Дура!

Тася Мушнина

Дура!

Глава 1

Сегодня особенно погано.Эта мысль появилась раньше, чем Алиса окончательно открыла глаза.Она ещё несколько секунд лежала неподвижно, глядя в серый потолок спальни, будто надеялась, что если не вставать, то день просто не начнётся.За окном шёл привычный питерский дождь, грозно мурлыкая громом, и чётко, всё равно как в парадные барабаны, стучал по карнизу.Алиса нехотя поднялась с кровати, завернулась в одеяло и босиком прошла на кухню.Кофе она сварила машинально. Так же машинально достала сигареты и устроилась на подоконнике, подтянув ноги под себя.За окном медленно текла Фонтанка. Машины двигались по мокрому асфальту, прохожие прятались под зонтами, кто-то торопился, кто-то просто шёл, опустив голову.«Чёрт возьми, и в такую погоду мне предстоит ехать к Добрякову, ну почему именно сегодня?!»Хотя причины не ехать, конечно, не было, за исключением дождя, хотя и он не был особой причиной. Просто именно сейчас Алисе очень хотелось вот так просидеть целый день и смотреть на плачущее окно и слушать нежную музыку грома.Её мир, казалось, трещал по швам, и не было ни одного места, где можно было укрыться от всего этого. И не было никого, кто бы гладил её по голове и уверял, что всё будет хорошо. Она была сильной и уверенной, той, за чьи спины прячутся от страшных бурь, но сама больше всех нуждалась в защите, а защитить её просто-напросто было некому, отчего Лиса год от года становилась всё жёстче, сильнее и несчастнее.Она отпила кофе и поморщилась — горько. В ней было что-то от Вивьен Ли, но иное, более холодное: белоснежные волосы, чёрные глаза, тонкая кость. Невысокая, хрупкая, она сидела на подоконнике так, буд-то привыкла, что весь мир смотрит на неё. Тяжёлый взгляд исподлобья, надлом в повороте плеч — красота, которая не утешает, а тревожит.Резкий звонок телефона нарушил всё спокойствие утра, заставив вылезти из уютного кокона и подойти к столику в прихожей, на котором красовался фарфоровый телефон, привезённый матерью из Франции, из-за которого в доме всё ещё стоял этот бесполезный аппарат.

— Здравствуйте, мама! Спешу сообщить, что мы можем даже видеть друг друга во время звонка, находясь где угодно, но вы упорно предпочитаете привязывать меня к этому бесполезному устройству и портить моё утро!— отчеканила она, затем выпустила дым и затянулась снова.

— Если ты не бросишь эту дрянную привычку, твоя кожа станет как пергамент и пожелтеет ещё до того, как тебе исполнится 35!

— Ты мне это обещала до моих тридцати лет и ничего! — она внимательно вгляделась в своё отражение, хмуря брови, как буд-то пыталась найти подтверждение словам матери, но, убедившись, что с ней, во всяком случае пока, всё в порядке, закатила глаза и затянулась снова.

— Я надеюсь, ты не забыла о просьбе Андрея Геннадьевича!? Ты же знаешь, как много он сделал для нашей семьи…

— Я помню! Я уже собираюсь! Как можно забыть обо всех заслугах Андрея Геннадьевича перед нашей семьёй! Без него отца бы просто стёрли в порошок, и ни мне, ни Андрею не видать светлого будущего и карьеры. Я всё помню, мама! — на половине фразы оборвала себя Алиса.

— Ты звонишь и напоминаешь мне это каждый раз, у меня всё в порядке с памятью!

— Не злись и не хмурься, морщин тебе ещё не хватало!

— Внешность была предметом гордости для Маргариты Дмитриевны, которая в свои годы не прибегала к радикальным методам и всячески старалась сохранить это достоинство и в дочери, что унаследовала её генетику.

— Я хотела бы пообедать с тобой, как ты освободишься!

— Боюсь, пообедать не выйдет. После лекции у меня ещё две консультации, мне же приходится смещать своих пациентов, поэтому, как ни крути, времени на семью у меня совсем не остаётся. Возможно, заеду в субботу. — с нескрываемым раздражением высказала Алиса.

— Жаль… У меня есть новость, которую мне не терпится сообщить. Хотя, семейный обед в субботу подойдёт гораздо лучше. Решено! В субботу в 13 мы с папой ждём Вас! — воодушевившись, вывалила мама и, не дождавшись ответа, отключилась.

В трубке раздались короткие гудки. «Да, действительно», — с усмешкой произнесла Лиса и положила трубку. Сигарета догорала, и она вернулась к подоконнику, чтобы затушить эту и закурить следующую.Крепко затянувшись, она до сих пор слышала голос отца, все скандалы и стенания родителей о выборе профессии. Хотя она воспитывалась в любящей семье белых халатов, запаха хлорки и обсуждения диагнозов за ужином, Любавских, Максима Николаевича и Маргариты Дмитриевны, но страсти к медицине никогда не испытывала, и, как ни хотели её родители, выбрала факультет психологии всё в том же медицинском вузе. Но Любавские старшие так и не простили ей этого и из практики психолога тянули её как занозу. «Не вышло врача, так пусть будет преподавателем…» — ругался Максим Николаевич каждый раз, когда просил своего друга, того самого Добрякова Андрея Геннадьевича, затянуть Алису в институт вести лекции, зная, что отказать в просьбе она никак не могла. Хотя ни преподавание, ни студенты не вызывало в ней ничего, кроме раздражения. И пусть лектор из неё был отменный. Информация лилась непрерывным потоком. Она не готовила ни плана лекций, ни имела конспектов или хотя бы набросков — ничего, кроме текста в её голове, который так же не имел никакой заготовки. «Чем хуже буду вести, тем меньше будет просить заменить и уже отвяжется наконец-то с идеей запрятать меня в преподавание», — а хуже не получалось, потому что студенты, посещавшие именно её лекции, давали блестящие результаты на экзаменах. Такой вот парадокс. Хотя парадоксального в этом было мало: умышленно заниженный голос стелился как туман, его невозможно было не слушать, он вводил в некий транс, и все слова врезались в подкорку. Писать её лекции было невозможно, студенты просто-напросто не успевали, и те, кто сходились рядом, включали диктофон, благо, Алиса Максимовна была не против, только при условии, что они будут прощать ей периодические вырывающиеся маты, которые так не вязались с её внешностью, но были для неё совершенной обыденностью.Сорок минут до выхода, а она только зашла в душ и стояла под струями воды неподвижно минут десять, оперевшись лбом о стену. В голове было шумно, хотя ни одной связанной мысли не было. «Звонок, точно! О какой такой новости хочет сообщить мама? Надо предупредить Олега, чтобы перенёс встречу со своими шлюшками на попозже и почтил своим присутствием родителей».Олег уже несколько дней не ночевал дома, и пусть то, где он проводит ночи, её волновало в последнюю очередь, на публику и перед родителями они должны были играть роль счастливых супругов, но даже близко не были ими. Ненавистный муж, за которого она вышла по велению договорённости их отцов, чтобы связать две врачебные династии, тоже не испытывал особой нежности к своей хоть и красивой, но строптивой жене. Ничаев Олег Евгеньевич был довольно успешным пластическим хирургом и пользовался популярностью у женщин не только как врач, но и как мужчина. Ещё бы: красивый, успешный, обеспеченный — просто мечта для любой девушки, а то, что женат, так это не беда. Лису даже не раздражали бесконечно звонящие ей его любовницы, декларирующие, что у них безумная и чистая любовь и что она, как женщина, должна это понять и отпустить мужа, но в тот момент, когда они узнавали, что Лиса и сама не прочь избавиться от супруга и даже готова оплатить доставку его вещей по нужному адресу, это вызывало дикое недоумение и гробовую тишину, а через время ей звонила с тем же самым другая девица.Она вышла из душа, на ходу скрутила волосы в тугой пучок и, не глядя, вытащила из шкафа чёрную водолазку и синие джинсы. Оделась быстро, как будто собиралась не читать лекции, а на допрос. Вылев остатки кофе в термокружу, вышла из дома и сев в машину принялась набирать номер мужа, который и не собирался портить своё утро разговорами с женой, хотя та никогда не звонила ему без причины, но раздражать её, приносило ему невероятное удовольствие."Чертов придурок!" Ругалась она на Олега выслушев по меньшей мере 7 оборваных звонков. Настроения и без того испорченное упало ниже дна Марианской впадины и не остовляло никакого шанса на хороший день.Она припарковалась у института и ещё минуту сидела в машине, не выключая двигатель. Дворники мотались по стеклу, сгребая воду, и от этого ритма начинало ломить в висках. «Ну давай. Ну!» — сказала она себе, но не двинулась. Телефон лежал на пассажирском сиденье, экран давно погас, и в нём отражался серый питерский двор, чужие машины, чьё-то мокрое пальто.Потом всё-таки вышла. Хлопнула дверью громче, чем собиралась, и зонта не взяла — назло. Пока шла до входа, волосы намокли, пучок растрепался, и это было ещё хуже, чем дождь.В холле пахло хлоркой и мокрой шерстью. Гардеробщица что-то сказала ей вслед, но Алиса не обернулась. Каблуки стучали по плитке слишком громко, слишком часто, и каждый шаг отдавал в затылке.На втором этаже, у лестницы, её окликнули.— Алиса Максимовна!Добряков. Разумеется, он. Стоял у окна, при галстуке, с папкой, весь такой собранный, ровный, правильный. Отец любил его больше, чем её, — так ей казалось всегда, и сейчас, в это утро, ей хватило и одной этой мысли.— Не сейчас, — бросила она, не остановившись.— Алиса Максимовна, одну минуту, я хотел…— Я сказала: не сейчас.Она не повысила голос. Наоборот — понизила, до того самого тона, от которого у студентов стыла кровь. И пошла дальше, не оглянувшись. За спиной было тихо, и от этой тишины стало только хуже.Аудитория встретила её гулом. Сто человек, не меньше. Кто-то дописывал, кто-то листал, кто-то смотрел в телефон. При её появлении все подняли головы — и это тоже раздражало. То, что они ждут. То, что им интересно. То, что она обязана.Она сбросила мокрый плащ на кафедру, не глядя, попала в стул, плащ сполз на пол. Поднимать не стала. Открыла ноутбук, хотя знала, что не будет им пользоваться. Поставила на стол стакан с кофе, который держала в руке с самой машины, и кофе выплеснулся на стол.— Тетради убрали, — сказала она в зал, не здороваясь. — И телефоны. Кто опоздал — вон. Я не начинаю дважды.Кто-то на заднем ряду хихикнул. Она нашла его взглядом мгновенно — как всегда, безошибочно.— Вам смешно? — Голос стелился ровно и глухо. — Встали. Вышли. В следующую среду принесёте мне конспект первых двух тем, своими руками, чернилами. Не принесёте — не сдадите.Тишина стала абсолютной. Даже кондиционер, казалось, замолчал. В этой тишине Алиса наконец услышала себя — и то, что услышала, ей не понравилось. Слишком жёстко. Слишком. Но отступать она не умела.Она отвернулась к доске, взяла мел и сломала его пополам. Пальцы были ледяные.— Тема сегодняшней лекции, — сказала она ср спины, — правовая психология. Или, если кому-то понятнее, — как закон ломает человека. Записывайте.И дальше всё как всегда: голос поплыл, зал затих, диктофоны включились. Слова выходили сами, ровно, плотно, без единой запинки, и студенты не успевали, и она знала это, и от этого становилось только тошнее. Потому что получалось. Потому что она опять — блестяще. Потому что Добряков, отец, все они — опять правы.

Глава 2

Сразу после лекции она отправилась в клинику мужа, и через двадцать минут уже стояла перед дверью в его приёмной.Алиса, не здороваясь, кивнула в сторону двери. Оленька с испуганным лицом, в котором всегда читалось то, что Олег там не просто с пациенткой, а с очередной своей барышней, завопила:— Олег Евгеньевич занят, он просил не беспокоить! Алиса Максимовна, остановитесь, ну же!

Ну разве этот локомотив можно было остановить? Не сбавляя шаг, она открыла дверь и закрыла её ровно перед носом Оленьки. Та остолбенела и не смогла вымолвить ни слова.— Здравствуйте, драгоценный супруг! Что вы, милая девушка, не стоит так нервничать, иначе сиськи не приживутся! — с издёвкой говорила она ошалевшей от испуга девушке, которая стала метаться по кабинету, собирая свои вещи.— Какими ветрами, любовь моя? — расплылся в самодовольной улыбке Олег. — Оленька, два кофе, пожалуйста.Дверь за девушкой почти бесшумно закрылась, и Алиса нервно расхохоталась.— Ты когда-нибудь наживёшь приключений.— Ты забыла, что я её врач? Перед личным приёмом я вижу все анализы!— Меня тошнит… — сказала Алиса.— Ты приехала рассказать мне про своё здоровье или справиться о моём? — Олег встал, застегнул рубашку, поправил халат и, повернувшись к ней, приподнял бровь и лукаво улыбнулся.— В субботу родители ждут нас у себя, в час дня. Поедем вместе, на твоей.— Как скажешь, мой капитан. Ты хочешь, чтобы я заехал за тобой утром, или мы всё-таки проведём ночь, как в старые добрые?Алиса ничего не ответила. Смотрела на него секунду дольше, чем нужно, — и лишь потом шумно выдохнула и покачала головой.Она вышла из клиники, не попрощавшись. Оленька что-то пролепетала вслед, но Алиса не обернулась.До пятницы она старалась о нём не думать. За два дня ей предстояло наверстать всех пациентов, которых пришлось перенести из-за этих лекций, и хотя бы начать статью, которую она вынашивала уже как полгода. Для этого она освободила целый пятничный вечер.После клиники она не поехала домой. Свернула к скверу, бросила машину у обочины и пошла — без цели, просто чтобы идти. Дождь кончился, но воздух был мокрый, тяжёлый, и она мёрзла. Пальцы в карманах плаща не согревались, и она впилась ногтями в подушечки пальцев, чтобы онемение хоть как-то прошло, но всё было тщетно. Пучок растрепался и ослаб, а по спине тянуло холодом.Кофе она взяла в ларьке — мерзкий, в картонном стакане, как будто нарочно делая этот день ещё хуже. Стакан обжёг ей руки, но не согрел. Села на лавку. Мимо шли люди, кто-то смеялся, кто-то ругался в телефон. Она курила, стряхивая пепел в кофе. Бумажный стаканчик уже не грел, и она держала его просто так, для веса.На детской площадке за оградой бегали дети. Девочка в жёлтом дождевике прыгала через лужу, мальчик лет пяти что-то кричал ей, размахивая палкой. Их мать сидела на корточках рядом, поправляла капюшон, смеялась.Алиса смотрела на них и не чувствовала ничего. Совсем ничего. Она знала, что должна что-то чувствовать, — и не чувствовала. И от этого становилось только хуже.Она хотела этого. Когда-то — точно хотела. Может, и сейчас хотела, только очень глубоко, куда не добиралась ни мыслью, ни словом. Дом, обшитый диким камнем, ребёнок на руках, кто-то рядом. Кто-то, кто гладил бы по голове и говорил, что всё будет хорошо. То, чего у неё никогда не было. И уже, наверное, не будет.Внутри было тихо. Слишком тихо. Она знала это состояние — когда паника не кричит, а затаилась. Она видела его у пациентов. Умела разбирать по частям, называть, объяснять. С собой — не получалось. С собой вообще ничего никогда не получалось. Какая-то бесполезная, бракованная с самого начала — недоразумение, а не человек.«Соберись, уже наконец! Тряпка, Господи, какая же ты тряпка! — сказала она себе. — Ты психолог, мать твою, дорогой психолог. У тебя завтра пациенты, а ты сидишь здесь и ноешь. Что ты ноешь? Да сколько можно!?»Сигареты закончились. Она смяла пачку и чуть не сделала глоток из стакана, но вовремя остановилась. «Дура!»Она встала, выбросила пачку в урну, поправила пучок и пошла к машине. Походка снова была ровной. Никто бы не догадался.Домой она добралась на автопилоте. Бросила ключи на столик в прихожей, даже не стала включать свет. Снимая обувь на ходу, стянула плащ — не повесила, бросила там же, где туфли и сумка. И, не дойдя до постели, села на диван, откинулась на подушку и вырубилась. Как была, в джинсах и водолазке, только стянула резинку с пучка. Через несколько часов тело заныло, и она всё-таки стянула с себя одежду, накрылась пледом и легла, вытянув ноги. Ноги в тот же час завыли от усталости, но это не стало причиной прервать сон. По разбросанной одежде она больше походила на пьяную, чем на уставшую, но какое это имеет значение, если, кроме тебя, этот бардак никто не видит.Два дня прошли в работе. Она приняла всех, кого перенесла, и даже начала статью. А в пятницу утром её разбудил телефон.Не будильник — звонок. Долго он пробивался в сонный морок, чтобы наконец выдернуть её оттуда.Она открыла глаза, не понимая, где находится и какой сейчас день. Звонок реален или ей снится? Не снится! Противный звон гулом раздался в её голове. «Да какого чёрта!» — выругалась она, поднимая глаза на окно и тянулась рукой к джинсам, в кармане которых надрывался мобильный.За окном было серо, не дождь, наверное, утро, только как-то рано. Мысли роем закрутились в голове, и снова звонок. Она посмотрела на экран: незнакомый номер.Хотела сбросить. Но что-то заставило ответить.— Алиса Максимовна? — Голос был мужской, ровный, без эмоций. — Следователь Ковалёв. Извините за раннее время. Есть дело, по которому нужна ваша оценка. Мне рекомендовали вас, сказали, что окромя вас никто не разберётся. Можете помочь?Она села на диване, потёрла лицо и ещё раз окинула взглядом комнату, словно не понимая, как она здесь очутилась. В голове было пусто, во рту — сухо, как будто она всю ночь пила. Хотя не пила.— Когда? — спросила она.— Сегодня, если возможно. Это не срочно, но важно.«Не срочно, но важно». Она ненавидела эту формулу. Так говорят, когда хотят, чтобы ты бросил всё и приехал, но не хотят нести за это ответственность.— Хорошо, — сказала она. — Во сколько?— К десяти.Она посмотрела на часы. Восемь. Два часа. На пациентов, которых надо перенести, на душ, на кофе, на то, чтобы собрать себя по частям.— Буду, — сказала она и отключилась.Телефон лёг на колени. Она смотрела в стену и думала о том, что вчера хотела написать статью, а сегодня её уже куда-то зовут. И что она поедет. Потому что там она — нужна. А дома её никто не ждёт.Потупив минут десять, она поднялась с дивана, перешагнув через кучу одежды, включила кофеварку и отправилась в душ. Где стояла ровно так же, как и вчера, под струями горячей воды, уперевшись лбом в стену. «Нужно смыть вчерашний день», — подумала она и прибавила температуру воды.Выходя из ванной в одном полотенце, она услышала какое-то движение на кухне. Это могла быть либо помощница по хозяйству Света, либо Олег. Но Света не приходила раньше двенадцати. Алиса не любила с ней пересекаться. Вообще не любила видеть чужих людей у себя дома. Но ещё больше не любила бардак. А на уборку ни сил, ни времени не было. И помощница была идеальным решением. В её обязанности входила уборка, стирка, заказ продуктов и прочих бытовых мелочей. Готовить не надо было: Алиса либо делала это сама, либо не ела совсем. И кофе, кофе и ещё раз кофе!Она зашла на кухню, облокотилась плечом о дверной косяк, скрестила руки на груди и вопросительно приподняла правую бровь, глядя, как Олег пил её кофе и листал какие-то документы. Брюки и рубашка были расстёгнуты, галстук вольно болтался на плечах. На рельефном теле красовался несильный, но свежий загар, что делал его кожу ещё бархатней. «Заехал переодеться, ничего нового».— Доброе утро, мой ангел! — с издёвкой сказал Олег, не поднимая на неё глаз. — Как спалось, кошмары не снились?Она не ответила. Просто подошла, взяла из его рук свою чашку и сделала глоток. Кофе был горячий, крепкий, её. Она пила его медленно, глядя в упор на Олега. В глазах блеснули лукавые огоньки.Он обошёл её со спины. Она услышала, как он остановился. Плечами почувствовала тепло, что исходило от него, аромат его парфюма, движение воздуха — и полотенце соскользнуло на пол.Она не вздрогнула. Не обернулась. Только поставила чашку на стол и посмотрела на него через плечо.— Афродита, — сказал он с ухмылкой.Она выдержала паузу. Ровно столько, чтобы он почувствовал её взгляд.— Ты как ребёнок, — сказала она. — Скучный, предсказуемый ребёнок.И, не прикрываясь, развернулась и пошла в комнату. Походка была ровной, спокойной. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда назад.Он остался на кухне. С её кофе. С её полотенцем на полу. Его сердце предательски заколотилось, как у кролика. «Так. Так. Документы — и валить!» — проговорил он вполголоса, затем громко, чтобы она точно услышала:— До субботы, любимая!— Ага, — бросила она равнодушно.Щелчок замка — и она снова может контролировать пространство, в котором находится.Она постояла ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом прошла в спальню и открыла шкаф.Собралась быстро. Не как вчера — не на автопилоте. Каждое движение было точным.Из шкафа — серо-графитовая шёлковая рубашка, мужского кроя, с запонками. Не белая. Белая — это для пациентов, для лекций, для родителей. Сегодня — другая. Она застегнула запонки — с чёрной шпинелью в серебре, — и почувствовала, как спина сама выпрямилась. Брюки прямые, чёрные, клёш, с высокой талией, облегающие её бёдра, словно вторая кожа. Туфли на высоком, но устойчивом каблуке, которые она надевала только на экспертизы. Волосы стянула в тугой низкий хвост — гладко, ни одной пряди. В зеркало смотрела долго, потом набросала лёгкий смоки и густо накрасила ресницы. «Ну здравствуй!» — сказала она себе, улыбнувшись.Впервые за эту неделю.Написала ассистентке, чтобы сдвинули пациентов на пару часов. Кофе не стала. Просто вышла, села в машину и поехала.Отдел встретил её казённым светом, запахом бумаги, кофе и табака. «Сигареты! Вот же чёрт!» — Она докурила последнюю по дороге и не заехала за новыми.Ковалёв ждал в кабинете — мужчина лет пятидесяти, седой, усталый. Он не встал, только кивнул на стул.— Спасибо, что приехали.— Что у вас?Он подвинул ей папку. Тонкую. Алиса открыла. Фотографии. Женщина лет тридцати лежит на спине. Руки сложены на груди. Глаза закрыты. Ни крови, ни борьбы, ни следов насилия — на первый взгляд. Как будто она просто спала.— Первая? — спросила Алиса.— Третья, — сказал Ковалёв. — За полтора месяца. Все — женщины. Все — в своей постели. Все — без единой царапины, как восковые.Алиса перевернула страницу. Вторая. Третья. Одинаковые. Слишком одинаковые.— Токсикология?— Чисто. Ни яда, ни препаратов. Сердце просто остановилось.— Просто?— Просто, — повторил он. — Смерть от естественных причин. Три раза подряд. С интервалом в две недели. Все — одинокие, все — тридцати пяти лет.Алиса подняла на него глаза.— Думаете, серия?— Думаю, — сказал Ковалёв, — что кто-то очень хорошо умеет убивать так, чтобы это выглядело как «ничего». И ещё, я думаю, что вы — та, кто может сказать, кто он и зачем.Она замолчала. Посмотрела на фотографии ещё раз. Три женщины. Три постели. Три закрытые пары глаз. Кто-то приходил к ним. Кто-то, кого они впускали. И они не боялись. Почему?— Они его знали, — сказала она тихо. — Не как убийцу. Как кого-то, кому можно открыть дверь.Ковалёв не ответил. Только смотрел.— Мне нужно всё, — сказала она, закрывая папку. — Протоколы, фото с мест, данные о жертвах. И доступ к телам, если они ещё не захоронены.— Будет. Сегодня же.Она положила ладонь на папку. Сверху. Как будто пыталась удержать.— И ещё. Кто меня рекомендовал?Ковалёв посмотрел на неё ровно. Без эмоций.— В том-то и дело. Рекомендация пришла по электронной почте. Без подписи. Я думал, это вы сами.Она не ответила. Только убрала ладонь с папки и встала. Спина была прямой. Взгляд холодный, она уже была не здесь.Впервые за долгое время она знала, что делает.