Дура!

А потом узнала, что он женился. Что у него родился сын. Что всё это время — пока она сходила с ума — у него была другая жизнь. Нормальная. Настоящая. Без неё.

Алиса тогда слегла. Не в больницу — в себя. Две недели не выходила из дома. Не ела. Не отвечала на звонки. Мать звонила кому-то, просила помочь. Никто не помог. Она сама вылезла. Медленно, по кускам. Как из-под обломков.

А потом он вернулся. Через полгода. Сказал, что ошибся. Что любит только её. Что готов всё бросить.

Алиса не поверила. Ни одному слову. Но тело помнило. Тело хотело. И она пустила.

С тех пор так и жили. Никита звонил. Она приезжала. Или он приезжал. Быстро, жадно, без слов. А потом разбежались по своим. Не звонили, не разговаривали. Делали вид, что ничего не происходит.

Она больше не любила его. Точно знала. Но что-то держало. Не он — что-то в ней. Привычка. Или пустота, которую он когда-то заполнил, а теперь просто занимал. Занимал до момента, пока не встретится кто-то другой. Лиса уже была готова, она хотела и ждала этого. Он это знал, чувствовал, видел — и ему это совсем не нравилось. Это вводило его в бешенство и ужас. Она его, его добыча, его мышь — и она не должна достаться никому. Никита становился слишком требовательный в последнее время, слишком настойчив. Она не поддавалась ему, но и не осаживала, просто игнорировала. Потом выслушивала истерики в трубку — он грозился её украсть, запереть, не отпускать. Алиса слушала и молчала. Через несколько дней он успокаивался, она приезжала в дом — дом его покойной бабки, старый, но уютный. В глуши, рядом лес и озеро. Про него никто не знал, только они двое. Проводила с ним день, иногда сутки. Секс был жаркий, животный, дикий. Ей нравилось. Никита обожал её, она одна принимала все его странности, без осуждения, поддавалась его игре, разрешала делать всё, что он хочет. Алиса была его мышью, и он не собирался отдавать её другому коту.

Она затянулась. Пепел упал на пол.

И вернулась к листам.

«Кого-то, кого давно не видела.»

Мужчина. Который приходит. Которого впускают. Который знает, как войти. Который был когда-то. И которого давно не видели.

Алиса посмотрела на чашку. На пепел. На свои руки.

А если бы её нашли так? В постели, руки на груди, глаза закрыты. И соседка сказала бы:

«Приходил мужчина. Не видела лица. Она его впустила».

Кого бы она впустила?

Алиса закрыла глаза. Отогнала, но мысль осталась. Где-то на дне. Как пепел в чашке.

Она не услышала, как подъехала машина. Не услышала шагов на лестнице. Только звонок — резкий, короткий, два раза. Она вздрогнула.

Посмотрела на часы. Двенадцать.

Чёрт.

Алиса встала с пола — резко, слишком быстро, — и в голове качнулось. Бумаги остались лежать. Пепел. Чашка. Фото. Всё на полу, как было.

Она подошла к двери. Открыла.

Олег стоял на пороге. В рубашке, в пиджаке — она не видела его таким утром. Собранный. Чужой. Как будто не он.

— Ты без ключей?

— Забыл в машине. Ты готова?

Алиса посмотрела на себя. Джинсы, водолазка. Волосы выбились из пучка. Руки в пепле.

— Нет.

— Я вижу.

Он вошёл. Не спросил разрешения. Прошёл в гостиную — и остановился. Посмотрел на пол. На бумаги. На чашку. На пепел.

— Ты опять курила здесь?

— Курила.

— Алиса, мы едем к твоим родителям.

— Я знаю.

Она прошла мимо него. В спальню. Открыла шкаф. Что надеть — к родителям? Что-то, что не вызовет вопросов. Что-то, что сделает её нормальной дочерью.

Алиса выбрала. Пудровое платье чуть выше колена, белые шпильки, нитка жемчуга на шее. Волосы распустила. Макияж — минимальный. Пять минут. Он ждал в гостиной.

Когда она вышла, он стоял у окна. Смотрел на улицу. Не обернулся.

— Ты не убрала, — сказал он.

— Уберу потом.

— Помощница придёт.

— Значит, она уберёт.

Пауза.

Олег повернулся.

— Ты в порядке?

— Да.

— Ты врёшь.

— Да.О

н посмотрел на неё. Долго. Как будто хотел сказать что-то ещё. Но не сказал. Взял ключи со столика. Пошёл к двери.

— Поехали

Алиса взяла сумку. И вышла. Не оборачиваясь на бумаги. На чашку. На пепел.

Дверь закрылась.

В машине молчали. Олег смотрел на дорогу, Алиса — в окно. Каждый думал о своём. Говорить не хотелось никому.

Они приехали без пяти час. Дом Любавских старших — на Мойке, старый фонд, высокие потолки, лепнина. Алиса не была здесь месяц. Может, два. Она не считала.

Мать открыла дверь сама. В переднике, с улыбкой, которая всегда означала, что она что-то задумала.

— Наконец-то! — расцеловала Олега в обе щеки. Потом Алису. — Ты бледная. Опять не ела?

— Ела.

— Что ела?

Алиса не ответила. Прошла в гостиную.

Отец сидел в кресле. С газетой. Он поднял глаза, кивнул — сдержанно, как всегда. Олег пожал ему руку. Алиса поцеловала в щёку.

— Как дела, пап?

— Нормально. У тебя?

— Тоже.

Они не умели разговаривать. Никогда не умели. И это было нормально для них.

И тут в прихожей зазвенел звонок. Второй раз за десять минут. Мать всплеснула руками и поспешила открывать.

— Андрюша! Ксюша!

Алиса обернулась.

Андрей вошёл первым — высокий, статный, в тёмно-синем пальто. Тёмно-русые волосы, зелёные глаза — отцовские. Он снял пальто, повесил, и, увидев Алису, улыбнулся. Широко. По-настоящему. Не как все здесь.

— Лиса!

Он подошёл, обнял её. Крепко. Она уткнулась носом в его плечо — как в детстве, когда он был единственным, кто её понимал. От него пахло знакомым — тем же одеколоном, что и двадцать лет назад.

— Как ты, мелкая?

— Нормально. Ты?

— Устал. Дежурство было.

— Сложное?

— Бывает.

Андрей отстранился, посмотрел на неё. Внимательно. Как будто искал что-то. Или проверял.

— Ты похудела.

— Ты тоже.

—Я работаю.

— А я в салочки играю!

Он засмеялся. И она — впервые за день — улыбнулась. По-настоящему.

Ксения вошла следом. В пальто цвета топлёного молока, с шёлковым платком. Улыбалась. Широко. Показательно — как всегда, когда знала, что на неё смотрят.

— Алиса! — Она шагнула навстречу и обняла. Осторожно, чтобы не помять ни её, ни себя.

— Как ты? Мы так давно не виделись.

— Давно, — сказала Алиса.

— Ты прекрасно выглядишь.— Спасибо. Ты тоже.

— Спасибо, дорогая. — Ксения чуть склонила голову. — Но ты всегда так говоришь.— Она тихо улыбнулась. Тонко. Как будто знала что-то, чего Алиса не знала. И, может, знала.

Они улыбались друг другу. Обе. И обе понимали, что это — игра. Ксения всегда была безупречной. Правильной. И Алиса всегда отвечала тем же. Потому что иначе — нельзя.

Андрей подошёл к жене. Взял её за руку. Привычно, как что-то, что делается само.

— Пойдёмте к столу, — сказала мать. — Всё готово.

Они пошли. Алиса — последней. И на секунду задержалась в дверях. Посмотрела на брата. На его спину. На то, как он держит её руку. На то, как они вместе.

И что-то кольнуло. Где-то глубоко. Где она не позволяла себе чувствовать.

Она отвернулась и вошла в столовую.Сели за стол. Мать суетилась, раскладывала, подавала. Отец молчал. Андрей рассказывал про работу — что-то про нейрохирургию, про сложную операцию. Ксения слушала его влюблённо. Олег поддакивал.

Алиса молчала. Она всегда молчала на этих обедах. Отец считал её профессию шарлатанством — для дочери профессора это было мелко. Психолог, а не психиатр. Не врач. И объяснять ей ничего не стали. И слушать — тоже.

Потом отец постучал вилкой по краю бокала. Тихо, но все услышали. За столом стало тише. Он встал. Как всегда. По традиции — первый тост за ним. Максим Николаевич не пил много, но ритуал любил. И все знали: пока он не скажет — не начинают.

Он поднял бокал. Посмотрел на всех — по очереди. На жену. На Андрея. На Ксению. На Алису. На Олега.

— За наш новый статус, — сказал он. — За дедушку и бабушку.

Пауза.

Мать всплеснула руками и расцвела. Ксения опустила глаза — скромно, с улыбкой. Андрей положил руку ей на спину. Отец стоял, как будто ничего особенного не сказал, но щёки его залились краской, и яркая улыбка сама расплылась по лицу. Они с женой много лет мечтали о внуках, но Андрей и Ксения делали карьеру и не торопились их радовать. А на Алису он особых надежд и не возлагал.

Алиса замерла.

Она посмотрела на Ксению. Потом на живот — тот самый, которого не было видно под пальто. Потом на мать. Потом на отца. Потом на брата.

Никто не смотрел на неё. Все смотрели на Ксению.— Поздравляю, — сказала Алиса. Ровно. И подняла свой бокал.— Спасибо, дорогая, — сказала Ксения. И улыбнулась

.Олег тоже поднял бокал. Что-то сказал Андрею — поздравление, шутку, она не слышала. Все задвигались, заговорили. Мать уже спрашивала про сроки, про врача, про роддом. Ксения отвечала — мягко, сдержанно, как всегда.

Алиса сидела с бокалом в руке. И не пила.Она с лёгкой улыбкой смотрела на Ксению. На то, как та держит спину. Как улыбается. Как говорит «мы» — и это «мы» теперь трое. Как Андрей смотрит на неё. Как мать суетится.

И что-то в ней сжалось. Медленно. Глубоко. Где она не позволяла себе чувствовать.

Под столом рука Олега накрыла её ладонь. Крепко. Коротко. Как будто он знал, что будет дальше. Как будто предупреждал. Или поддерживал.

Алиса не отняла. И не сжала в ответ. Просто оставила. И на секунду — всего на секунду — ей показалось, что он видит её. Настоящую. Не маску. Не дочь. Не жену. Её.

Он отпустил. Раньше, чем она успела привыкнуть.

Она поставила бокал. Не отпив.

— А вы когда? — спросила мать.

Пауза. Все посмотрели на Алису. И на Олега. Как будто ждали.

— Что «когда»? — спросила Алиса.

— Ну не делай вид, что не поняла. Ребёнок. Когда?

Алиса положила вилку. Не бросила — положила. Аккуратно.

— Мам, это не повод за столом.

— Это повод. Тебе тридцать пять. У Ксюши вон уже. А ты?

— Мама.

— Что «мама»? Я не сказала ничего такого. Я спросила. Или нельзя?

Олег вмешался.

— Маргарита Дмитриевна, мы работаем над этим.

Он улыбнулся. Нагло. Как всегда. Как будто всё — игра.

Алиса посмотрела на него. Коротко. Убийственно.

— Работаем? — переспросила мать. — Над чем там работать? Вам не двадцать.

— Мама, — сказал Андрей. Тихо. — Оставь.

— И ты туда же. Все всегда против меня. Я одна хочу, чтобы в доме был ребёнок.

— В доме будет ребёнок, — сказала Ксения. Мягко. — В марте.

— Один. А я хочу — двух. Трёх. Чтобы дом жил. Чтобы смех был.

Она посмотрела на Алису. И Алиса выдержала взгляд. Не отвела. Потому что если отвести — проиграет.

— Я работаю над этим, — сказала она. Ровно. Как Олег. И это прозвучало хуже, чем всё, что она могла сказать.

Мать отвернулась. Отец молчал. Андрей смотрел в тарелку. Ксения сделала глоток воды и взяла за руку мужа.

Олег хмыкнул. И отпил вина.

Алиса не ела. Просто сидела. С прямой спиной. И думала о том, как быстро можно уйти.

Вышли молча. Попрощались с родителями — формально, холодно. Мать что-то говорила вслед про субботу, про то, чтобы приезжали чаще. Алиса кивала. Олег улыбался. Оба играли.

В машине — тишина. Первые пять минут. Он вёл, она смотрела в окно. Потом он сказал.

— Ты могла бы ответить по-другому.

Она не обернулась.

— Что?

— Матери. Ты могла бы ответить мягче.

— Я ответила нормально.

— Ты ответила «я работаю над этим». Как робот.

Она повернулась.

— А ты? «Мы работаем над этим». Ты это сказал.

— Я защитил тебя.

— Ты отшутился. Это разное.

Он хмыкнул. Пальцы сжали руль.

— Я не собирался устраивать сцену за столом. В отличие от тебя.

— Я не устраивала сцену.

— Ты сидела с каменным лицом весь обед. Мать видела.

— Пусть видит.

— Она мать, Алиса.

— Она мать, а я не человек?

Он замолчал. Секунду. Потом — тише.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Нет. Не знаю.

Он выдохнул. Резко.

— Ты всегда так. Всегда — против. Всегда — одна. Всегда — права. А я — дурак, который не так сказал, не так посмотрел, не так ответил.

— Ты не дурак. Ты удобный.

Он резко повернул. К обочине. Затормозил. Обернулся к ней.

— Что?

— Ты удобный, Олег. Тебе удобно играть в мужа. Приходить, когда хочешь. Уходить, когда хочешь. Говорить «мы работаем над этим», зная, что никто над этим не работает.

— А ты?

— Он подался вперёд.

— Ты работаешь? Ты хочешь этого? Ты хоть раз сказала мне, чего ты хочешь?

Она молчала.

— Вот. Вот об этом я и говорю. Ты не хочешь. И не скажешь. Просто сидишь и ждёшь, когда я уйду. Или сама уйдёшь. Но чтобы первой — никогда.

— Я не уйду.

— Почему?

Она посмотрела на него. Долго. И не ответила. Потому что ответа не было. Или был — но не тот, который можно сказать.

Он откинулся на спинку. Завёл двигатель.

— Ладно.

— Что «ладно»?

— Ничего.

Он тронулся. И не сказал больше ни слова. Алиса тоже.

Олег остановился у подъезда. Не заглушил двигатель. Просто остановился — и смотрел прямо перед собой, руки сжимали руль до побелевших пальцев.

Она открыла дверь. Вышла. Не попрощалась.

Дверь ещё не закрылась, а он дал по газам. Резко. С места. Так, что её качнуло. Она обернулась — машина уже уходила, красные огни, рёв мотора. Олег показал ей всё, что не сказал за эти двадцать минут. Гнев.

Алиса постояла секунду. Смотрела вслед. Потом — отвернулась. И пошла к своей машине. Заходить домой, чтобы переодеться, не стала — едет ненадолго.

Завела мотор, достала телефон из сумки — и увидела.

Пять пропущенных.

Никита.

Она смотрела на экран. Долго. Пальцы висели над кнопкой.

Не перезвонила. Не написала. Набрала другой номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Ковалёв.

— Это Алиса Любавская. Я могу приехать. Сегодня. Сейчас.

Пауза.

— Отлично, я жду вас.

— И ещё. Я хочу посмотреть тело. Третью. До захоронения.

Он помолчал.

— Хорошо. Я предупрежу. Вы знаете адрес?

— Знаю.

— Тогда жду.

Она сбросила. Положила телефон рядом. И тронулась.Никита. Пять пропущенных. Она не перезвонила. Но в голове — осталось. Как заноза.

Глава 5

Морг встретил её холодом.

Холод здесь был другой. Не уличный. Он забирался под одежду, под кожу, оставался на пальцах. Алиса шла по коридору за санитаром, и звук её каблуков отскакивал от стен слишком громко. Ей хотелось другой обуви. Тише. Чтобы вообще без звука.

Как будто здесь не должно быть звуков.

Ковалёв ждал у двери. В халате, поверх пиджака. Смотрел на неё без любопытства — просто фиксировал.

— Спасибо, что согласились.

— Я рада помочь.

— Это ценно! Мало, кто сейчас захочет просто помочь.

— А я не просто. Я для них хочу- Алиса кивнула в дверь, которую только что открыл санитар, и первое что кидалось в глаза- тело жертвы

Ковалёв пропустил её вперёд.

Комната была большой, белой с ярким холодным светом. Запах формалина въедался на столько, что даже ворту чувствовался его вкус.В центре — стол на котором тело, накрытое простыней. Рядом — судмедэксперт, женщина лет пятидесяти, в очках, с папкой в руках. Она кивнула Алисе, как коллеге. Как будто они уже работали вместе.

— Белова, — сказала женщина. — Тридцать пять. Причина смерти — острая сердечная недостаточность. Патологий не выявлено. Токсикология чистая. Следов биологической жидкости несхожой с ДНК жертвы нет.

— Я знаю, — сказала Алиса. — Я читала.

— Тогда зачем приехали?

Алиса не ответила. Подошла к столу. Посмотрела на простыню. Потом на Ковалёва.

— Можно?

Он кивнул.

Она откинула простыню.

Женщина лежала на спине. Руки сложены на груди. Глаза закрыты. Выражение лица умеротворяющее, она точно не страдала, не было боли. Кожа серая, восковая — та самая, что на фото. Но на фото не было видно, какая она маленькая. Как будто усохла.

Алиса смотрела долго. Потом обошла стол. Медленно. Заглянула под руки. Под ногти. Ничего. Чисто. Как и писали.

Она вернулась к изголовью. Посмотрела на лицо. На руки. На грудь. Ничего. Ни следа. Ни зацепки.

— Спасибо, — сказала она патологоанатому.

— И всё?

— И всё.

Она вышла. Ковалёв — за ней. В коридоре он спросил:

— Что вы хотели найти?

— Не знаю, — сказала она. — Что-то.

— Нашли?

— Нет. Пока нет.

Он не стал допытываться. Проводил до выхода. Она кивнула на прощание и вышла на улицу.

Свет ударил по глазам — резкий, после морга. Она постояла секунду. Достала сигарету. Прикурила. И поехала.

Не домой.

К Изольде Марковне она приехала без звонка. Просто поднялась на четвёртый этаж, нажала кнопку. Дверь открылась почти сразу — как будто та ждала.

— Как я рада тебя видеть! — Изольда Марковна крепко обняла её. Алиса ответила тем же.

Алиса знала: здесь её всегда рады видеть. Можно просто, вот так, без звонка. Просто приди.

Квартира пахла старым деревом и табаком.

Изольда Марковна очень забавно смотрелась в кресле-качалке, что стояла перед панорамными окнами, за которыми открывалась вся красота Невского проспекта. Сидя укутавшись в клетчатый, тёмно-синий плед, с томом Маяковского и куря сигарету с мундштуком, хотя, признаться, курить она не любила и не умела. Но ей доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие сама атмосфера некой винтажной богемности, ну и то, что это чрезвычайно сильно раздражало её супруга, Константина Львовича.

— Вина?

— Давай.

Она налила. Села напротив. Поджала под себя ногу.

— Говори.

Алиса говорила долго. Про дело. Про три тела. Про то, что не сходится. Про Олега — вскользь. Про Никиту — ещё короче. Изольда слушала. Не перебивала. Иногда кивала. Иногда смотрела в окно.

— Этот Никита, — сказала она наконец. — Он не внушает мне доверия. Он не от мира сего!

Алиса подняла на неё глаза.

— Почему ты так решила?

— Я тебя слушала! Он из тех, кто играет в любовь. Но не умеет любить. Как ребёнок, который видел, как это делают взрослые, и повторяет. Но не понимает, зачем. Ему нужен процесс, только он его утомляет, и он сбегает. Но чувство собственничества берёт верх, и он возвращается. Не потому что любит, а потому что боится: его игрушку заберёт кто-то другой, если он надолго оставит её без присмотра. Только вопрос: сколько у него таких игрушек?

Алиса молчала.

— Какие у него фетиши в постели?

Алиса с минуту смотрела на неё с прищуром, вспоминая или фильтруя, что стоит говорить, а что нет. Потом сказала:

— Он дикий. Животный. С ним не так, как с другими. Любит долгие поцелуи, руки, тело. Но ноги — только до колен. Это всегда так нелепо. Даже от случайного прикосновения к ступням его передёргивает, как будто боится испачкаться.

— Люди со странностями самые опасные! Я такого знала, — сказала Изольда. — Давно. Лет двадцать назад.

Она затянулась — неумело, как всегда. Дым пошёл в сторону.

— Только у него, напротив, был фетиш на ноги. Не на всё. На пальцы. Он целовал их. Лизал. Долго. Медленно. Между пальцами. Особенно между. Говорил, что там — самое сокровенное. Что туда никто не смотрит. И он может быть там один.

Алиса смотрела на неё. Не двигаясь.

— Я тогда смеялась, — сказала Изольда. — Молодая была. Глупая. А потом поняла: он не шутил. Он серьёзно. Это было его способом быть близко. Единственным. Потому что по-другому он не умел.

Она затушила сигарету. Посмотрела на Алису. И ничего не сказала. Потому что видела — та уже не здесь.

Алиса смотрела в стену. Потом — в никуда. Губы двинулись сами.

— Пальцы…

Изольда не переспросила.

Алиса замерла. И что-то складывалось. Медленно. По кускам.

Домой она вернулась к вечеру. Олега не было. Свет включала только в прихожей — часто так делала, полумрак до момента, пока не переоденется в домашнее. Объяснить почему — не смогла бы. Хотя никто и не спрашивал.

Прошла в гостиную. Холодно.

Бумаги — там же, на полу. Это успокаивало: у неё своя хронология изучения, и её нельзя было нарушать. Помощница это знала и не трогала то, что относилось к её работе, где бы это ни лежало.

Она закрыла оба окна. Света открывала их, чтобы выветрить запах сигарет, что бы Алиса накурила опять. И прошла в комнату.

Надела спортивные штаны, толстовку и высокие махровые носки. На полу холодно, а за столом неудобно.

Сделала кофе, взяла пепельницу и сигареты. Села на пол, обняла колени, и закурила, всматриваясь в фото жертв.

Голос Изольды эхом раздавался у неё в голове: «Между пальцами. Особенно между. Туда никто не смотрит. И он может быть там один».

Она замерла. Сигарета застыла в руке.

Пальцы ног. Она смотрела сегодня. В морге. Стопы. Пальцы. Но не между. Не раздвигала. Не смотрела в складку. Потому что не думала, что надо туда.

Она схватила телефон. Набрала.

Гудок. Второй. Третий.

— Ковалёв.

— Экспертиза Беловой — её делали полностью?

Пауза.

— В каком смысле?

— Смывы брали отовсюду? Смотрели пальцы ног? Между пальцами? Складки?

Молчание. Долгое.

— Я не знаю, — сказал он. — Я уточню.

— Уточните. Сегодня. Пожалуйста.

Пауза.

— Хорошо.

Она сбросила. Положила телефон на пол. Рядом с коленом.

Сигарета догорела. Пепел упал на бумаги.

Она смотрела на пепел. И ждала.

Глава 6

Она не помнила, как уснула. Помнила только, что сидела на полу, смотрела на телефон и ждала. Потом — резкий, дребезжащий звук.

Телефон. На полу, рядом с коленом. Экран светился.

Она открыла глаза и потёрла лицо рукой, стирая морок. В комнате полумрак, неясно, какое время суток — то ли утро, то ли ещё ночь.

На экране — Ковалёв.

Она взяла. Долго не могла нажать. Пальцы не слушались.

— Да, да. Слушаю.

— Алиса Максимовна? — В трубке пауза. — Извините, что разбудил!

— Всё в порядке, я ждала.

— Я уточнил.

Она села. Вытянув ноги, почувствовала, как затекла спина — спала на полу, скрючившись.

— И?

— Экспертизу делали полностью. По стандарту.

Она ждала. Сердце стучало где-то в горле.

— Но между пальцами не смотрели. Это не входит в стандарт.

Она выдохнула. Медленно. Или, наоборот, задержала дыхание. Сама не поняла.

— А можно?

Пауза.

— Тело ещё не захоронено. Но его заберут послезавтра. Родственники объявились.

— Значит, сегодня.

Молчание. Долгое. Она слышала его дыхание в трубке. Усталое. Как у всех здесь. Как у неё.

— Я не уверен, что это что-то даст, понимаете? — сказал он.

— А если даст?

Ещё пауза.

— Хорошо, — сказал он. — Я договорюсь. Попробую.

— Можно мне присутствовать? — с отчаянной надеждой, на тон выше выпалила Алиса, боясь, что он сбросит вызов раньше, чем она скажет.

— Не обещаю. Перезвоню.

Он сбросил. Она медленно убрала телефон от уха и посмотрела на экран. 5:30 утра.

Светало, но небо оставалось тёмным, мокрые крыши. Она открыла окно, чтобы запустить воздух. Олег не пришёл. Или пришёл и ушёл. Она не слышала.

Тело ныло, шея затекла. Она прошла на кухню и включила чайник. Закурила. И стала ждать.

Она сидела на кухне. Нервно, мелкими глотками пила кофе. Выкупила сигарету, прикурила вторую. Потом третью, её уже не курила, просто держала как ретуал. Живот ныл и чувство тошноты подступало к горлу. Голод. Алиса обреченно открыла холодильник, достала творог и яблоко, ну хотя бы что-то. "Надо заказать доставку" проговорила она вслух, как буд-то напоминая самой себе что организм креме курить, надо ещё и кормить.Взяла листок и написала " Милая Света! Пожалуйста, закажите продукты и что то готовое. У меня совсем нет времени этим занимать! Благодарю "

Пока ела, нервно смотрела на телефон. Она не умела ждать. Ожидание разрывает и лишает выбора действий.

Шесть тридцать. Шесть. Шесть двадцать.

Она смотрела на телефон. Он лежал на столе, экраном вверх. Молчал. Она все таки же сидит за чашкой недоеденного творога и покусанного яблока. В пепельнице, по меньшей мере двенадцать огурцов.

В шесть тридцать пять — зазвонил. Она вздрогнула. Взяла.

— Да.

— Алиса Максимовна. Вас пустят.

Она сжала кучак и улыбнулась уголком губ . "Да!" Разделось в её голове.

— Когда?

— Через час. Я предупрежу. Спросите Дмитрия Сергеевича, это патологоанатом. Он вас встретит.

— Спасибо.

Пауза.

— Алиса Максимовна.

— Да?

— Я не знаю, что вы ищете. Но если найдёте...

Она помолчала и сбросила. Положила телефон и пошла собираться.

Собралась быстро. Чёрные брюки, серая рубашка — та, что висела на спинке стула со вчера. Рукава подкатала. Пуговицы застегнула не все. Лоферы — на шнурках. Подкрасила ресницы. Хотя в морге не смотрят на лица.