядом с Лидой.

— Всё равно.

— Миша.

Он замолчал. Лида уже свернулась клубком у стены. Я легла между ними. Через несколько минут поняла, что не могу согреться. Одежда была влажной после дождя. Тело дрожало само. Я подтянула колени к груди. Тётя Зина устроилась с другой стороны от Миши.

— Спи, — сказала она.

— Не хочется.

— Хочется.

— Холодно.

— Всем холодно.

Я вздохнула.

— Опять.

— Что опять?

— «Всем».

Она улыбнулась в темноте.

— Скоро сама так говорить будешь.

— Уже говорю.

— Вот видишь.

Некоторое время мы молчали. Сарай наполнялся звуками. Кашель. Стоны. Шёпот. Плач ребёнка. Кто-то звал по имени женщину. Кто-то просил воды. Вода была. Но мало. На дворе стояла бочка, и к ней выпускали по несколько человек. Когда подошла наша очередь, я взяла жестяную кружку.

— Я тоже пойду, — сказала Лида.

— Нет.

— Почему?

— Сиди здесь.

— Я не хочу одна.

— Ты не одна. Миша здесь.

Она посмотрела на него. Миша лежал с закрытыми глазами.

— Он болеет.

— Тётя Зина тоже здесь.

Лида всё равно вцепилась мне в рукав.

— Я быстро.

— Нет.

— Аня.

Я услышала в её голосе страх. Не каприз. И сразу поняла. Она боялась, что я уйду. Так же, как ушла её мать. Я присела рядом.

— Я за водой.

— Ты вернёшься?

— Конечно.

— Сразу?

— Сразу.

— Правда?

Я почувствовала, как внутри снова поднимается раздражение. Хотелось сказать: «Ну сколько можно спрашивать?» Но я сдержалась.

— Правда.

Она отпустила рукав. Я вышла. На дворе было темно. Несколько фонарей давали жёлтый свет. Охранники стояли возле ворот. Раньше они ходили вдоль людей медленно. Уверенно. Теперь было иначе. Они всё время оглядывались. Один смотрел на дорогу. Другой разговаривал с кем-то быстро и сердито. Третий курил и бросал взгляды в небо. Я заметила это. Не сразу поняла почему. Потом услышала. Гул. Далёкий. Не самолёты. Артиллерия. Он приходил издалека, почти как гром. Но гром не повторяется через одинаковые промежутки. Здесь повторялся. Раз. Пауза. Ещё раз. Я стояла возле бочки и слушала. Женщина впереди тоже подняла голову.

— Слышишь?

— Слышу.

— Близко.

Она сказала это шёпотом. Охранник резко крикнул:

— Nicht reden! (Не разговаривать!)

Мы замолчали. Но уже было поздно. Слово пошло по людям. Близко. Близко. Близко. В сарай я вернулась с кружкой воды. Лида сразу поднялась.

— Ты пришла.

— А куда я денусь?

Она ничего не ответила. Я дала попить Мише. Он открыл глаза.

— Не хочу.

— Пей.

— Вода тёплая.

— Другой нет.

Он сделал несколько глотков. Потом сказал:

— Слышно?

— Что?

— Стреляют.

— Слышно.

— Русские?

— Наверное.

— Значит, скоро.

Я не ответила. Слово «скоро» уже слишком много раз обманывало нас. У стены несколько мужчин тихо разговаривали. Они говорили почти беззвучно. Я слышала отдельные слова.

— …вчера…

— …дорога…

— …танки…

— …не удержат…

— …надо ждать…

Один из них заметил, что я смотрю. Замолчал.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Тогда ложись.

Я отвернулась. Но слушала дальше.

— Охрана нервная, — сказал кто-то.

— Видно.

— Боятся.

— И правильно.

— Тише.

Это было новым. Раньше я никогда не думала, что охранники могут бояться. Они кричали. Приказывали. Носили оружие. Решали, кто идёт, кто остаётся, кто получает воду. Мне казалось, что страх бывает только у нас. А теперь оказалось, что они тоже вслушиваются в далёкие выстрелы. Тоже смотрят на дорогу. Тоже не знают, что будет завтра. Почему-то это открытие изменило всё. Не сразу. Не сильно. Но изменило. Если они боятся, значит, что-то может случиться. Значит, они не вечные. Снаружи снова грохнуло. На этот раз ближе. Люди в сарае замолчали. Даже ребёнок перестал плакать. Все слушали. Потом кто-то перекрестился.

— Господи…

Грохот повторился. Миша открыл глаза.

— Аня.

— Что?

— Если русские придут, нас отпустят?

Я долго молчала.

— Наверное.

— А если не отпустят?

— Отпустят.

— Откуда знаешь?

Я посмотрела на него.

— Просто знаю.

Это была очередная ложь. Но в ту ночь мне хотелось верить в неё самой. Лида села.

— А домой сразу?

— Не сразу.

— Почему?

— Потому что далеко.

— Мы на поезде?

— Может быть.

— А если мама там?

Я почувствовала знакомую боль.

— Может быть.

— Тогда я первая выйду.

— Куда?

— К ней.

Я отвернулась. Иногда страшнее всего было не говорить о смерти. А говорить о будущем. Потому что будущее требовало надежды. А надежда тоже отнимала силы. Через некоторое время в сарае стало тихо. Люди уснули. Я не могла. Миша горел. Я то и дело трогала его лоб. Тётя Зина сказала:

— Не трогай каждые пять минут.

— А если хуже?

— Если хуже, узнаем.

— Как?

— Узнаем.

— Нечем лечить.

Она посмотрела на меня.

— Нечем.

— Тогда что делать?

— Ждать.

— Я не люблю ждать.

— Никто не любит.

— А вдруг утром он не встанет?

Тётя Зина замолчала. Я сразу поняла, что сказала лишнее.

— Встанет, — ответила она.

— Вы не знаете.

— Не знаю.

— Тогда зачем говорите?

Она посмотрела на меня устало.

— Потому что иногда человек должен слышать не то, что известно.

Я вспомнила Лиду. Её маму. Своё «догонит». Теперь стало понятнее. Мы все врали друг другу. Но не всегда из трусости. Иногда ложь была единственным, что можно было дать. Я взяла Мишу за руку. Она была горячая. Лида спала. Во сне она шевелила губами. Я наклонилась.

— Что?

Она не проснулась.

— Мама…

Потом ещё что-то. Не разобрать. Я закрыла глаза. Не знаю, сколько прошло времени. Проснулась от крика. Один мужчина стоял возле ворот.

— Врача!

Никто не отвечал.

— Есть врач?

С другого конца сарая кто-то сказал:

— Медсестра есть.

Женщина поднялась. Прошла между лежащими. Я тоже села. Возле стены лежал старик. Тот самый, который весь вечер кашлял. Женщина наклонилась к нему. Долго слушала. Потом выпрямилась.

— Всё.

Никто не спросил, что значит «всё». Мужчина рядом закрыл лицо руками. Кто-то сказал:

— Не шумите.

Мне стало страшно. Я снова посмотрела на Мишу. Потрогала его лоб. Он открыл глаза.

— Опять?

— Что?

— Трогаешь.

— Спи.

— Я не умру.

Я замерла.

— С чего ты взял?

— Я слышал.

— Что?

— Про того дедушку.

— Не говори глупости.

— Я не умру.

Он сказал это упрямо.

— Конечно нет.

— Потому что я ещё дома не был.

— Вот именно.

— И у меня там сестра.

Я впервые слышала.

— Какая?

— Маленькая.

— Сколько лет?

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— Она родилась, когда меня забрали.

Он сказал это так спокойно, что я сначала не поняла.

— Ты её не видел?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Как зовут?

— Катя.

— Откуда знаешь?

— Мама говорила.

Он закрыл глаза.

— Я должен её увидеть.

Я сжала его руку.

— Увидишь.

— Правда?

— Правда.

В ту ночь мы особенно часто говорили это слово. Правда. Хотя почти ничего не знали. Под утро в сарай вошли двое охранников. Разбудили всех.

— Aufstehen! (Встать!)

Люди застонали. Кто-то не мог подняться. Кто-то сразу начал искать обувь. Кто-то тормошил соседа. Тётя Зина поднялась первой.

— Аня.

Я встала. Ноги не слушались. Лида открыла глаза.

— Уже?

— Уже.

Миша попытался сесть. Не смог. Я помогла.

— Я сам.

— Конечно.

Он встал. Пошатнулся.

— Видишь? — сказал.

— Что?

— Встал.

Я улыбнулась.

— Вижу.

На улице было ещё темно. Но восток немного светлел. Охранники торопили сильнее обычного. Они сами собирались быстро. Кричали друг на друга. Один затягивал ремень на ходу. Другой проверял магазин автомата. Третий оглядывал не людей. Дорогу. Я заметила. Тётя Зина тоже.

— Они спешат, — сказала я.

— Да.

— Почему?

— Потому что фронт ближе.

Мы вышли за ворота. Колонна построилась плохо. Раньше за это кричали долго. Сегодня почти не заметили. Люди шептались.

— Что-то случилось.

— Ночью машины шли.

— Их части отступают.

— Тише.

— Они боятся окружения.

Я мало понимала эти слова. Но понимала главное. Что-то менялось. Миша стоял рядом, держась за моё плечо. Лида — за руку.

— Ты сможешь? — спросила я Мишу.

— Смогу.

— Если станет плохо, скажи.

— Скажу.

Я знала, что не скажет. Колонна двинулась. Через несколько минут мы снова услышали артиллерию. Теперь отчётливо. Кто-то впереди прошептал:

— Наши.

Не знаю, откуда он знал. Может быть, не знал вовсе. Но слово подхватили.

— Наши.

— Наши близко.

— Слышишь?

Лида подняла голову.

— Аня.

— Что?

— Это за нами?

Я посмотрела на серое утро впереди. На людей. На охранников. На грязную дорогу. И ответила:

— Да.

В этот раз я очень хотела, чтобы моя ложь оказалась правдой. Мы шли дальше. Но теперь впервые за все дни дорога казалась не бесконечной. Где-то за спиной гремели орудия. Впереди неизвестно что ждало. А рядом со мной шли двое детей. Лида держала меня за руку. Миша считал шаги, иногда сбиваясь из-за температуры. Я слушала его счёт. И ещё один звук. Далёкий грохот. Он приближался. Вместе с ним приближалось что-то, чего мы ждали и одновременно боялись. Тогда я ещё не знала, что свобода тоже может прийти с таким шумом, что ребёнок сначала примет её за новую опасность.

Глава 6. Миша

Миша заболел по-настоящему на следующий день. До этого он ещё спорил, считал шаги, сердился, когда ему помогали. Теперь шёл молча. Это было хуже. Я всё время посматривала на него. Лицо у него стало белым, губы сухими. Иногда он закрывал глаза прямо на ходу, будто хотел поспать несколько секунд, не останавливаясь.

Болезнь меняла Мишу быстрее, чем дорога. Светлые волосы прилипли ко лбу, губы побледнели, и даже его привычный счёт иногда обрывался на середине числа. Я вслушивалась в паузы между его словами и боялась их больше, чем жалоб. Пока он спорил, сердился или упрямился, в нём оставался прежний Миша. Когда он закрывал глаза и переставал отвечать, мне мерещилось, что дорога уже начинает отнимать его у нас, и от этой мысли хотелось тормошить его без всякой причины — только чтобы услышать голос.

— Миша.

Он открыл глаза.

— Что?

— Не спи.

— Я не сплю.

— Спишь.

— Просто глаза болят.

— От чего?

— От света.

Света почти не было. Небо оставалось серым, низким, затянутым облаками. Я промолчала. Через некоторое время он снова начал считать. Но теперь тихо.

— Один… два… три…

Дошёл до двенадцати. Замолчал.

— Дальше, — сказала я.

— Не хочу.

— Тогда я буду.

— Не надо.

— Один. Два. Три.

Он посмотрел на меня сердито.

— Я сам.

— Тогда считай.

— Четыре. Пять. Шесть…

Мы шли рядом. Лида держалась с другой стороны. Так получалось, что я была между ними. Мне это нравилось. Казалось, если я посередине, то смогу удержать обоих. Хотя на самом деле я едва удерживала себя. К полудню Миша начал спотыкаться чаще. Один раз упал на колено. Поднялся быстро, пока охранник не увидел.

— Всё хорошо, — сказал он.

Никто его не спрашивал. Через несколько шагов снова споткнулся. Я взяла его под руку. Он выдернул локоть.

— Не надо.

— Почему?

— Сам.

— Я вижу.

— Что видишь?

— Что сам.

— Тогда не держи.

Он злился не на меня. Это было понятно. Просто ему было страшно. Когда человек не может заставить тело делать то, что хочет, злость появляется раньше страха. Миша шёл, стиснув зубы. Я не трогала его. Через некоторое время он сам взял меня за рукав. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы я не заметила. Я заметила. Но ничего не сказала. После полудня колонна остановилась возле старой дороги. Не привал. Что-то происходило впереди. Охранники переговаривались. Несколько машин проехали навстречу нам. В кузовах сидели солдаты. Они выглядели усталыми. Грязными. Некоторые спали, прислонившись друг к другу. Я смотрела на них и удивлялась. Немецкие солдаты раньше казались мне одинаковыми. Чистая форма. Ремни. Оружие. Приказ. Теперь они выглядели как обычные люди. Уставшие. Испуганные. Куда-то спешащие. Один солдат в кузове посмотрел на нашу колонну. Потом отвернулся. Миша тоже смотрел.

— Они проигрывают, — сказал он.

Я удивилась.

— Откуда знаешь?

— Видно.

— Что видно?

— Убегают.

— Может, не убегают.

— Убегают.

Он сказал это уверенно. Я впервые услышала в его голосе что-то похожее на радость.

— Значит, скоро всё.

— Не говори «скоро».

— Почему?

— Потому что все говорят.

— И что?

— И ничего.

Миша пожал плечами.

— Всё равно скоро.

Я хотела возразить. Но не стала. Пусть верит. Через несколько минут нам разрешили сесть у дороги. Миша сразу опустился на землю. Я присела рядом.

— Ложись.

— Не хочу.

— Ложись.

— Потом вставать тяжело.

Он был прав. Я уже заметила: иногда короткий отдых делал только хуже. Тело успевало понять, насколько устало. Пока идёшь, оно ещё слушается. Сядешь — и кажется, что подняться невозможно. Лида устроилась рядом. Она смотрела на Мишу.

— Ты болеешь?

— Нет.

— Болеешь.

— Нет.

— У тебя лицо больное.

— Какое ещё больное лицо?

— Такое.

— Сама ты такая.

— Аня сказала, что ты горячий.

Миша посмотрел на меня.

— Зачем сказала?

— Я ничего ей не говорила.

Лида нахмурилась.

— Говорила.

— Когда?

— Вчера.

— Значит, вчера.

Миша отвернулся.

— Всё равно не болею.

Тётя Зина подошла. Присела. Положила ладонь ему на лоб.

— Горячий.

— Все сговорились.

Она улыбнулась.

— Конечно.

— Я завтра здоровый буду.

— Хорошо.

— Совсем.

— Ещё лучше.

— И сам пойду.

— А кто тебя сейчас несёт?

Он не ответил. Мне показалось, что ему стало обидно. Тётя Зина это тоже поняла.

— Ты хорошо идёшь, Мишка.

— Я Миша.

— Хорошо, Михаил.

Он посмотрел на неё.

— Папа тоже так говорил.

— Как?

— Михаил.

Тётя Зина замолчала. Я спросила:

— А папа где?

Миша пожал плечами.

— На войне.

— Давно?

— Сначала войны.

— Письма были?

— Были.

— А потом?

Он снова пожал плечами.

— Потом нас забрали.

Это слово у всех означало разное. Забрали. Дом. Маму. Отца. Детство. Имя. Иногда всё сразу.

— А мама?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Нас вместе везли.

Я ждала.

— Потом разделили.

— Где?

— Не знаю.

— На станции?

— Может быть.

— А почему?

Миша нахмурился.

— Не помню.

Я поняла, что он помнит. Но говорить не хочет.

— Ладно.

Он посмотрел на меня.

— Я тогда маленький был.

— Ты и сейчас маленький.

— Нет.

— Семь лет.

— Восемь.

Я удивилась.

— Ты же говорил семь.

— Скоро восемь.

— Когда?

Он задумался.

— Весной.

— Какого числа?

— Не помню.

— Как можно не помнить день рождения?

Он разозлился.

— Я помнил.

— А теперь?

— Теперь не знаю, какой день.

Я замолчала. Это была правда. Мы не знали числа. Не знали дня недели. Иногда не были уверены даже в месяце. Весна приходила не по календарю. По запаху земли. По воде в канавах. По тому, что снег становился серым. По птицам. И по тому, что идти по дороге делалось грязнее.

— Тогда сам выберешь, — сказала Лида.

Миша посмотрел на неё.

— Что выберу?

— День рождения.

— Так нельзя.

— Почему?

— Потому что он один.

— Ну и что?

— Он настоящий.

Лида задумалась.

— Тогда когда домой придём.

Миша посмотрел на неё.

— Что?

— Когда домой придём, будет день рождения.

— У всех?

— У всех.

Он впервые за день улыбнулся.

— Глупая.

— Сам глупый.

Я тоже улыбнулась.

— Хорошо придумала.

Лида сразу выпрямилась.

— Видишь?

Миша ничего не ответил. Но видно было, что мысль ему понравилась. Когда снова погнали вперёд, он даже пошёл быстрее. Недолго. Через час ему стало хуже. Я почувствовала это раньше, чем увидела. Он снова взял меня за рукав. Сильнее. Потом сказал:

— Аня.

— Что?

— Голова кружится.

Я остановилась на секунду.

— Тётя Зина.

Она обернулась. Миша вдруг согнулся. Я успела подхватить его. Колонна двигалась вокруг.

— Встань, — сказала я.

Он попытался. Не смог. Тётя Зина подошла.

— Надо поднять.

Мы взяли его с двух сторон. Он почти не держался на ногах.

— Я сам, — прошептал.

— Конечно сам, — сказала тётя Зина. — Мы просто рядом.