Дура!

Бледная. Уставшая.

Но глаза были живые. Живые. Она давно не видела себя такой.

Алиса нашла маску для лица — одну из тех, что обычно дарят, а потом годами не пользуются. Открыла, нанесла на кожу и села на край ванны. Просто сидела и ждала.

Через некоторое время раздался звонок в дверь. Курьер.

Она открыла. Молодой парень стоял с пакетами в руках.

— Ваш заказ.

— Спасибо.

Она забрала пакеты, занесла их на кухню и стала разбирать покупки. Пакеты, баночки, овощи, хлеб, сыр. Посмотрела на всё это и вдруг поняла, что голодна. По-настоящему.

Смыла маску, прикурила сигарету, заранее включив вытяжку, включила что-то на ютубе для фона и начала готовить. Яичницу с помидорами, зеленью и сыром. Ничего сложного, ничего особенного, но она давно не готовила сама. Тем более для себя. Нарезала хлеб, поставила чайник, сделала кофе — и всё это делала медленно, спокойно, не торопясь.

Когда села за

стол, перед ней стояла тарелка с горячей яичницей и чашка кофе, а рядом лежали материалы дела.

Она взяла отчёты с места и начала ещё раз их прочитывать — не бегло, а через призму того, что она уже знала. Вникая в каждую деталь, читала и анализировала всё досконально, не по диагонали, как обычно, а внимательно, свежим взглядом, словно видела их впервые. Словно это была уже не та Алиса, которая вчера стояла в морге, держала в руках УФ-фонарик и рассматривала след между пальцами мёртвой женщины.

Она ела и читала, время от времени возвращаясь к отдельным фотографиям и строчкам из материалов. Постепенно в голове начала складываться картинка.

Он.

Кто-то, кто знал этих женщин. Кто мог спокойно войти к ним в дом, сесть напротив, выпить чашку кофе, поговорить, посмеяться. Кто не вызывал у них страха и подозрений. Человек, которого они сами впускали внутрь.

А потом он трогал их. Их ноги. Пальцы. Пространство между ними.

Алиса перестала есть, отложила вилку и взяла в руки протокол и фото тела жертвы.

Несколько секунд она смотрела на фотографию Ефимовой, потом снова вчиталась в протокол и ещё раз вернулась к фотографии.

В протоколе было указано, что на теле обнаружена только одна серёжка. На фотографии это было видно не очень хорошо, но теперь, когда Алиса присмотрелась, разглядела её отчётливо. Маленькая серёжка, похожая на ящерицу.

У неё самой были такие каффы. Когда-то она купила пару, но одну серёжку потеряла.

Алиса вскочила и быстрым шагом пошла в комнату. Открыла шкатулку, перебрала украшения и замерла.

Нашла.

Та самая серёжка лежала там, среди остальных украшений.

Алиса ещё несколько раз посмотрела на фотографию и на кафф, лежавший у неё на ладони. Серьга не была какой-то уникальной, такие украшения вполне могли продаваться в обычных магазинах, и сама по себе похожесть ни к чему не привязывала, но совпадение всё равно не давало ей покоя.

Она взяла телефон, чтобы позвонить Ковалёву.

— У меня вопрос, можно мне встретиться с мамой Ефимовой?

— В теории да, но зачем? — долго помолчав, сказал Ковалёв.

— Есть несостыковки, которые я бы хотела проверить, но боюсь, они не имеют важного значения, поэтому пока хочу встретиться и поговорить с матерью погибшей.

— Если это поможет следствию, — он прервался на несколько секунд, как будто ещё раз продумывая, стоит ли давать своё согласие, и продолжил: — Да, хорошо. Я скину номер.

Ковалёв скинул прежде, чем она успела ответить. Сообщение пришло быстро: «Нина Львовна, мать Ефимовой, 8958…». Не медля ни секунды, Алиса набрала номер.

Гудки были длинные, монотонные. Сразу понятно, что отвечать на звонок никто не торопился. Она звонила опять и опять — отступать не в её правилах. Да и серьга, что всё это время лежала у неё в руке, казалось, прожигала кожу, потому что знала больше, чем её владелица. И чем дольше она слушала гудки, тем больше убеждалась в этом. Чутьё редко подводило её.

— Да, я вас слушаю! — неохотно, с раздражением ответил голос в трубке.

— Нина Львовна, здравствуйте! Вас беспокоит психолог-криминалист Любавская Алиса Максимовна. Я занимаюсь расследованием убийства вашей дочери, Ефимовой Ольги Сергеевны. Могу я вам задать несколько вопросов?

— Убийство? Да какое там убийство — сама она! — с ещё большим раздражением ответила женщина. — Ну задавайте свои вопросы, я отвечу!

— Нина Львовна, я хотела бы лично приехать и поговорить с вами. Это возможно?

— Возможно, приезжайте. Я дома, пишите адрес…

Алиса начеркала адрес на обороте фотографии самой Ефимовой, сфотографировала его и пошла переодеваться. Нацепив первое, что попалось под руку, забежала на кухню, чтобы забрать каффу со стола, и, остановившись в прихожей, чтобы понять, ничего ли она не забыла, взглянула на себя в зеркало:

— Как гребанная хиппи! — сказала она себе и рассмеялась, сама того не ожидая.

На ней были бежевые джинсы клёш и шоколадного цвета рубашка в мелкий цветочек, прямые волосы безвольно свисали ниже плеч.

— Под чем я, интересно, была, покупая это? Нет, в таком виде я точно из дома не выйду!

На ходу сняла эту жуткую рубашку и даже в шкаф её убирать не стала — бросила в пакет и поставила его в угол комнаты. Света понимала этот жест и забирала вещи, оставленные там, а куда она девала их дальше, Алису не волновало. Рубашку заменила на водолазку, волосы — в пучок. «Так-то лучше!» — сказала она, контрольно посмотрев в зеркало, и вышла из дома.

Через неполный час Алиса сидела напротив матери погибшей.

Сначала она спрашивала о Ефимовой осторожно — где работала, с кем общалась, какой была дома, чем любила заниматься, были ли отношения. Женщина отвечала неохотно, иногда надолго замолкая, будто каждое воспоминание давалось ей тяжело.

— Олька моя была тихой, хорошая девка, но с мужиками не везло ей: то один, то второй, так и моталась.

— А в последнее время был у неё кто?

— Да не знаю, — мать махнула рукой и отвела взгляд в сторону, как будто стесняясь, и продолжила: — Был какой-то, странный. Я зашла к ней, за неделю наверное, дней за восемь, до того как она… Он у неё был, на кухне сидел. Как подскочит, как ломанётся на балкон — как кот, что пса увидал, даже чашку пролил. А Олька орать на меня стала, что мол не предупредила я её, что приду, границы я какие-то нарушаю, дура!

— Почему дура? — удивилась Алиса.

— Да потому что дура и всё тут! Мужик, он если хочет чего по-людски, он не прячется. Ну увидела мать, ну и что с того! Они же чай пили, а не в постели лежали, и я пришла! Если так ведёт себя — знай, нехороший он! Я ей так и сказала, да кто ж мать будет слушать, — договорила женщина и стёрла слезу, что скатилась по щеке.

— А почему вы решили, что она сама? — осторожно спросила Алиса, делая заметку в блокнот.

— Было у неё такое уже, тоже из-за мужика, таблеток наглоталась, еле откачали. А сейчас не откачали. — Помолчав, резко поднялась, мягко хлопнув по столу, и добавила: — Давайте я вам всё-таки чаю налью, не могу за пустым столом говорить.

— С удовольствием, — ответила она, понимая, что в этом чае мать, потерявшая единственную дочь, ищет успокоения.

Они сидели ещё с полчаса. Нина Львовна рассказывала, Алиса слушала, иногда делала пометки. И наконец достала из сумки небольшой пакет и положила его на стол.

— Я хотела спросить вас ещё об одной вещи. Вы узнаёте эту серьгу?

Женщина посмотрела на кафф, взяла его в руки и некоторое время молча рассматривала.

— Нет, — сказала она наконец. — Вернее, у неё в ухе такая была. Одна.

— Одна?

— Да. — Женщина встала из-за стола и вышла из кухни, затем вернулась и протянула серьгу девушке. — Я никогда не видела у неё их, думала, может, этот подарил.

— Может, она их носила, а вы не обращали внимания?

Мать покачала головой.

— Она вообще украшения не очень любила. Могла что-нибудь надеть по случаю, но постоянно ничего не носила. Таких серёжек у неё я точно не видела.

Алиса почувствовала, как внутри неприятно холодеет.

— То есть вы уверены, что это не её?

— Да. Я бы запомнила.

Алиса помолчала, потом спросила:

— Оля говорила, как его зовут?

Женщина посмотрела на неё, словно пыталась вспомнить, затем покачала головой.

— Не говорила. Вообще про него не говорила. Обычно рассказывает, а тут если бы тогда не пришла — и не знала бы про него.

Алиса аккуратно забрала кафф и положила его обратно в небольшой пакет.

— Можно я оставлю его себе? На время.

Нина Львовна кивнула.

— Конечно.

Алиса убрала пакет в сумку и несколько секунд молчала, глядя на женщину напротив.

Теперь у неё было слишком много совпадений, чтобы просто списать всё на случайность. На фотографии Ефимовой была серьга, очень похожая на ту, что когда-то принадлежала Алисе. Мать погибшей утверждала, что Ольга таких украшений не носила и вообще вряд ли могла купить себе подобное. А ещё был мужчина, которого Ольга почему-то прятала от собственной матери.

Но пока это были только совпадения. Никаких доказательств.

Алиса поднялась из-за стола, поблагодарила Нину Львовну и вышла в коридор. Уже у двери она остановилась и на секунду посмотрела на сумку, где лежал пакет с каффом.

Ей вдруг стало неприятно от одной простой мысли: если эта серьга действительно принадлежала Ольге, то откуда она у неё? А если не принадлежала — то кому?

Глава 8

На улице уже темнело.

Алиса вышла из подъезда, остановилась на крыльце и вдохнула холодный вечерний воздух. После тёплой квартиры Нины Львовны он показался почти ледяным. Она достала сигарету, прикурила и только потом пошла к машине.

Сумка висела на плече. Внутри — маленький пакет с каффом. Она села за руль, закрыла дверь, но заводить машину не стала. Несколько секунд просто сидела, потом достала пакет, положила его на ладонь и развернула.

Маленькая металлическая ящерка снова блеснула в свете фонаря.

Алиса нахмурилась.

— Ну и какого хрена ты мне досталась?

Ящерка, разумеется, ничего не ответила. Она повертела кафф между пальцами — её собственный, вернее, когда-то её собственный. Она точно помнила эту пару. Купила их несколько лет назад, совершенно случайно, просто потому что понравились. Носила редко, потом один потерялся, но когда и где, она не помнила. Второй лежал в шкатулке. До сегодняшнего дня.

А на фотографии Ольги Ефимовой была точно такая же серьга или почти такая же. Теперь Алиса уже не была уверена, что это просто совпадение.

Она достала телефон и открыла фотографию. Увеличила. Потом ещё. Маленькая металлическая фигурка возле уха. И вдруг вспомнила другую деталь.

— Чашка...

Алиса замерла.

Нина Львовна говорила, что мужчина сидел на кухне, они пили чай, он даже пролил чашку, когда увидел её.

Алиса быстро полезла в сумку за папкой. Положила её на руль, раскрыла протокол Ефимовой и начала листать.

Посуда.

Она читала внимательно. Осмотр места происшествия: кухня, стол, две чашки. Одна — возле тела. Вторая — в раковине. Она перечитала, потом ещё раз.

— Вот же...

Алиса вытащила телефон. Нашла номер Ковалёва, нажала вызов. Он ответил не сразу.

— Да?

— Вы заняты?

— Сейчас уже нет. Что случилось?

— Я только что была у матери Ефимовой.

— И?

— Она рассказала про мужчину.

На том конце повисла короткая пауза.

— Какого мужчину?

— Который был у Ольги примерно за неделю до смерти.

Ковалёв помолчал.

— Подробнее.

Алиса улыбнулась — не ему, себе! Вот это она любила, когда кусочки начинали цепляться друг за друга.

— Мать приехала к ней домой. Мужчина сидел на кухне. Когда увидел её, вскочил и убежал на балкон. Ольга потом очень разозлилась на мать. Сказала, что та нарушила её границы.

— Имя?

— Не знает.

— Внешность?

— Тоже почти ничего. Нина Львовна говорит, что он был обычный. Ничего примечательного.

— Рост?

— Не спросила.

— Возраст?

— Тоже.

— Алиса Максимовна...

— Я знаю.

— Тогда зачем звоните?

— Потому что они пили чай.

Ковалёв замолчал.

— Что?

— На кухне. Пили чай. У нас в протоколе есть две чашки.

— И?

— А вы проверяли их?

— Конечно.

— На что?

Он не ответил сразу.

Алиса почувствовала, как внутри снова поднимается то самое знакомое возбуждение, которое появлялось всякий раз, когда она чувствовала под пальцами ниточку.

— На отпечатки, — наконец сказал он. — На биологию. Всё стандартно.

— И?

— На одной чашке отпечатки Ефимовой. На второй тоже. Ничего чужого.

— А ДНК?

— Чисто.

Алиса посмотрела на кафф.

— А если он пил не из чашки?

— А из чего?

— Из её чашки.

Ковалёв тяжело вздохнул.

— Алиса Максимовна, вы сейчас начинаете играть в загадки.

— Нет. Я пытаюсь понять, почему мужчина, которого она прятала от матери, сидел у неё на кухне, пил чай, а потом оказался в её жизни настолько, что на фотографии у неё появилась серьга, похожая на мою.

— Что?

Алиса закрыла глаза. Чёрт. Совсем забыла, что ещё не рассказала ему про кафф.

— Я нашла одну вещь.

— Какую?

— Кафф.

— Где?

— У Нины Львовны.

— Она отдала его вам?

— Да. На время.

Ковалёв помолчал.

— Он принадлежал Ефимовой?

— Не знаю. На фотографии у Ольги был такой же. Или очень похожий.

— А у вас откуда?

Алиса посмотрела на лежащий рядом с ней пакет.

— У меня один такой был. Давно. Второй я сегодня забрала у матери Ольги.

На том конце повисла тишина.

— То есть у вас сейчас два одинаковых каффа?

— Похоже на то.

— И вы думаете, что это связано с мужчиной?

— Я думаю, что пока слишком много совпадений, чтобы их игнори

ровать.

Она посмотрела на улицу. Люди проходили мимо машины, не обращая на неё никакого внимания. Кто-то торопился к метро, кто-то разговаривал по телефону, кто-то тащил ребёнка за руку. Обычный город. Обычный вечер. И где-то среди всего этого кто-то спокойно ходил по улицам.

— А чашки, — сказала Алиса. — Я хочу посмотреть на чашки.

— Зачем?

— Потому что если этот мужчина действительно был у неё дома, если они пили вместе, то он должен был к чему-нибудь прикасаться.

— Мы всё проверяли.

— Значит, проверим ещё раз.

— Вы сейчас обвиняете моих экспертов?

— Нет. Я обвиняю стандарт.

Ковалёв усмехнулся.

— Это уже больше похоже на вас.

— Так можно посмотреть ещё раз?

— На чашки?

— На всё.

— Я посмотрю, что сохранилось.

— И фотографии кухни. Все.

— Зачем?

— Я хочу увидеть, где стояли чашки.

Ковалёв немного помолчал.

— Хорошо.

— И одежду.

— Какую?

— Ефимовой.

— Зачем вам её одежда?

Алиса посмотрела на свои пальцы.

— Пока не знаю.

— Очень убедительно.

— Зато честно.

Ковалёв выдохнул.

— Я попробую найти всё, что осталось. Но если вещи уже у родственников, вам придётся разговаривать с ними.

— Хорошо.

— И, Алиса Максимовна...

— Да?

— Не трогайте ничего сами.

Она улыбнулась.

— Я психолог, а не идиот.

— Иногда разницы не вижу.

— Идите в жопу, Ковалёв.

— До завтра.

Дорога домой заняла почти час.

Алиса почти не замечала машин вокруг. На соседнем сиденье лежала сумка, а в ней — маленький пакет с каффом. Её собственный такой же лежал в соседнем кармане.

Два одинаковых каффа.

И от этой мысли всё никак не получалось отделаться.

Она снова и снова прокручивала разговор с Ниной Львовной. Мужчина на кухне. Ольга, которая почему-то не хотела, чтобы мать его видела. Чашка, которую он разлил, когда увидел Нину Львовну. И эта дурацкая серьга, которую мать погибшей запомнила именно потому, что дочь никогда таких украшений не носила.

Слишком много.

Алиса припарковалась у дома, но ещё несколько минут сидела в машине, не выключая двигатель.

Ей вдруг подумалось, что она уже не пытается понять, кто убил этих женщин, она пытается понять, кто был рядом с ними перед смертью. И почему каждый раз остаётся что-то маленькое, почти незаметное. Чашка. След между пальцами. Кафф.

Она выключила двигатель.

Дома было тихо. Олега ещё не было, хотя в этом не было ничего необычного — его не было всегда!

Алиса бросила ключи на консоль, сняла пальто и сразу прошла в гостиную. Достала из сумки пакет, выложила каффы на стол и начала рассматривать. Они действительно были одинаковыми. Не похожими — одинаковыми.

Алиса долго смотрела на них, потом достала фотографии Ефимовой. Увеличила одну на телефоне, приблизила изображение. Ухо. Кафф. Она снова посмотрела на два украшения на ладони.

— Господи...

Она перебралась на пол к дивану, как делала всегда, и упёрлась спиной в обивку. Закрыла глаза рукой и стала размышлять:

Если Ольга не покупала его сама, откуда он у неё? Если это подарок — кто его подарил? И почему мать видела этого мужчину всего один раз, а он вёл себя так, будто его поймали не в чужой квартире, а на месте преступления?

Алиса открыла глаза и потянулась за блокнотом.

На чистой странице появилась первая строка:

Мужчина.

Ниже:

Знал Ольгу.

Ещё ниже:

Был у неё дома.

Она немного подумала и добавила:

Ольга скрывала его от матери.

Алиса перечитала написанное, потом провела ручкой под последней строкой. Что-то здесь было. Пока она не понимала что именно, но впервые у неё появилось ощущение, что этот мужчина может оказаться не просто случайным знакомым.

Она перевернула страницу. Записала:

Проверить всех мужчин из окружения Ефимовой.

И ниже:

Кто подарил кафф?

Алиса откинулась назад и потёрла глаза.

В комнате постепенно темнело. Она не включала верхний свет, только настольная лампа, что уже жила рядом с диваном. Закурила, поставила рядом чашку кофе, снова открыла протокол. Потом фотографии. Потом записи.

Она возвращалась к одному и тому же снова и снова, будто если достаточно долго смотреть на детали, они наконец сами

сложатся в ответ.

Дверь. Чашка. Мужчина. Кафф. И три женщины, умершие почти одинаково.

Она снова взяла ручку.

Он входит сам. Его впускают.

Ниже:

Почему ему доверяют?

Алиса смотрела на эту строчку, пока буквы не начали расплываться.

Ключ повернулся в замке. Она не услышала.

Дверь открылась, и Олег вошёл в квартиру. Несколько секунд он стоял в прихожей, слушая тишину. Потом прошёл дальше. Увидел полоску света в гостиной. Подошёл. Остановился в дверях.

Алиса сидела на полу среди бумаг. Рядом стояла чашка, в блюдце тлела сигарета. На коленях лежала фотография Ефимовой, а на столе, почти вплотную друг к другу, лежали два одинаковых каффа.

Олег посмотрел на неё. Потом на бумаги. Потом на чашку.

— Опять.

Алиса не подняла головы. И в этот момент поняла: сегодня ей придётся отвечать не на вопросы о мёртвых.

Глава 9

— Что «опять»?

— Ты. На полу. С этими своими бумагами.

— Я работаю.

— Ты сидишь на полу в темноте, куришь в квартире и разговариваешь с фотографиями мёртвых женщин. Это, по-твоему, работа?

Она наконец посмотрела на него.

— А что это?

— Болезнь.

Алиса медленно поднялась.

— Что?

— Ты слышала.

— Повтори.

— Ты больна, Алиса.

Он сказал это спокойно. Почти буднично. И от этого стало только хуже.

— Всю неделю ты в этих бумагах. Ты не ешь нормально. Не спишь. Куришь здесь, как чёрт знает кто. Ты вообще себя со стороны видишь?

— Очень хорошо себя вижу.

— Нет. Не видишь.

— Зато тебя вижу прекрасно.

Олег усмехнулся.

— Конечно. Ты у нас всё видишь. Ты же психолог.

— Не начинай.

— А что? Я не прав?

— Ты просто пришёл поругаться.

— Я пришёл домой. А дома моя жена сидит на полу посреди ночи и ведёт себя так, будто у неё последняя надежда — поймать какого-то маньяка.

— Может быть, у кого-то должна быть надежда, раз у полиции её нет.

— Вот. Опять.

— Что опять?

— Ты всегда должна быть правой.

— А ты всегда должен быть последним, кто имеет право мне что-то предъявлять.

Он резко замолчал.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

— Самое страшное знаешь что? Ты всю жизнь изучала чужие травмы. Чужие механизмы защиты. Чужие ошибки. А свои даже видеть не хочешь.

Алиса даже не моргнула.

— Осторожнее.

— Почему? Боишься услышать правду?

— От тебя?

— Да, от меня.

Он сделал шаг в комнату.

— Они хотя бы признают, что им плохо. А ты нет. Ты тонешь и делаешь вид, что просто принимаешь ванну.

— Замолчи.

— Ты никого к себе не подпускаешь. Ни меня. Ни мать. Ни отца. Никого.

— Ты сам — никого не подпускаешь.

— Я пытался.

Алиса коротко рассмеялась. Без улыбки.

— Пытался?

— Да.

— Когда?

—Всё это время.

— Когда спал со своими пациентками?

Он хлёстко посмотрел на неё.

— Спал.

Пауза.

— А с кем спала ты, любимая?

Алиса замерла.

— Не расскажешь?

Она ничего не ответила.

Олег смотрел на неё уже иначе. Взгляд стал тяжёлым, злым, почти торжествующим.

— Что? — тихо спросил он. — Язык проглотила?

— Не смей.

— Не смей что?

— Ты знаешь.

— Конечно, знаю.

Он сделал ещё шаг.

— С этим твоим Котовым?

У Алисы будто выбило воздух из груди.

Она застыла. Рука, державшая фотографию, медленно опустилась. В пальцах побелели суставы. На секунду в её лице появилось что-то совсем детское — не страх даже, а ужас от того, что её поймали там, куда она никого не пускала.

Олег это увидел. И понял.

— Ага, — тихо сказал он.

Алиса подняла на него глаза.

— Заткнись.

— Значит, Котов.

— Я сказала: заткнись.

— Вот оно что.

— Олег.

— Не надо. Не произноси моё имя сейчас так, будто я тебе что-то должен.

— Ты ничего не знаешь.

— Я знаю достаточно.

— Ничего ты не знаешь!

— Тогда расскажи мне.

Он почти кричал.

— Давай! Расскажи своему мужу, где ты бываешь. С кем. Почему возвращаешься домой под утро. Почему смотришь на телефон так, будто ждёшь оттуда спасения. Расскажи, Алиса!

— Это тебя не касается!

— Не касается?!

Он рассмеялся, но смех тут же сорвался.

— Вот оно как!

— Да! Не касается!

— Ты моя жена!

— А ты когда-нибудь был моим мужем?!

Тишина ударила сильнее крика.

Олег замолчал.

Алиса дышала тяжело. Глаза уже блестели, но она не позволяла себе плакать.

— Ты не пытался быть моим мужем, — сказала она тише. — Ты только играл эту чёртову роль. На людях. При родителях. В клинике. Для всех был идеальным Олегом Евгеньевичем Ничаевым. А дома...

Она запнулась.

— А дома кто? — спросил он.

— Ты знаешь кто.

— Нет. Скажи.

— Предатель.

Он отвёл взгляд.

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Пусть так.

— Ты думаешь, мне от этого легче?

— А мне, думаешь, легко?

Он снова посмотрел на неё. В глазах у него уже не было злости. Только что-то гораздо хуже.

— Я столько лет смотрю, как ты живёшь мимо меня.

Алиса молчала.

— Я рядом с тобой, — продолжил он. — В одной квартире. В одной постели. За одним столом. На семейных праздниках. И всё равно тебя нет.

— Потому что ты сам всё уничтожил.

— Я знаю.

— Тогда не надо делать

из меня виноватую.

— А я не делаю.

— Делаешь!

— Я просто хочу хоть раз, чтобы ты посмотрела на меня!

Он выкрикнул последнее почти ей в лицо.

Алиса вздрогнула.

Олег тяжело дышал. Несколько секунд они стояли друг напротив друга.

Потом он сказал совсем тихо:

— Знаешь, иногда мне кажется, что мне тоже надо стать маньяком, чтобы ты наконец посмотрела на меня.

Алиса смотрела на него. Долго.

— Я тебя вижу.

Он замолчал.

Она сглотнула.

— И мне это не нравится.

Дверь закрылась тихо. Не хлопнула, не ударилась о косяк — просто закрылась.

Алиса ещё несколько секунд стояла посреди комнаты и смотрела на неё. Ждала. Чего именно — сама не знала. Может быть, что он вернётся. Может быть, что скажет что-то ещё. Может быть, что она сама сейчас сорвётся, выбежит следом и остановит его.

Ничего не произошло.

За дверью было тихо.

Она медленно выдохнула и посмотрела вниз. На полу лежали фотографии. Три женщины. Три чужие жизни, которые она последние дни пыталась собрать из обрывков.

Она раздражённо провела ладонью по лицу.

— Чёрт.

Она не хотела сейчас думать об Олеге. Не хотела думать о его словах. Особенно о тех, которые попали точно. Она ненавидела это. Ненавидела, когда кто-то видел её лучше, чем ей хотелось. А ещё больше ненавидела, когда этим человеком был он.