Дура!

Алиса опустилась на пол у дивана. Привычно. Спиной к дивану, подтянув ноги, взяла первую фотографию.

Работа. Вот что было важно. Работа всегда спасала. Факты. Данные. Логика. То, что можно разобрать, понять и контролировать. В людях она давно перестала искать контроль. С людьми всё было сложнее. Люди врали. Люди уходили. Люди обещали одно, а делали другое. А факты — нет. Факты лежали перед ней молча.

Она посмотрела на фотографию Ефимовой. Ольга Сергеевна. Тридцать пять лет. Умерла дома. Она знала, где стояла кровать. Знала, где лежала чашка. Знала, что между пальцами её ног нашли след. Знала, что мужчина был рядом.

Но вдруг поймала себя на неприятной мысли. Она почти ничего не знала о самой Ольге. Не знала, какой у неё был голос. Не знала, как она смеялась. Не знала, что она делала по вечерам, когда никто не видел. Не знала, любила ли она дождь. Не знала, какие цветы покупала домой. А ведь у неё была жизнь. Не только смерть.

Алиса медленно положила фотографию рядом. Взяла вторую. Потом третью. И впервые за всё расследование посмотрела на них не как на жертв. Как на женщин.

Ей стало неуютно. Потому что взгляд изменился. Раньше она спрашивала: «Как он это сделал?» Теперь вопрос был другим. «Почему они его впустили?»

Она посмотрела на фотографии квартир. Чашки. Кровати. Личные вещи. Никакого взлома. Никакой борьбы. Он не проникал в их жизнь. Его туда приглашали.

Она вспомнила слова, которые написала сама: «Он не чужой. Он свой. Его впускают». Тогда это была просто версия. Сейчас — ощущение.

Он не искал случайных женщин. Случайность была бы слишком простым объяснением. Он выбирал. Он смотрел. Он понимал. Он видел то, что другие пропускали.

Алиса нахмурилась. Что именно?

Она снова посмотрела на фотографии. Три женщины. Три разные квартиры. Три разные жизни. Не было ничего очевидного, что связывало бы их между собой. Они не были похожи внешне, у них были разные привычки, разная одежда, разные вещи вокруг. Но что-то общее всё-таки было.

Алиса долго смотрела на снимки, пытаясь понять, что именно она упускает.

Возраст.

Она медленно выдохнула. Все трое были примерно её возраста.

Эта мысль неприятно зацепила её. Настолько, что она даже отложила фотографию и несколько секунд просто смотрела перед собой. Нет. Она слишком близко принимает это дело. Она знает, что нельзя переносить себя на жертв. Нельзя искать в них себя. Нельзя позволять эмоциям влиять на анализ.

Но почему тогда он выбрал именно их?

Она снова взяла фотографию Ефимовой. Молодая женщина. Обычная жизнь. Обычная квартира. Обычные вещи. Ничего, что говорило бы о том, почему именно она.

Потом взяла вторую. То же самое. Третья. То же.

Алиса нахмурилась. Он не искал случайных женщин. Случайность была бы сли

шком простым объяснением. Он выбирал. Он смотрел. Он понимал. Он видел то, что другие пропускали.

Она взяла карандаш и медленно написала на полях:

«Они не были слабыми».

Посмотрела на эту фразу. Нет. Слишком общее. Она задумалась и ниже добавила:

«Они были одинокими».

Несколько секунд смотрела на написанное. Потом раздражённо зачеркнула. Слишком просто, слишком профессионально. Так она сказала бы на консультации. Объяснила бы пациенту, что одиночество делает человека уязвимым, что люди ищут близость, что иногда доверяют не тем. Но здесь было что-то другое. Он не просто находил одиноких женщин. Он находил тех, кто его впускал. А это уже было не про одиночество. Это было про доверие.

Она откинулась спиной на диван и закрыла глаза. Перед ней снова появились три квартиры. Три чашки. Три женщины. И один человек, который каждый раз оказывался внутри их жизни настолько естественно, что никто не задавал вопроса: «А кто он?» Потому что, если человек уже сидит у тебя на кухне, пьёт твой чай и знает, где лежат твои вещи, ты перестаёшь думать, как он туда попал. Ты думаешь только о том, что он уже там.

Она ещё несколько минут смотрела на зачёркнутое слово. «Одинокие». Нет. Слишком общее. Слишком легко объяснить всё одиночеством. Как будто одиночество само по себе делает человека уязвимым. Но ведь нет. Она сама была одна. Часто. Даже находясь рядом с людьми.

Алиса отложила карандаш и посмотрела на фотографии. Снова и снова в голове крутилось: три женщины, три квартиры, три жизни, которые снаружи выглядели совершенно обычными. И всё же он каким-то образом находил в них то, что остальные не замечали. Не слабость и не страх, нет, что-то другое.

Потребность.

Она нахмурилась. Нет. Это слово ей тоже не нравилось. Потребность звучало так, будто он давал им что-то, а потом забирал.

Она снова посмотрела на фотографии. Что он им обещал? Не любовь. Это было бы слишком просто. Заботу? Внимание? Ощущение, что наконец-то кто-то увидел их?

Она медленно выдохнула. И вот это было страшно, потому что человека проще всего впустить не тогда, когда он сильный, а тогда, когда он говорит именно то, что ты давно хотела услышать.

Она посмотрела на собственную запись. «Он не чужой. Он свой. Его впускают». Раньше это была версия, теперь — почти уверенность.

Она пыталась понять, что именно объединяло этих женщин. Сначала искала очевидное: внешность, привычки, образ жизни. Но чем дольше смотрела, тем яснее становилось — он выбирал не по тому, что было видно сразу. Это не были женщины, которых легко назвать уязвимыми. У каждой была своя жизнь. Работа, дом, привычный порядок вещей. Они не выглядели потерянными, не производили впечатления людей, которые ждут, что кто-то придёт и спасёт их. Наоборот. Они умели жить самостоятельно.

Алиса задержала взгляд на фотографии Ефимовой. Вот что её беспокоило. Он не выбирал тех, кто нуждался в нём. Он выбирал тех, кто мог прекрасно обойтись без него.

Она взяла карандаш и написала:

«Почему именно они?»

Несколько секунд смотрела на вопрос. Ответ был где-то рядом, она чувствовала это, но пока не могла сформулировать.

Если ему нужна была власть — он мог выбрать кого угодно. Если ему нужна была зависимость — существовали женщины, которыми гораздо легче управлять. Но он не искал простых путей. Ему было важно не просто получить доступ. Ему нужно было, чтобы его впустили добровольно. Чтобы женщина сама открыла дверь. Сама рассказала о себе. Сама поверила.

Алиса медленно провела пальцем по краю фотографии. Что он им давал? Внимание? Но внимания было мало. Его можно получить от многих. Восхищение? Тоже нет. Он не выглядел человеком, которому достаточно обычного интереса. Ему нужно было что-то большее. Ощущение, что среди всех людей выбрали именно его. Что женщина, которая привыкла рассчитывать только на себя, вдруг сделала для него исключение.

Алиса остановилась. Именно это. Не они были ему нужны — ему нужно было их доверие. И чем труднее было его получить, тем ценнее оно становилось для него.

Она написала:

«Не жертвы.

Подтверждение».

Посмотрела на эти слова и нахмурилась. Слишком жестоко. Но, возможно, именно так он их и воспринимал. Не как людей. Как доказательство собственной значимости.

Она ещё долго сидела на полу, глядя на этот лист. Потом медленно закрыла блокнот.

В комнате было тихо. За окном кто-то смеялся. Проехала машина. Кто-то жил обычную жизнь. А где-то среди этих людей был он. Человек, который умел становиться своим.

Алиса посмотрела на фотографии. И впервые за всё время почувствовала не только азарт расследования. Страх.

Гл