Марш смерти

Аксель Панцер

Марш смерти

АКСЕЛЬ ПАНЦЕР

МАРШ СМЕРТИ

Повесть

2026

Глава 1. Колонна

Когда нас вывели за ворота, ещё не рассвело. Я помню это лучше многих вещей, случившихся потом. Не лица охранников, не номера на бараках, даже не сам двор, по которому мы столько раз ходили на построение. Я помню небо. Оно было низкое, серое, зимнее, хотя снег уже начал темнеть и оседать возле стен. Казалось, что утро не хочет наступать. Нас подняли раньше обычного. Сначала послышались шаги по проходу, потом ударили в дверь.

Холод в бараке был особенный — не уличный, свежий, а застоявшийся, пропитанный сыростью досок, дыханием множества людей и запахом мокрой одежды. В предрассветной темноте невозможно было понять, где заканчивается ночь и начинается утро. От щелей в стенах тянуло ледяным воздухом, на верхних нарах кто-то тихо стонал во сне, а в проходе шуршали босые ноги. Даже до первого приказа в помещении уже жило ожидание беды: оно передавалось без слов, по тому, как люди торопливо нащупывали обувь и не задавали лишних вопросов.

— Aufstehen! (Вставайте!) Schnell! (Быстро!)

Мы давно научились просыпаться от первого звука немецкой речи. Не потому, что понимали каждое слово. Просто голос, которым отдавали приказ, понимало тело. Люди зашевелились на нарах. Кто-то кашлял. Кто-то шарил рукой по полу, разыскивая обувь. Женщина возле стены пыталась разбудить старуху и сначала говорила ей тихо:

— Вставайте. Слышите? Вставать надо.

Потом толкнула сильнее. Старуха открыла глаза, но долго не могла понять, где находится. Мне было двенадцать лет, и тогда мне казалось, что я уже почти взрослая. Теперь я знаю: в двенадцать лет человек ещё совсем ребёнок. Но там возраст измеряли иначе. Если ты мог сам завязать себе ботинки — ты был большим. Если мог донести кружку воды, не расплескав её, — на тебя уже можно было положиться. Если мог поделиться хлебом — становился почти взрослым. А если рядом оказывался кто-нибудь младше тебя, ты сразу становился старшим, хотел этого или нет. У меня была куртка, слишком большая в плечах и короткая в рукавах. Я получила её осенью после того, как прежняя хозяйка куртки исчезла из нашего барака. Никто не спросил, куда она делась. Такие вопросы здесь старались не задавать. Под курткой было платье, когда-то синее. Я помнила это потому, что мама любила синий цвет. Самого цвета уже почти не осталось. На ногах были деревянные башмаки и две пары тряпок вместо носков. В одном башмаке треснула подошва, поэтому я обмотала его верёвкой.

Я торопливо затянула узел и посмотрела на соседние нары. Маленькая девочка сидела там, прижимая к груди какую-то тряпичную куклу. Я видела её раньше, но имени не знала. Ей было лет пять, может быть, шесть. Возраст детей тогда тоже трудно было определить: все были худые, маленькие, с одинаково большими глазами. Рядом с ней лежала женщина.

— Мама, — шептала девочка. — Мама, вставай.

Женщина не отвечала. Девочка потянула её за рукав.

— Мама.

Я отвернулась. Я уже знала, что означает такая неподвижность. У двери снова закричали:

— Schnell! (Быстро!) Alles raus! (Все навыход!)

Люди двинулись к выходу. Девочка осталась сидеть. Я сделала несколько шагов вместе со всеми, потом остановилась. Передо мной шла тётя Зина, женщина из Смоленска. Она оглянулась.

— Аня, чего стала?

Я показала глазами назад. Тётя Зина посмотрела на девочку. На секунду её лицо изменилось. Потом она тихо сказала:

— Возьми её.

— А мама?

Тётя Зина ничего не ответила. Она только посмотрела на меня так, что спрашивать второй раз я не стала. Я вернулась.

— Как тебя зовут?

Девочка подняла голову.

— Лида.

— Вставай, Лида.

— А мама?

Самое трудное на войне — не голод. Не холод. Не страх. Самое трудное — отвечать ребёнку, когда ты знаешь правду, а сказать её не можешь. Мне было двенадцать лет, и я ещё сама хотела, чтобы кто-нибудь отвечал мне на такие вопросы. Я взяла Лиду за руку.

— Мама потом придёт.

Наверное, это была ложь. А может быть, надежда. В то время я плохо различала одно от другого. Мы вышли из барака. Во дворе уже стояли люди. Много людей. Мужчины, женщины, старики, дети. Некоторые держали узлы. У кого-то было одеяло, скрученное и перевязанное верёвкой. Кто-то нёс жестяную миску. Одна женщина прижимала к груди кастрюлю без крышки, словно это была самая дорогая вещь на свете. Никто не понимал, что происходит. Обычно нас строили отдельно. Теперь во дворе были почти все.

— Куда нас?

— Не знаю.

— Говорят, эвакуация.

— Какая эвакуация?

— Русские близко.

— Тише ты.

Слова передавались от одного человека к другому, менялись, обрастали догадками. Кто-то говорил, что нас переводят в другой лагерь. Кто-то — что повезут поездом. Кто-то утверждал, что фронт уже совсем рядом. Старик возле нас вдруг прошептал:

— Значит, конец.

Я не поняла, что он имел в виду. Конец лагеря? Конец войны? Или какой-то другой конец? Лида крепко держала меня за руку. Её пальцы были ледяными.

— Аня.

Я удивилась.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Та женщина сказала.

Наверное, она слышала тётю Зину.

— Ты мою маму знаешь?

Я покачала головой. Лида задумалась. Потом спросила:

— А мы далеко пойдём?

— Не знаю.

Это был самый честный ответ, который я могла ей дать. Перед воротами стояли охранники. Некоторые были в шинелях, другие в коротких куртках. У одного на плече висел автомат. Он нервно ходил вдоль строя, время от времени покрикивая, хотя никто особенно не шумел. Люди стояли молча. Молчание большого количества людей отличается от обычной тишины. Оно тяжёлое. Слышно дыхание, кашель, переступание ног, шорох одежды. Где-то плакал ребёнок.

— Мама, я есть хочу.

Никто ему не отвечал. Я тоже хотела есть. Вчера вечером нам дали жидкий суп, в котором плавало несколько кусочков брюквы. Хлеба почти не было. Но в кармане моей куртки лежала маленькая корка. Я берегла её с вечера. Мне хотелось достать её, откусить совсем немного, только размочить во рту сухость. Но рядом стояла Лида. Я сунула руку в карман и нащупала хлеб. Пальцы сжали корку. Потом я отпустила её. «Потом», — сказала я себе. Слово «потом» тогда помогало жить. Потом поем. Потом отдохну. Потом согреюсь. Потом вернусь домой. Потом найду маму. Потом всё будет как раньше. Никто из нас не знал, сколько этих «потом» никогда не случится. Ворота открылись. Большие створки медленно разошлись в стороны. За ними была дорога. Обыкновенная дорога. Я почему-то очень удивилась. Мне казалось, что за воротами должно быть что-то другое. Может быть, свобода. Может быть, город. Может быть, поезд. А там лежала грязная дорога, по краям которой ещё белел снег.

— Los! (Пошли!)

Передние ряды двинулись. Тётя Зина перекрестилась. Я заметила это.

— Вы что? — тихо спросила я.

— Ничего.

— Вы перекрестились.

Она посмотрела на меня.

— И ты перекрестись.

— Зачем?

Тётя Зина долго молчала.

— На дорогу.

Я перекрестилась. Не потому, что была особенно верующей. Просто в тот момент хотелось сделать хоть что-нибудь, что делали раньше дома. Мы пошли. Сначала колонна двигалась медленно. Люди возле ворот сбивались, охранники кричали, кто-то спотыкался. Когда подошла наша очередь, Лида остановилась.

— Иди, — сказала я.

Она смотрела на ворота.

— Я маму подожду.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Лида.

— Она проснётся и нас не найдёт.

Сзади напирали люди.

— Девочки, идите! — сказала какая-то женщина.

Я потянула Лиду. Она упёрлась.

— Нет.

Тогда я наклонилась к ней.

— Слушай меня. Сейчас мы пойдём вместе. А мама нас догонит.

— Правда?

Я посмотрела ей в глаза. И сказала:

— Правда.

Второй раз за это утро. Позже я много раз вспоминала эти слова. Мне казалось, что они должны были лежать на моей совести тяжёлым камнем. Но с годами я перестала считать их ложью. Иногда человеку необходимо сказать ребёнку, что мама догонит. Хотя бы для того, чтобы ребёнок сделал следующий шаг. Лида шагнула за ворота. Я пошла рядом. За нашей спиной остались бараки. Я оглянулась. Тётя Зина сразу толкнула меня в плечо.

— Не надо.

— Почему?

— Не оглядывайся.

Я всё равно посмотрела ещё раз. Двор, вышки, проволока, крыши бараков. Место, которое я ненавидела так сильно, что мечтала никогда больше его не увидеть, вдруг стало единственным знакомым местом в мире. За воротами начиналось неизвестное. Колонна вытянулась вдоль дороги. Я не могла увидеть её начала. Не видела и конца. Только людей. Спины. Шинели охраны. Узлы. Платки. Согнутые головы. Деревянные башмаки стучали по мёрзлой земле. Некоторые шли босиком, обмотав ноги тряпками. Поначалу никто не разговаривал. Все берегли силы. Через некоторое время маленький мальчик впереди спросил:

— Мам, далеко?

Его мать сказала:

— Нет.

Мы прошли ещё, наверное, километр. Мальчик снова спросил:

— Уже скоро?

— Скоро.

Я посмотрела на тётю Зину. Она заметила мой взгляд.

— Не смотри.

— Она же не знает.

— Конечно, не знает.

— Зачем тогда говорит?

Тётя Зина тяжело вздохнула.

— Потому что он ребёнок.

Я хотела сказать, что я тоже ребёнок. Но почему-то промолчала. Дорога шла между полями. Снег здесь лежал неровными серыми полосами. Из-под него торчала прошлогодняя трава. Вдали виднелись голые деревья и крыши какой-то деревни. Я смотрела туда и думала, что за этими окнами живут люди. У них, наверное, есть печки. Столы. Кровати. Чашки. Может быть, хлеб. Мне было странно думать о том, что где-то всё ещё существуют дома. После лагеря казалось, что весь мир состоит из бараков, проволоки и людей, которым говорят, когда вставать, когда идти и когда останавливаться. Через час Лида начала отставать.

— Ноги болят, — сказала она.

— У всех болят.

— Я больше не могу.

Я вспомнила эти слова. В лагере их нельзя было говорить. Не потому, что запрещали. Просто на них никто не знал ответа.

— Можешь, — сказала я.

— Не могу.

— Тогда держись за меня.

Она обхватила мою руку обеими руками. Так идти было неудобно. Но я ничего не сказала. Впереди кто-то упал. Колонна дёрнулась. Люди остановились на несколько секунд. Охранник закричал. Я не видела, что случилось. Потом люди снова пошли. На дороге осталось что-то тёмное. Я отвернулась.

— Что там? — спросила Лида.

— Ничего.

Третья ложь. К полудню мне начало казаться, что мы идём уже несколько дней. Время на дороге стало другим. Не было часов. Не было завтрака, обеда или ужина. Были только шаги. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Когда идти становилось совсем трудно, я выбирала какой-нибудь камень впереди и говорила себе: «Только до него». Доходила. Потом выбирала дерево. «Теперь до дерева». Потом — изгородь. Потом — поворот. Так дорога становилась меньше. Не вся сразу. По нескольку десятков шагов. Наверное, именно тогда я впервые научилась жить маленькими расстояниями. Не думать, что будет вечером. Не думать, что будет завтра. Дойти до дерева. Потом посмотрим. Лида вдруг сказала:

— Аня.

— Что?

— У тебя мама есть?

Я долго не отвечала.

— Есть.

Я не знала, где она. Не знала, жива ли. Но сказать «была» я не могла. Пока я говорила «есть», мама существовала где-то в мире.

— А папа?

— Есть.

— И у меня есть.

— Конечно.

— Они нас найдут?

Я посмотрела на дорогу.

— Найдут.

Лида кивнула. Ей этого было достаточно. Через некоторое время она спросила:

— А если мы далеко уйдём?

Я хотела ответить. Но не смогла. Потому что в тот момент сама впервые поняла: нас действительно куда-то уводят. Не переводят в соседний барак. Не ведут на работу. Не отправляют на станцию. Нас гнали по дороге. И никто не говорил куда. Впереди медленно двигалась бесконечная колонна. Сзади шагали ещё сотни людей. А вокруг лежала чужая земля, на которой уже чувствовалась весна. Где-то очень далеко грохнуло. Люди подняли головы. Через несколько секунд грохот повторился.

— Фронт, — сказал кто-то.

По колонне словно прошёл ток. Некоторые обернулись. Другие начали шептаться. Охранники закричали:

— Weiter! (Вперёд!) Weiter! (Вперёд!)

И мы пошли быстрее. Лида почти побежала рядом со мной.

— Что это?

— Не знаю.

Но я знала. Где-то там стреляли. Где-то там шла война. Она приближалась. И почему-то именно тогда я впервые испугалась не того, что война никогда не закончится. Я испугалась, что она закончится слишком поздно. Лида опять взяла меня за руку. Её маленькая ладонь помещалась у меня в пальцах целиком. Я сжала её сильнее. Тогда я ещё не знала, сколько дней мы будем идти. Не знала, сколько людей исчезнет из нашей колонны. Не знала, что однажды мы побежим с этой дороги под гул самолётов. Не знала про ферму. Про сарай. Про несколько суток тишины. И уж точно не могла представить, что однажды услышу за дверью русские слова — те самые слова, которых ждала столько времени, — и вместо того, чтобы выбежать навстречу, забьюсь в самый тёмный угол и зажму рукой рот маленькой девочке, чтобы она не ответила. В то утро я знала только одно. Нужно было идти. И я шла. Потому что за мою руку держалась Лида.

Глава 2. Не оглядываться

К вечеру я перестала чувствовать ноги. Сначала болели ступни. Потом пятки. Потом колени. А потом будто ничего не осталось ниже пояса — только тяжесть, которую нужно было переставлять с места на место. Шаг. Ещё шаг. Ещё один. Я всё время думала, что вот сейчас не смогу сделать следующий. Но делала. Именно так я впервые поняла странную вещь: человек может идти гораздо дольше, чем ему кажется. Не потому, что у него остаются силы. Иногда сил уже нет. Просто рядом идут другие. И если все идут, ты тоже идёшь. Лида держалась за мой рукав. К середине дня она почти перестала разговаривать. Это меня пугало. Когда маленькие дети жалуются, плачут или задают бесконечные вопросы, взрослые обычно раздражаются. Там всё было наоборот. Пока ребёнок говорил — значит, у него оставались силы. Хуже становилось, когда он замолкал.

К вечеру мир сузился до нескольких метров дороги перед глазами. Цвета исчезли: грязь, серый снег, бурые поля и такие же серые человеческие спины сливались в одну медленно движущуюся массу. Ветер тянул вдоль колонны запах сырой земли и дыма от далёких деревень. Иногда мне казалось, что дорога движется под нами сама, а мы только стараемся не упасть с неё. Страшнее всего было не знать, сколько ещё идти: час, ночь, неделю. Неизвестность утомляла почти так же, как боль в ногах.

— Лида.

Она подняла голову.

— Что?

— Ничего.

— Тогда зачем позвала?

— Просто так.

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Просто так не зовут.

Я даже улыбнулась. Наверное, впервые за весь день.

— Хорошо. Хотела спросить, как ноги.

— Болят.

— Значит, всё нормально.

— Почему?

— Потому что мои тоже болят.

Лида подумала.

— А если перестанут?

Я не знала, что ответить. Тётя Зина, шедшая рядом, услышала.

— Тогда скажешь сразу.

— Почему?

— Потому.

— А если совсем перестанут?

— Лида, — резко сказала я, — не говори глупости.

Она замолчала. Мне сразу стало стыдно. Я знала, что она не виновата. Просто я сама испугалась её вопроса. Через несколько минут я сказала:

— Ты молодец.

— За что?

— Идёшь хорошо.

— Я устала.

— Всё равно молодец.

Она опять некоторое время молчала, а потом спросила:

— А ты?

— Что я?

— Ты тоже молодец?

Я не успела ответить. Тётя Зина сказала:

— Она больше всех молодец.

Я посмотрела на неё.

— Не надо.

— Что не надо?

— Так говорить.

— Почему?

— Потому что я ничего такого не делаю.

Тётя Зина усмехнулась, но как-то устало.

— Вот когда вырастешь, поймёшь: иногда самое трудное — именно ничего особенного не делать. Просто идти. Просто не бросать того, кто рядом.

Тогда мне показалось, что она говорит какие-то взрослые непонятные слова. Потом я вспоминала их всю жизнь. К полудню дорога стала мягкой. Снег таял, грязь липла к деревянным башмакам. При каждом шаге казалось, что земля не хочет отпускать ногу. Люди начали чаще спотыкаться. Особенно старики. Особенно те, у кого вместо обуви были тряпки. Сначала, когда кто-нибудь падал, соседи помогали подняться. Потом стали помогать реже. Не потому, что люди сделались жестокими. У них просто не оставалось сил. Чтобы поднять другого, нужно остановиться. Чтобы остановиться, нужно выйти из ритма. А выйти из ритма становилось страшно. Впереди упал мужчина. Высокий, худой, в полосатой куртке. Он опустился сначала на колени, будто собирался завязать обувь. Потом лёг на бок. Женщина, шедшая рядом, схватила его под руку.

— Вставай.

Он не ответил.

— Вставай!

Колонна потекла вокруг них. Кто-то попытался помочь. Охранник подбежал и закричал. Я не поняла слов, но смысл был понятен без перевода. Женщина ещё раз дёрнула мужчину.

— Вставай, слышишь?

Он поднял голову. Я увидела его лицо. Оно было серым. Не бледным. Именно серым. Он посмотрел на женщину, потом куда-то за её плечо.

— Не могу.

Это были обычные слова. Самые простые. Но я запомнила их. Охранник снова закричал. Женщина плакала.

— Ещё чуть-чуть.

Мужчина покачал головой.

— Иди.

— Нет.

— Иди.

Люди продолжали проходить мимо. Кто-то смотрел. Большинство уже не смотрело. Тётя Зина положила мне ладонь на затылок и повернула голову вперёд.

— Не оглядывайся.

— Но он же там.

— Я знаю.

— Его надо поднять.

— Иди.

— Но…

— Аня.

Она сказала моё имя таким голосом, что я замолчала. Мы прошли ещё несколько шагов. Я всё-таки обернулась. Женщина уже шла. Одна. Мужчина остался на дороге. Возле него стоял охранник. Больше я ничего не увидела, потому что тётя Зина толкнула меня в плечо.

— Я сказала — не оглядывайся.

— Почему?

Она долго не отвечала.

— Потому что дорога назад тебя не пустит.

Я не поняла.

— Какая дорога?

— Эта.

— Но он живой.

— Был живой.

— Что значит «был»?

Тётя Зина посмотрела на меня. И ничего не сказала. Через несколько минут сзади послышался хлопок. Один. Короткий. Кто-то в колонне вздрогнул. Но никто не остановился. Лида прижалась ко мне.

— Что это?

Я ответила:

— Не знаю.

И сразу вспомнила, сколько раз за последние месяцы говорила эти слова. Не знаю. Не знаю. Не знаю. Взрослые когда-то казались мне людьми, которые знают ответы. Теперь вокруг были одни взрослые. И никто ничего не знал. Через какое-то время дорога повернула к лесу. Стало холоднее. Солнце мы почти не видели, но небо немного посветлело. Между голыми ветками лежал тусклый белый свет. Птиц не было. Или я их просто не слышала. В голове стучали шаги. Кто-то впереди начал считать. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Сначала я думала, что мне показалось. Потом поняла: считает мальчик. Ему было лет восемь или девять. Он шёл рядом с женщиной и повторял числа почти беззвучно. Раз. Два. Три. Четыре. Доходил до ста. Потом начинал заново. Я некоторое время слушала.

— Зачем ты считаешь? — спросила я.

Он посмотрел на меня. У него были очень светлые волосы, почти белые, и большой синяк возле виска.

— Шаги.

— Это я понимаю. Зачем?

Он пожал плечами.

— Так быстрее.

— Что быстрее?

— Идти.

— Как тебя зовут?

— Миша.

— Сколько тебе?

— Семь.

Я подумала, что он выглядит старше.

— Откуда ты?

Он назвал город, но я не расслышала.

— Где мама?

Миша посмотрел вперёд. Женщина рядом с ним не была его матерью. Я поняла это сразу.

— Не знаю.

Он сказал эти слова спокойно. Как будто речь шла о потерянной ложке. Я больше не спрашивала. Миша снова начал считать.

— Один. Два. Три…

Лида прислушалась. Через некоторое время стала считать вместе с ним.

— Четыре… пять… шесть…

Она путалась. После девяти говорила одиннадцать. Миша раздражался.

— После девяти десять.

— Я знаю.

— Не знаешь.

— Знаю.

— Тогда почему неправильно говоришь?

— Потому что устала.

— Все устали.

— Сам ты устал.

— Я не устал.

Через пару минут он споткнулся. Лида посмотрела на него с удовлетворением.

— Видишь.

— Что?

— Устал.

Миша ничего не ответил. Но потом пошёл ближе к нам. Так нас стало трое. Я, Лида и Миша. Не семья. Не друзья. Просто трое детей, которые шли рядом. Тогда этого было достаточно. Через несколько часов нам разрешили остановиться. Не отдохнуть. Именно остановиться. Это были разные вещи. Колонна свернула с дороги на поле. Люди опустились прямо на мокрую землю. Некоторые падали. Я тоже хотела сесть сразу, но тётя Зина схватила меня за локоть.

— Не садись на снег.

— Почему?

— Потом не встанешь.

— Я только чуть-чуть.

— Не садись.

— Ноги болят.

— У всех болят.

Мне стало обидно.

— Вы всё время это говорите.

— Что?

— Что у всех болят.

— Потому что так и есть.

— А мне что от этого?

Тётя Зина посмотрела на меня и вдруг улыбнулась.

— Ничего.

Я не ожидала такого ответа. Она расстелила на земле кусок мешковины.

— Теперь садись.

Мы сели. Лида сразу легла мне на колени.

— Не спи, — сказала я.

— Почему?

— Не знаю.

Тётя Зина сказала:

— Пусть десять минут.

— А потом?

— Потом разбудим.

Я сунула руку в карман. Там всё ещё лежала корка хлеба. Я забыла о ней. Теперь вспомнила. Достала. Она была маленькая. Наверное, граммов тридцать. Сухая, тёмная, с прилипшими крошками ткани от кармана. Я долго смотрела на неё. Тётя Зина заметила.

— Ешь.

Я разломила хлеб. Получилось три части. Одна большая. Две маленькие. Я отдала по кусочку Лиде и Мише. Миша сразу сунул хлеб в рот. Лида держала в ладони.

— Ешь.

— А ты?

— У меня есть.

Она посмотрела на мою руку. У меня оставался самый большой кусок. Тогда она начала есть. Медленно. Очень медленно. Я тоже откусила. Хлеб был сухой и кислый. Мне никогда потом не попадалось ничего вкуснее. Рядом сидела женщина. Она смотрела на нас. Не на меня. На хлеб. Я заметила её взгляд. Она сразу отвернулась. У неё на руках спал ребёнок. Совсем маленький. Года три. А может, меньше. Я посмотрела на свой кусок. Потом на ребёнка. Тётя Зина будто почувствовала, о чём я думаю.

— Не надо.

— Почему?

— Тебе самой идти.

— Но у него…

— Аня.

— Он маленький.

— Я вижу.

— Тогда почему?

Она сказала тихо:

— Потому что если ты отдашь всё сегодня, завтра кто-то будет делить хлеб уже с Лидой.

Я не поняла.

— Почему?

— Потому что тебя рядом не будет.

Эти слова меня испугали. Я сразу сунула хлеб в рот. Потом мне стало стыдно. Я увидела, что женщина с ребёнком всё ещё сидит рядом. Я отломила маленький кусочек. Совсем маленький. Протянула ей. Она посмотрела.

— Нет.

— Возьмите.

— Ешь сама.

— Ребёнку.

Она долго не брала. Потом взяла.

— Спасибо.

Это слово давно никто мне не говорил. Я почему-то отвернулась. Через несколько минут охранники начали поднимать людей. Стоны прошли по полю. Кто-то не мог разогнуть ноги. Кто-то плакал. Один старик сидел, обхватив колени.

— Вставайте, — сказала ему женщина.

Он покачал головой.

— Не могу.

Я сразу вспомнила мужчину на дороге. Те же слова. Женщина потянула его за руку.

— Давайте.

Старик попытался. Поднялся наполовину. Снова сел. Охранник крикнул. Люди вокруг задвигались быстрее. Я смотрела на старика. Тётя Зина снова сказала:

— Не оглядывайся.

На этот раз я послушалась. Мы вышли обратно на дорогу. Лида шла хуже. Миша всё ещё считал шаги. Дошёл до шестидесяти трёх, сбился и начал сначала. Я слышала:

— Один. Два. Три. Четыре…

И вдруг поняла, зачем он это делает. Если считать, думаешь не о дороге. Не о том, сколько осталось. Не о человеке, который сидит позади. Не о выстреле, который можешь услышать. Ты думаешь только о следующем числе. Я тоже начала считать. Не вслух. До ста. Потом снова. Когда я дошла до тридцати двух, сзади хлопнул выстрел. Я не оглянулась. Начала считать заново. Один. Два. Три. Вечером нас привели к большой ферме. Не той, где мы потом будем прятаться. Другой. Тогда я ещё не знала, сколько немецких дворов, сараев, амбаров и конюшен останется в моей памяти. Для хозяев это были хозяйственные постройки. Для нас — места, где можно было не идти. Нас загнали в длинный сарай. На полу лежала солома. Старая, влажная, пахнущая навозом. Люди бросились занимать места возле стен. Мы с тётей Зиной нашли угол. Лида сразу легла. Миша сел рядом.