Марш смерти

— Не ложись на проходе, — сказала я.

— Почему?

— Затопчут.

Он молча подвинулся. Я сняла деревянный башмак. Верёвка намокла и врезалась в тряпку. Когда я размотала её, увидела кровь. Немного. Просто содранная кожа. Но я испугалась. Тётя Зина заметила.

— Покажи.

— Ничего.

— Покажи.

Она осторожно сняла тряпку.

— Плохо?

— Нет.

— Я завтра смогу идти?

— Сможешь.

— Правда?

Она посмотрела на меня.

— Правда.

Я улыбнулась. И вдруг поняла, что теперь уже она лжёт мне так же, как я утром Лиде. Странно, но от этого стало легче. В сарае темнело. Люди устраивались на полу. Кто-то молился. Кто-то плакал. Кто-то спорил из-за места. Кто-то уже спал. У стены мужчина снимал ботинок с женщины. Нога распухла так сильно, что ботинок не сходил. Она кусала рукав, чтобы не кричать. Рядом старуха делила картофельную кожуру между двумя детьми. Я смотрела на всё это и думала только об одном: завтра снова идти. Мне казалось невозможным. Я не могла представить, как встану. Как надену башмак. Как сделаю первый шаг.

— Аня.

Лида лежала рядом.

— Что?

— Мы завтра домой пойдём?

Я закрыла глаза.

— Конечно.

— А далеко?

Я подумала. Потом сказала:

— Надо поспать.

— А утром?

— Утром посмотрим.

Она положила голову мне на плечо. Миша лежал с другой стороны.

— Я не сплю, — сказал он.

— Я тебя и не спрашивала.

— Я просто сказал.

Через минуту он уже спал. Я лежала между ними и слушала сарай. Кашель. Шёпот. Стон. Шорох соломы. Где-то снаружи ходил часовой. Его сапоги стучали по земле. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Каждый раз, когда шаги приближались, моё тело напрягалось само. Потом шаги удалялись. Я расслаблялась. Через несколько минут всё повторялось. Так мы и жили. Не событиями. Звуками. Шаги приближаются — страшно. Удаляются — можно дышать. Крик — вставай. Тишина — спи. Выстрел — не оглядывайся. Я долго не могла уснуть. Перед глазами стоял мужчина на дороге. Женщина тянула его за руку. «Вставай». Он отвечал: «Не могу». Потом старик на поле. Те же слова. Я вспомнила тётю Зину: «Не оглядывайся». Мне стало страшно. Не из-за выстрелов. Я вдруг подумала, что завтра тоже могу сказать: «Не могу». Что тогда? Кто-нибудь останется со мной? Лида? Миша? Тётя Зина? Или им тоже скажут идти? Я повернулась на бок. Лида во сне нашла мою руку и сжала два пальца. Её ладонь была маленькая и горячая. Я лежала так долго. А потом решила. Завтра я не скажу этих слов.

Какими бы тяжёлыми ни стали ноги. Как бы ни хотелось лечь прямо на дорогу. Я не скажу: «Не могу». Потому что теперь это были не просто слова. На той дороге они означали совсем другое. Я закрыла глаза. Перед тем как уснуть, услышала далёкий гул. Сначала подумала, что гром. Потом гул повторился. Сарай едва заметно дрогнул. Кто-то рядом прошептал:

— Фронт.

Другой голос ответил:

— Ближе.

Я не знала, радоваться этому или бояться. В двенадцать лет мне казалось, что если фронт приблизится достаточно близко, всё сразу закончится. Откроются двери. Исчезнет охрана. Кто-нибудь скажет: «Всё. Вы свободны». Мы пойдём домой. Я ещё не знала, что иногда между человеком и свободой остаётся всего несколько километров — и именно эти километры могут оказаться самыми длинными. Утром нас подняли затемно. Я надела башмак. Первый шаг оказался почти невыносимым. Второй — чуть легче. На третьем я уже не думала о ноге. Лида взяла меня за руку. Миша начал считать:

— Один. Два. Три…

Ворота сарая открылись. Перед нами снова лежала дорога. И я не оглянулась.

Глава 3. Лида

На третий день Лида перестала спрашивать про маму. Я заметила это не сразу. В дороге всё смешивалось: шаги, грязь, холод, лица, короткие остановки, чужие голоса, немецкие команды. Мы шли, когда приказывали идти, садились, когда разрешали, вставали, когда кричали. Иногда казалось, что если перестать думать, станет легче. Но именно поэтому я и заметила. Раньше Лида спрашивала часто. «А мама нас догонит?» «А мама знает, где мы?» «А мама тоже идёт?» Теперь молчала. Сначала я обрадовалась. Мне больше не нужно было придумывать ответы. Потом стало страшно. Я наклонилась к ней.

В деревнях особенно мучительно чувствовалась чужая обычная жизнь. За стёклами темнели занавески, у крылец лежали охапки дров, над крышами тянулся печной дым. Я смотрела на эти признаки быта почти с недоверием: кому-то утром ещё нужно было растопить печь, накормить ребёнка, убрать со стола. От этого становилось не легче, а тяжелее. Наш мир состоял из приказов и дороги, а всего в нескольких шагах за забором существовал другой — с чашками, кроватями, дверями, которые можно было закрывать изнутри.

— Лида.

Она подняла голову.

— Что?

— Ты про маму не спрашиваешь.

Девочка посмотрела на дорогу.

— А что спрашивать?

Я не знала.

— Ну… раньше спрашивала.

— Ты же сказала, что она догонит.

Она произнесла это спокойно. Как будто всё было решено. Мне захотелось остановиться. Сесть прямо в грязь. Закрыть лицо руками. Но мы шли. Я только крепче сжала её ладонь.

— Догонит, — сказала я.

Лида кивнула. И снова посмотрела вперёд. Иногда дети верят взрослым не потому, что взрослые говорят правду. А потому, что им больше некому верить. Тогда я ещё не понимала этого. Мне просто стало тяжело дышать. Впереди Миша считал шаги.

— Семьдесят три. Семьдесят четыре. Семьдесят пять…

Он сбился.

— Сначала, — сказала Лида.

— Сам знаю.

— Ты после семидесяти пяти сказал семьдесят семь.

— Не говорил.

— Говорил.

— Не мешай.

— Я не мешаю.

Миша повернулся к ней.

— Тогда сама считай.

— Не хочу.

— Вот и молчи.

Лида показала ему язык. Миша нахмурился, но через несколько шагов тоже улыбнулся. Это была первая почти обычная детская ссора, которую я услышала за много дней. Она была такой ненужной и такой прекрасной, что мне захотелось смеяться. Я не засмеялась. Но внутри вдруг стало чуть легче. Колонна шла через деревню. Дома стояли близко к дороге. Белые стены. Тёмные крыши. Сады без листьев. Заборы. У ворот иногда появлялись люди. Женщины. Старики. Дети. Они смотрели на нас. Некоторые быстро уходили обратно. Другие стояли молча. Я старалась не смотреть им в глаза. Мне казалось, что так легче. Возле одного дома стояла девочка примерно моего возраста. На ней было пальто. Настоящее. Чистое. С пуговицами. На голове — вязаная шапка. Она держала в руках кусок хлеба. Я увидела хлеб раньше, чем её лицо. Она смотрела на нашу колонну. Потом на меня. Потом на Лиду. На секунду я подумала, что она бросит хлеб через забор. Но девочка не бросила. Просто стояла. Может быть, боялась. Может быть, мать запретила. Может быть, не понимала, кто мы. Я прошла мимо.

Через несколько шагов Лида спросила:

— Она немецкая?

— Наверное.

— У неё хлеб был.

— Видела.

— Почему не дала?

Я пожала плечами.

— Не знаю.

Лида задумалась. Потом сказала:

— Если у меня будет хлеб, я дам.

Я посмотрела на неё.

— Кому?

— Ну… кому надо.

Я чуть не спросила: «А если самой будет мало?» Но промолчала. Некоторые вопросы детям лучше не задавать. Они отвечают слишком честно. За деревней дорога поднялась на холм. Идти стало тяжелее. Лида начала цепляться за мою руку.

— Подтянись немного, — сказала я.

— Не могу.

Я вздрогнула. Слова были те самые. Я сразу остановила взгляд на её лице.

— Что значит не можешь?

— Ноги болят.

— У всех болят.

Я сказала это точно так же, как тётя Зина. И тут же поняла. Наверное, взрослые не всегда говорят эти слова из равнодушия. Иногда они просто не знают других.

— Ещё немного, — добавила я. — До того дерева.

Впереди росла одинокая берёза.

— До него?

— До него.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Мы дошли.

— Всё, — сказала Лида. — Теперь сядем.

— Нельзя.

— Ты обещала.

— Я сказала «потом посмотрим».

— Мы посмотрели.

Я едва не рассмеялась.

— Тогда до камня.

— Какого?

— Вон того.

— Он далеко.

— Поэтому и дойдём.

— А потом сядем?

— Если разрешат.

Она вздохнула.

— Ты всё время так говоришь.

— Как?

— До дерева. До камня. До поворота.

— Помогает?

Лида подумала.

— Немного.

— Значит, правильно говорю.

Она ничего не ответила. Через минуту снова крепче взяла меня за руку. На привале мы сидели у дороги. Люди опустились прямо на землю. Кто-то снял обувь. Кто-то растирал ноги. Кто-то лежал с закрытыми глазами. Охрана ходила вдоль колонны. Тётя Зина достала из кармана несколько картофельных очисток.

— Откуда?

— Нашла вчера.

— Они грязные.

— Других нет.

Она протёрла их рукавом и дала нам. Я жевала медленно. Лида смотрела на меня.

— Аня.

— Что?

— Ты где жила?

Вопрос был неожиданным. Я даже перестала жевать.

— Дома.

— Это я знаю.

— Тогда что спрашиваешь?

— Какой дом?

Я задумалась. Дом. Слово казалось почти сказочным. Я попыталась вспомнить. Не лагерь. Не барак. Не сарай. Настоящий дом.

— Небольшой.

— Деревянный?

— Да.

— С крыльцом?

— С крыльцом.

— А сад был?

— Был.

— Большой?

— Нет. Но яблоня была.

— Яблоки красные?

— Не всегда. Больше зелёные.

Лида слушала внимательно.

— А у нас были красные.

— Правда?

— Мама варила из них что-то.

— Варенье?

— Наверное.

— Ты не помнишь?

Она нахмурилась.

— Помню.

Но было видно, что не помнит. И вдруг я поняла, что Лида очень маленькая. Для неё дом — это уже не место. Это несколько картинок. Красные яблоки. Мамина юбка. Кружка. Кровать. Чем дольше длилась война, тем меньше в её памяти оставалось настоящей жизни. Мне захотелось помочь ей вспомнить.

— А комната какая была?

— Светлая.

— Окно одно или два?

Она задумалась.

— Два.

— Шторы были?

— Были.

— Какие?

Она посмотрела на меня с подозрением.

— Ты зачем спрашиваешь?

— Просто.

— Чтобы я не забыла?

Я не ожидала такого ответа.

— Да.

Она кивнула.

— Тогда спрашивай.

И я стала спрашивать. Какого цвета была чашка. Где стоял стол. Кто спал возле окна. Была ли кошка. Как звали соседку. Во что Лида играла. Некоторые ответы она давала сразу. Над другими думала долго. Иногда путалась. Иногда говорила:

— Не помню.

И тогда я не настаивала. Тётя Зина слушала нас, отвернувшись. Но однажды я увидела, что она вытирает глаза.

— Вы чего? — спросила я.

— Пыль.

Пыли не было. Мы обе это знали. Когда снова велели вставать, Лида сказала:

— Теперь я про тебя буду спрашивать.

— Зачем?

— Чтобы ты тоже не забыла.

— Я не забуду.

— Откуда знаешь?

Я хотела сказать: «Потому что я старше». Но уже знала, что возраст ничего не гарантирует.

— Хорошо, — сказала я. — Спрашивай.

И она спрашивала весь следующий час. Как звали мою учительницу. Какие у меня были ботинки. Умела ли я кататься на велосипеде. Был ли у нас самовар. Как звали мою маму. На последнем вопросе я замолчала.

— Ну?

— Мария.

— А папу?

— Николай.

— Они тебя как называли?

Я не ответила сразу. В груди что-то сжалось. Я давно не слышала домашнего имени.

— Нюра.

Лида улыбнулась.

— Нюра?

— Только дома.

— А я тебя буду так называть.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты не дома.

Она обиделась.

— Я же хочу.

— Не надо.

— Почему?

Я сама не понимала. Наверное, мне казалось, что если кто-то здесь назовёт меня так, то дом станет слишком близко. А значит, будет ещё больнее.

— Просто не надо.

Лида замолчала. Потом тихо сказала:

— Хорошо, Аня.

Мне сразу стало стыдно. Но попросить её снова назвать меня Нюрой я не смогла. После полудня стало холоднее. Поднялся ветер. Люди наклоняли головы. Ткань хлопала. Грязь на дороге подсохла и превратилась в жёсткие колеи. Лида начала хромать. Я заметила.

— Что с ногой?

— Ничего.

— Покажи.

— Не надо.

— Почему?

— Ты будешь ругаться.

— За что?

— Я камешек не вытащила.

Оказалось, в её башмак попал маленький острый камень. Она шла с ним, наверное, несколько часов.

— Почему не сказала?

— Мы же не могли остановиться.

Я присела возле неё прямо на ходу, насколько это было возможно, и быстро помогла вытряхнуть камень. На пятке была кровь. Совсем немного. Но кожа содрана.

— Лида.

— Что?

— Если больно, говори.

— Ты сама говорила, что у всех болит.

Я замолчала. Вот как дети запоминают слова. Не то, что ты хотел сказать. А именно то, что сказал.

— Я неправильно сказала.

Она посмотрела удивлённо.

— Взрослые тоже неправильно говорят?

— Конечно.

— Часто?

Я подумала.

— Очень.

Лида усмехнулась.

— Тогда хорошо.

— Что хорошего?

— Я думала, только дети.

Мы снова пошли. Через некоторое время я почувствовала, что она почти висит на моей руке.

— Лида.

— Я иду.

— Ты спишь?

— Нет.

— Глаза открой.

Она открыла. На лице была такая усталость, какой я прежде у детей не видела. В тот момент я впервые по-настоящему испугалась за неё. Не просто потому, что она маленькая. А потому, что вдруг поняла: если с ней что-то случится, я ничего не смогу сделать. Не будет врача. Не будет лекарства. Не будет кровати. Не будет мамы. Будет только дорога. И я. Я позвала тётю Зину. Она посмотрела на Лиду. Потрогала лоб.

— Горячая.

— Что делать?

— Идти.

— Она заболела.

— Вижу.

— Надо остановиться.

Тётя Зина посмотрела на меня.

— Где?

Я оглянулась. Поля. Дорога. Колонна. Охрана.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

— Но так нельзя.

— Можно.

— Как?

Она долго молчала. Потом сказала:

— Здесь много чего нельзя. А всё равно приходится.

Эти слова разозлили меня.

— Значит, пусть идёт, пока не упадёт?

Тётя Зина резко схватила меня за плечо.

— Тише.

— Я не буду тише.

— Будешь.

— Почему?

— Потому что крик ей не поможет.

Я посмотрела на Лиду. Она стояла рядом и слушала нас. Мне стало стыдно. Я наклонилась к ней.

— Иди сюда.

— Зачем?

— Полезай.

— Куда?

— На спину.

— Ты не сможешь.

— Смогу.

Она была лёгкая. Слишком лёгкая. Я присела, она обхватила меня руками за шею. Сначала я даже удивилась. Казалось, нести её будет легко. Но через сотню шагов плечи начали гореть. Через двести стало трудно дышать. Через триста я поняла, что ошиблась. Миша шёл рядом.

— Давай я.

— Ты маленький.

Он нахмурился.

— Я не маленький.

— Меньше меня.

— И что?

— Ничего.

— Тогда давай.

Мы остановились на несколько секунд и поменялись. Лида пересела к нему. Миша сделал десять шагов. Потом ещё десять. На двадцатом его начало качать.

— Давай обратно, — сказала я.

— Я могу.

— Вижу.

— Я могу!

— Конечно можешь. Просто теперь моя очередь.

Он отдал мне Лиду. Через некоторое время тётя Зина помогла. Потом другая женщина. Так Лиду несли по очереди. Человек десять. Никто не говорил, что это их дело. Никто не спрашивал, кто она. Просто тот, у кого ещё были силы, брал ребёнка. К вечеру температура немного спала. Лида снова пошла сама. Она почти не говорила. Я держала её за руку. На ночлег нас загнали в старый амбар. Люди легли на полу. Я устроила Лиду возле стены. Накрыла своей курткой.

— А ты?

— Мне не холодно.

— Врёшь.

Я усмехнулась.

— Немного.

Она подвинулась.

— Ложись сюда.

Мы легли рядом. Миша устроился с другой стороны. Некоторое время было тихо. Потом Лида прошептала:

— Аня.

— Что?

— Если мама не догонит…

Я замерла. Вот он. Вопрос, которого я боялась.

— Догонит.

— А если нет?

— Лида…

— Тогда ты меня не бросишь?

Я долго молчала. Мне было двенадцать. Я не знала, где окажусь завтра. Не знала, проживу ли ещё неделю. Не знала даже, смогу ли утром снова надеть свой деревянный башмак. Но ребёнок рядом ждал ответа. Я повернулась к ней.

— Не брошу.

— Никогда?

Я хотела сказать, что нельзя обещать «никогда». Так говорили взрослые. Но в темноте её лицо было едва видно. Она ждала. И я сказала:

— Никогда.

Лида вздохнула. Потом прижалась ко мне и через несколько минут уснула. Я лежала, глядя в темноту. Мне было страшно. Не из-за охранников. Не из-за дороги. Не из-за выстрелов. Впервые я испугалась собственного обещания. Потому что теперь у меня было то, что я могла потерять. До Лиды я шла ради себя. Теперь я должна была идти ещё и ради неё. И это оказалось тяжелее любого узла. Но именно это, наверное, и не дало мне однажды лечь на дорогу.

Глава 4. Хлеб

Утром нам дали хлеб. Не всем. И не сразу. Сначала по амбару прошёл слух, что на дворе стоит телега. Потом кто-то сказал, что привезли картошку. Другие утверждали, что это корм для лошадей. Кто-то уже успел увидеть мешки. Мы лежали на соломе и слушали. Лида спала, уткнувшись лицом мне в плечо. Миша сидел возле стены и пытался снять с рукава засохшую грязь.

Запах хлеба в то утро оказался сильнее всех остальных запахов амбара. Он пробивался сквозь сырость, навоз, мокрую солому и человеческое дыхание. Люди ещё не видели раздачи, но уже поднимали головы, и на несколько минут в измученных лицах появилось одинаковое выражение — напряжённая, почти болезненная надежда. Голод меняет зрение и слух: ты замечаешь не людей, а их руки, карманы, миски; не разговор, а слово «хлеб». Мне было страшно от того, насколько быстро всё остальное становилось неважным.

— Хлеб, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— Пахнет.

Я принюхалась. Ничего. В амбаре пахло сырой соломой, людьми, мокрой одеждой, навозом и холодом.

— Тебе кажется.

— Не кажется.

— Ты что, хлеб по запаху узнаёшь?

Он посмотрел на меня серьёзно.

— Конечно.

Я хотела рассмеяться, но не стала. Через несколько минут дверь открылась. Снаружи было ещё темно. Охранник что-то крикнул. Люди начали подниматься.

— Что он говорит? — спросила я.

Тётя Зина прислушалась.

— По одному.

— Куда?

— Наверное, выдавать что-то будут.

Все сразу оживились. Даже те, кто ещё минуту назад едва мог пошевелиться. Голод поднимал быстрее любого приказа. Лида проснулась.

— Куда все?

— Сейчас узнаем.

— Мы пойдём?

— Конечно.

Она села и посмотрела на мою куртку.

— Ты ночью не укрывалась.

— Укрывалась.

— Нет.

— Спала и не видела.

— Видела.

Я отвернулась.

— Вставай.

Она ничего не сказала. Но когда я помогала ей надевать обувь, Лида вдруг сняла с головы тонкий платок и протянула мне.

— Что это?

— Возьми.

— Зачем?

— Тебе холодно.

— А тебе?

— Я маленькая. Маленьким меньше холодно.

Я посмотрела на неё. Кто ей такое сказал? Наверное, сама придумала. Я вернула платок.

— Надевай.

— А ты?

— У меня волосы.

Она потрогала свои.

— У меня тоже.

— У тебя меньше.

Лида нахмурилась, но платок надела. Мы вышли. На дворе действительно стояла телега. И на ней были мешки. Люди смотрели только туда. У стены поставили деревянный ящик. Рядом двое мужчин разрезали буханки длинным ножом. Я увидела хлеб. Настоящий. Тёмный. Плотный. С толстой коркой. Я почувствовала запах. Миша был прав. Я не знала, как могла не почувствовать его раньше. В тот момент весь двор перестал существовать. Остался только хлеб. Нож проходил через буханку. Крошки падали на доску. Мне хотелось смотреть на них бесконечно. Каждая крошка казалась чем-то невероятно ценным. Людей построили. Кто-то пытался считать, сколько дают на человека.

— Сто граммов.

— Нет, меньше.

— На двоих.

— Да что ты понимаешь?

— Я видела.

— Молчи.

Охранник закричал. Все замолчали. Очередь двигалась медленно. Тётя Зина стояла перед нами. Миша — сзади. Лида держала меня за рукав. Когда подошла наша очередь, мужчина за ящиком посмотрел на нас. Спросил что-то по-немецки. Я не поняла. Тётя Зина ответила. Он показал на Лиду. Потом на меня. Снова что-то сказал.

— Что? — спросила я.

— Детям отдельно.

— Значит, ей тоже дадут?

— Должны.

Мне выдали кусок. Небольшой. Он лёг в ладонь тяжело. Я сразу сжала пальцы. Лиде дали ещё меньше. Она уставилась на хлеб так, будто ей подарили игрушку. Миша получил свой кусок.

— Не ешь сразу, — сказала я.

Он уже поднёс хлеб ко рту.

— Почему?

— Потом останется.

— Потом отберут.

Я замолчала. Он был прав. Я не знала, что лучше. Съесть сразу и хотя бы несколько минут не чувствовать голода. Или сохранить и весь день бояться потерять. Тётя Зина сказала:

— Половину сейчас. Половину спрячьте.

— Куда?

— Куда хочешь.

— У меня карман дырявый.

Она взяла мой кусок. Разломила. Одну половину вернула. Вторую завернула в тряпицу и сунула под подкладку куртки.

— Не потеряешь.

— А если обыщут?

— Тогда потеряешь.

Мне не понравился её ответ.

— Можно было сказать, что не обыщут.

— Можно.

— Почему не сказали?

Тётя Зина посмотрела на меня.

— Потому что ты уже не маленькая.

Я хотела сказать, что вчера она говорила другое. Что вчера взрослые лгали детям, потому что детям нужны хорошие ответы. Но почему-то промолчала. Лида начала есть. Маленькими кусочками. Очень аккуратно. Она откусывала и долго держала хлеб во рту. Я смотрела на неё.

— Вкусно?

Она кивнула.

— Очень.

Мне тоже было вкусно. Но хлеб почти не утолял голод. Наоборот. После первых двух кусочков хотелось есть ещё сильнее. Живот словно проснулся и вспомнил, что он существует. Я заставила себя остановиться. Половину нужно сохранить. Мы снова вышли на дорогу. В этот день шли медленнее. Колонна растянулась. Кто-то хромал. Кого-то поддерживали под руки. Некоторых почти несли. Я всё время чувствовала хлеб под подкладкой. Это было странное ощущение. Я знала, что он там. И от этого хотелось есть ещё сильнее. Каждые несколько минут я проверяла рукой. На месте ли. Да. Шла дальше. Через час снова проверяла. Да. Мне начало казаться, что все вокруг знают про мой хлеб. Что смотрят на карман. Что угадывают, где он спрятан. Я понимала, что это глупо. Но ничего не могла с собой поделать. Голод делает человека подозрительным. Сначала к другим. Потом к самому себе. На привале Лида сказала:

— Я съела весь.

— Весь?

— Да.

— Я же говорила оставить.

— Я хотела.

— И?

Она опустила глаза.

— Потом ещё один кусочек.

— Лида.

— Я правда хотела оставить.

— А теперь?

— Теперь нет.

Мне хотелось рассердиться. Но я посмотрела на неё. Пять лет. Может быть, шесть. Как можно требовать от ребёнка не есть хлеб, когда хлеб у него в руке? Я села рядом.

— Ладно.

— Ты сердишься?

— Нет.

— Сердишься.

— Немного.

— Я тебе отдам потом.

— Что?

— Хлеб.

— Где возьмёшь?

Она пожала плечами.

— Потом.

Опять это слово. Я улыбнулась.

— Хорошо.

Миша сел напротив нас. Он свой кусок сохранил. Половина лежала у него за пазухой. Я увидела.

— Молодец.

Он ничего не ответил. Просто накрыл хлеб ладонью. Через несколько минут к нам подошёл мальчик. Я видела его раньше. Он был старше Миши. Лет десяти. Очень худой. Губы потрескались. Он смотрел не на нас. На хлеб.

— Дай кусок, — сказал он Мише.

Миша сразу спрятал руку.

— Нет.

— Маленький.

— Нет.

— Я два дня не ел.

Миша посмотрел на меня. Я ничего не сказала. Мальчик повторил:

— Дай.

— У меня самого мало.

— У тебя есть.

— Моё.

Мальчик сделал шаг ближе. Миша прижал хлеб к груди. Я встала.

— Отойди.

Он посмотрел на меня.

— Я только попросил.

— Он сказал нет.

— Я голодный.

— Все голодные.

Слова прозвучали жёстко. Я сразу услышала это. Мальчик тоже. Он посмотрел на меня так, что мне стало стыдно.

— Все, — повторил он.

Потом отвернулся и ушёл. Я села. Миша всё ещё держал хлеб.

— Он бы отобрал, — сказал он.

— Может быть.

— Я бы не отдал.

— Я вижу.

— Ты бы отдала?

Я не ответила. Лида смотрела на меня. И вдруг мне стало не по себе. Потому что я знала: они ждут правильного ответа. А правильного ответа не было. Если отдать хлеб — завтра сам можешь не встать. Если не отдать — рядом будет голодать другой. Я подумала о мальчике. О его губах. О том, как он сказал: «Все». Сунула руку под подкладку. Достала свой кусок. Разломила. Половину положила обратно. Другую сжала в ладони.