Остаться в тебе

На её выбор ушло почти три месяца — намного больше, чем он рассчитал.

Первую систему Максимилиан вернул через неделю. Вторая продержалась день. Третья полностью его устроила.

Сейчас ей было семь лет, и менять её он не собирался. Он выбрал альбом, который знал почти наизусть.

Первые секунды гитары прозвучали негромко.

Максимилиан довёл звук до семидесяти шести, и следом вошли ударные.

Он остановился.

Ещё немного.

Вот теперь хорошо.

Музыка наполнила гостиную, прошла на кухню и дальше по коридору.

Звукоизоляцию здесь переделывали дважды. Максимилиан хотел иметь возможность включать музыку настолько громко, насколько ему нравилось, и не собирался терпеть такой дискомфорт, как соседи.

Гостиная была большой, тёмной и тёплой.

Не серой.

Серой её пытались сделать в первом проекте.

Максимилиан до сих пор не понимал, почему дизайнер, увидев крупного мужчину в тёмном костюме, решила, что тот мечтает жить внутри бетонной плиты.

Здесь было много дерева — фактурного и отполированного.

34 / 1064

Тёмный орех, кожа, камень. Тяжёлые низкие столы. Массивный диван, на котором можно было действительно лежать, а не принимать декоративную позу. Два огромных кресла, сделанных на заказ.

Мать однажды села в одно из них, огляделась и

прокомментировала:

— Я чувствую себя лилипутом в стране Гулливера.

Максимилиан прошёл на кухню, достал низкий стакан и налил виски.

На столе стоял сервированный ужин, ещё тёплый.

Готовить Максимилиан умел. И вполне хорошо — настолько, чтобы результат его удовлетворял.

Просто необходимости в этом давно не было.

Свой быт он выстроил так, чтобы она отпала сама собой. Что именно ему готовить, Максимилиан почти никогда не определял. Однажды сказал, чего не ест, попросил не повторять одно и то же слишком часто и больше к вопросу не возвращался.

Система работала.

Этого было достаточно.

Он сел за стол и отпил виски.

Из гостиной гремел старый рок.

Позже Максимилиан вытянулся в кресле, положил ноги на пуф и переключил трек ещё до того, как закончился предыдущий. Этот ему нравился больше.

Телефон коротко вспыхнул на столе.

Максимилиан посмотрел.

Не взял.

Если происходило что-то действительно срочное, ему позвонят второй раз.

Не позвонили.

На стене напротив окон висела большая картина. Море почти чёрного цвета, низкое тяжёлое небо и свет у самого горизонта. Максимилиан купил её девять лет назад.

Не знал художника.

Не выяснял, насколько удачным было вложение.

Просто увидел и захотел смотреть на неё дома.

Вторая картина висела дальше — яркая, резкая, красная. Они совершенно не подходили друг к другу.

Дизайнер пыталась объяснить это Максимилиану.

— Мне нравятся обе.

— Я понимаю. Но вместе они немного спорят.

35 / 1064

— Пусть спорят. Тем интереснее узнать, чем это закончится. Она несколько раз моргнула.

На длинных деревянных полках было немного вещей.

Книги.

Несколько моделей механизмов.

Старый промышленный двигатель в разрезе, восстановленный до такой степени, что были видны даже мелкие элементы конструкции.

Шахматы.

Никаких ваз, поставленных ради цвета. Никаких книг, купленных метрами. Никаких предметов, единственное назначение которых состояло в том, чтобы занимать пустое место.

Пустота Максимилиана не беспокоила.

Гораздо больше его раздражало, когда пустое место занимало что-нибудь бесполезное.

Он поставил стакан на столик рядом с креслом и взял книгу. Музыку сделал тише.

Не тихо.

Тише.

За окнами город горел тысячами окон. Отсюда машины внизу двигались почти беззвучно.

Телефон снова загорелся.

На этот раз сообщение было от Виктории.

Максимилиан прочитал.

Ничего срочного.

Ответил двумя словами и положил телефон экраном вниз. В квартире была гостевая спальня.

Иногда там ночевала Виктория. Родители, насколько Максимилиан помнил, — никогда.

Большую часть времени дверью никто не пользовался. Его это устраивало.

Он любил семью.

Ему не требовалось жить с ней.

Большую часть жизни Максимилиан проводил среди людей. На заводах, в офисах, в машинах, самолётах, переговорных, ресторанах. Люди входили, выходили, садились напротив, звонили, присылали документы, задавали вопросы, ждали решений. Домой он возвращался один.

Не оставался один.

Именно возвращался.

Здесь не было ощущения, что день закончился и теперь нужно

36 / 1064

чем-нибудь заполнить несколько часов до сна.

Эти часы уже были заняты.

Музыкой, книгой, едой, которую он хотел, виски, если хотелось виски.

Самим собой.

Максимилиан умел ничего не делать.

Мало кто из людей, работавших с ним, в это поверил бы. Он дочитал главу.

Встал, сменил пластинку и на этот раз сразу прибавил громкость. Гитара ударила с первых секунд.

Максимилиан остановился возле окна.

Закурил.

Город лежал далеко внизу — уменьшенный высотой до огней, улиц и движущихся точек машин.

Завтра он снова спустится туда.

Сейчас была только музыка.

Он сделал затяжку и прикрыл глаза.

Хорошо.

____________________________________

ЭПИЗОД 11

За полгода Тара успела привыкнуть к тому, что по утрам в спальне было слишком светло, калитка зимой закрывалась только со второго раза, а кухонную плитку она ненавидела ровно так же, как в день первого просмотра.

Плитка отвечала взаимностью и держалась намертво.

— Я всё ещё считаю, что её надо снять, — сказала Эмма. Она сидела на кухонном столе.

Стульев вокруг было шесть.

Тара поставила рядом с ней миску с креветками.

— Я полностью на твоей стороне.

— Нет. Ты считаешь, что когда-нибудь её снимешь. А я считаю, что её надо снять сейчас.

— Если прямо вот сейчас, то уже одиннадцать вечера. И, думаю, тогда наши дни станут менее интересными.

Эмма задумалась.

— Это аргумент.

Тара засмеялась и понесла креветки в гостиную.

Майя вошла через заднюю дверь с телефоном в руке.

— Посмотрите.

37 / 1064

— Что там? — спросила Эмма, накалывая креветку на вилку. Майя показала экран.

На фотографии её муж стоял за младшей дочерью с таким выражением лица, будто обезвреживал взрывное устройство. В руках у него были три пряди волос.

Под фотографией было сообщение:

Сколько раз надо перекрестить три пряди?

— И что ты ответила? — спросила Тара.

— Пока не получится.

Эмма прыснула со смеху.

На этот раз три дня выпали Таре.

К пятнице, к семи вечера, в прихожей стояли четыре сумки, на кухне не помещалась еда, рядом с холодильником обнаружился ящик вина и бутылка текилы, которую никто не помнил, кто привёз, а одна туфля Эммы исчезла ещё до ужина.

Мужья и дети остались дома.

Правила были простые.

Если пожар — звонить.

Если температура — измерить два раза.

Если закончились чистые носки — решить проблему самостоятельно.

Последнее правило ввела Эмма.

Телефоны всё равно время от времени загорались.

Муж Майи присылал фотографии, поэтому это не считалось. Клэр никто не звонил, и она этим откровенно наслаждалась. Остальные так же откровенно завидовали.

К одиннадцати туфля Эммы нашлась под креслом. Вторая — почему-то возле двери в сад.

Музыка играла громче, чем Тара когда-либо позволяла себе в квартире.

На журнальном столике стояли тарелки, бокалы и миска с панцирями от креветок. Чей-то свитер висел на спинке кресла, плед лежал на полу, а сама Тара сидела на нём, скрестив ноги и прислонившись спиной к дивану.

Майя лежала поперёк дивана, положив ноги Клэр на колени. Тара потянулась за своим бокалом и обнаружила, что он пуст. Она посмотрела на Эмму.

Эмма подняла обе руки.

На Клэр.

Та показала свой.

Они втроём повернулись к Майе.

38 / 1064

Майя посмотрела на бокал у себя в руке.

Потом на собственный, стоявший на столе.

— А.

— Это мой, — сказала Тара.

— Теперь уже сложно доказать.

— Там было вино.

— Здесь тоже.

Майя отпила.

— Было.

К этому моменту вина выпили достаточно, чтобы перестать считать, сколько именно. До текилы пока не добрались, хотя бутылка уже перекочевала в морозилку, а лайм был нарезан дольками и присыпан солью. Так им нравилось больше. Незатейливое обещание будущих плохих решений.

Тара бросила в Майю салфеткой.

— Кстати, новый год скоро начнется.

Эмма перестала искать что-то между диванными подушками. — Точно. Через два месяца. Что то этот год все быстро закрыли. Несколько секунд все молчали.

Потом Майя простонала, а Клэр посмотрела на Тару. — Есть у кого наброски?

Тара рассмеялась.

Их новый год не совпадал с календарным.

Когда-то давно — настолько, что ни одна уже не помнила, кто предложил первой, — они решили, что раз в год каждая должна сделать что-нибудь, чего от самой себя не ожидала.

Не обязательно опасное.

Не обязательно большое.

Просто достаточно ненормальное лично для неё, чтобы потом нельзя было сказать, что ничего не произошло.

На выполнение давался год.

Однажды Тара сделала татуировку.

Она долго сомневалась, обдумывала размер и место, а потом плюнула и записалась в тату-салон.

Когда Тара увидела мастера, она даже икнула.

Это был огромный мужик с длинными волосами, заплетёнными в витиеватую косу. Точно такая же коса была заплетена в бороде. Вот уж у кого стоило взять урок мужу Майи.

Везде, где можно было увидеть кожу, она была покрыта татуировками. Между бровями залегла глубокая складка, что говорило о вдумчивой натуре, а нос был свёрнут вправо,

39 / 1064

подтверждая, что вдумчивая натура при необходимости могла за себя постоять.

Мужик оказался обладателем очень отзывчивой души. Она честно призналась, что понятия не имеет, что ей надо, но поклялась, что очень хочет.

Они просмотрели сотню эскизов — от откровенно пошлых до миниатюрно изящных. Все работы были авторскими, и, глядя на его огромные руки, трудно было поверить, что именно они создавали эти тонкие линии.

Хотя косичка несколько примиряла одно с другим.

Наконец он закрыл альбом, налил ей стакан джина и велел подождать.

Минут через двадцать появилась её татуировка.

Пока на бумаге.

VENI, VIDI, VICI.

Надпись была крупной и длинной, но изящной. Вытянутые буквы уходили вниз тонкими линиями, переходили в вензельные росчерки и складывались в единый рисунок вдоль позвоночника — от основания шеи до точки чуть выше середины спины. Тара посмотрела на эскиз.

Допила джин залпом.

И через четыре часа татуировка существовала уже в реальности. До сих пор Тара от неё просто балдела.

У всех были свои безумства, и некоторые оказывались действительно безумными.

Но правило оставалось.

— Ладно, — сказала Тара. — Кто первая?

— Я, — сказала Эмма.

Все посмотрели на неё.

— Я сошью платья.

Майя моргнула.

— Платья?

— Три.

— Зачем тебе три платья?

— Не мне. Вам.

Тара приподняла брови.

— Нам?

Эмма показала пальцем сначала на неё, потом на Майю, потом на Клэр.

— Тебе. Тебе. И тебе.

— Ты умеешь шить? — спросила Клэр.

40 / 1064

— Нет.

— Тогда подходит.

Тара знала Эммины рисунки столько же, сколько знала саму Эмму. Платья появлялись на полях школьных тетрадей, потом в блокнотах, потом в альбомах, которые Эмма покупала специально для них. Иногда Тара видела один и тот же эскиз через несколько лет — изменившийся, перерисованный, доведённый до совершенства.

Некоторые она помнила спустя двадцать лет.

Но ни одного сшитого платья не видела никогда.

Эмма всегда оставляла их на бумаге.

— По своим рисункам? — уточнила Майя.

— Конечно. Все три.

Клэр поставила бокал.

— Вот это уже серьёзнее.

— А если нам не понравится? — спросила Майя.

— Будете носить из любви ко мне.

— А если я тебя недостаточно люблю? — спросила Клэр, отпивая вино.

Тара улыбнулась.

— Я надену.

Эмма посмотрела на неё.

— Вот. Один нормальный человек здесь есть.

— Я не сказала, что буду носить постоянно.

— Зато ты меня промотивировала, — засмеялась Эмма. — А ты? — Тара посмотрела на Майю.

Майя вздохнула.

— Параплан.

Эмма мгновенно повернулась к ней.

— То есть параплан?

— В тандеме, конечно. Но параплан.

— Это слово ничего не улучшило.

Клэр посмотрела на Майю поверх бокала.

— Ты уже всё проверила?

Майя сделала невинное лицо.

— Что именно?

— Всё.

— Три школы.

Эмма закрыла глаза.

— Конечно.

— В одной мне не понравились инструкторы. У второй

41 / 1064

оборудование старше меня. А я за прогресс. У третьей нормальная статистика и отменяют полёты при плохой погоде, а не пытаются доказать, что ветер — это вопрос характера.

— Ты даже безумие превращаешь в рабочий проект, — сказала Эмма.

— Нет, я просто люблю мужа и детей.

Клэр кивнула.

— Разумно.

— Ничего разумного в прыжке с горы нет, — сказала Эмма. — Я не прыгаю с горы. Я полечу с горы.

— Это прям изменило суть.

Тара посмотрела на Клэр.

— Ты.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— Значит, возможно, у меня есть идея, но я пока не уверена, что её можно назвать безумной.

— Какая?

— Я её осмысливаю на предмет сумасшествия. Потом продекламирую.

Клэр отпила вина.

Майя повернулась к Таре.

— Тогда ты.

— Ничего.

— Совсем?

— Полный вакуум.

— Волосы, — предложила Эмма.

Тара потрогала своё каре.

— Что с ними?

— Не знаю. Сделай что-нибудь. Побрейся.

— Они же отрастут.

— Но до этого будет страшно.

— Это будет некрасиво.

— Мотоцикл, — сказала Майя.

— У меня есть «Хаммер».

Клэр нахмурилась.

— Каким образом очень большая машина заменяет мотоцикл? — Очень просто. «Хаммер» — большое безумие. Мотоцикл не вывозит.

Все засмеялись.

— Продай «Хаммер», — сказала Эмма.

42 / 1064

Тара посмотрела на неё.

— Вот это было бы разумно.

— Значит, не подходит.

— Вторая татуировка? — предложила Майя.

— Нет. Я уже знаю, что могу сделать татуировку. Безумием будет только татуировка на лбу.

— Справедливо.

Эмма задумалась.

— Тогда я пока ничего не придумала.

— Как и я.

— У тебя год, придумаешь, — сказала Клэр.

— Вот и подумаю, когда что-нибудь придёт в голову.

На этом вопрос временно закрыли.

Через некоторое время они снова вышли на крыльцо. Ночь была тёплой. Тара оставила дверь открытой, и музыка из гостиной доносилась сюда уже приглушённо. Свет из кухни ложился на первые две ступени, дальше начинался сад. За полгода она успела выучить его звуки. Шорох веток у дальней ограды. Скрип одной из старых яблонь, когда поднимался ветер. Собаку через два участка, которая почему-то особенно любила подавать голос после полуночи.

Сегодня собака молчала.

Майя сняла обувь ещё в доме и теперь сидела на ступеньке босиком. Эмма устроилась рядом. Клэр прислонилась к перилам. Тара достала сигареты.

Клэр закурила вместе с ней.

Эмма посмотрела на них, отпила вина и протянула руку. — Дай одну.

Тара протянула пачку.

Эмма повертела сигарету между пальцами, прикурила и после первой же затяжки довольно прикрыла глаза.

Майя сидела, вытянув босые ноги, и смотрела в темноту сада. В траве что-то стрекотало. Тара уже несколько недель собиралась выяснить, что именно, и неизменно вспоминала об этом только вечером, когда снова слышала.

Некоторое время они молчали.

— Я правда сошью, — сказала Эмма.

— Мы поняли, — отозвалась Клэр.

— Нет. Я серьёзно.

Тара повернула к ней голову.

— Ты их ещё в школе рисовала?

43 / 1064

— Некоторые.

— Те, которые в тетради по алгебре?

Эмма поморщилась.

— Не напоминай.

— У тебя там половина коллекции была.

— Потому что алгебра была ужасной.

— Алгебра была нормальной, — сказала Клэр.

Эмма посмотрела на неё.

— Ты даже с нами тогда не училась.

— Мне не обязательно было с вами учиться, чтобы понимать, что проблема была не в алгебре.

Майя засмеялась.

Эмма затянулась и снова прикрыла глаза.

— Всё время рисовала и ни разу не сделала, — сказала она через несколько секунд.

— Почему? — спросила Тара.

Эмма пожала плечами.

— Не знаю. Наверное, проще было рисовать.

— А теперь? — спросила Майя.

Эмма посмотрела на сигарету между пальцами.

— А теперь хочу посмотреть, получится ли.

— Получится, — сказала Клэр.

Эмма улыбнулась.

— Значит, наденешь? — спросила она у Тары.

— Надену.

— Даже если получится плохо?

Тара посмотрела на неё.

— Даже если.

Эмма посмотрела на них по очереди.

Тара стряхнула пепел.

— Если ты их сошьёшь.

— Договорились.

Клэр подняла бокал.

— За платья.

Майя подняла свой.

Эмма — свой.

Тара подняла свою сигарету вместо бокала.

— И за моё пока несуществующее безумие.

Они засмеялись.

Из гостиной всё ещё играла музыка.

Эмма первой поднялась с крыльца.

44 / 1064

— Я хочу танцевать.

И через минуту в доме снова стало шумно.

_____________________________________

ЭПИЗОД 12

— Ферзь e2.

Максимилиан не ответил.

Александр поднял глаза от доски. Очки сползли чуть ниже, и он привычно подтолкнул их костяшкой указательного пальца. Сын стоял по другую сторону открытого капота. Одной рукой придерживал корпус насоса, второй нащупывал крепление где-то в глубине двигателя.

В гараже было прохладнее, чем на улице. Дверь оставили поднятой наполовину, и оттуда тянуло влажным утренним воздухом. Узкая полоса света ложилась на бетонный пол, пересекала переднее колесо Mercedes и упиралась в ножку старого деревянного стола.

— Ферзь e2, — повторил Александр.

— Слон берёт c3.

Александр посмотрел на доску, потом на сына.

— Сразу?

— Да.

— Даже не подумаешь?

Максимилиан вытащил руку из-под капота. На пальцах осталась тёмная полоска масла.

— Уже подумал.

Александр тихо хмыкнул.

Он снял белого коня с c3 и поставил на его место чёрного слона. — Пешка b берёт c3.

— Ферзь берёт c3.

Александр переставил фигуры.

— Ты мог бы хотя бы иногда смотреть на доску.

Максимилиан взял с верстака тонкую металлическую шайбу и поднёс её к свету.

— Зачем?

— Чтобы играть в шахматы.

— Я играю.

— Нет. Играю я, а ты отдаёшь распоряжения.

Максимилиан повернул шайбу между пальцами. На краю обнаружилась едва заметная вмятина.

45 / 1064

— Вот поэтому я и не смотрю.

— Что именно поэтому?

— Ты отвлекаешься.

Александр улыбнулся.

В гараже почти всё выглядело так, будто здесь давно перестали различать временное и постоянное. На стене висели инструменты, многие из которых Александр покупал ещё до рождения сына. Над верстаком — старый календарь, давно потерявший смысл, но так и не снятый. На полке стояли банки с гайками, подписанные почерком Хелены, и несколько пустых коробок из-под деталей, которые почему-то было жалко выбросить.

Mercedes занимал почти весь центр гаража.

Тёмно-зелёный, с поднятым капотом и снятой частью передней облицовки, он выглядел здесь настолько естественно, будто простоял между этими стенами всю жизнь.

Александр снова посмотрел на доску.

— Ладья берёт d5.

Максимилиан замер всего на секунду.

— Конь d4.

Александр посмотрел на доску внимательнее.

— Ферзь h5.

— Шахматная доска находится здесь.

Александр постучал ногтем по краю доски.

— Я знаю.

— Тогда хотя бы иногда смотри.

— Не надо.

Максимилиан снова склонился над двигателем.

Александр покачал головой, переставил фигуры и отпил кофе. Кофе оказался холодным.

Он посмотрел на кружку с некоторым неодобрением, но ставить её обратно не стал.

Доска стояла на маленьком столе возле стены. Рядом лежали две кружки, сахарница с отколотой ручкой и старый карандаш, которым Александр иногда делал пометки на полях газет. Снаружи проехала машина. Шум быстро исчез за домом. Александр подождал.

Десять секунд.

Пятнадцать.

Потом улыбнулся краем рта.

— Ну?

— Ладья e на f8.

46 / 1064

— Пришлось подумать?

Максимилиан выпрямился.

— Пришлось достать шайбу.

— А я надеялся на интеллектуальное поражение.

Александр переставил ладью.

— Ладья e5.

Максимилиан взял новую прокладку, проверил её по краю, провёл большим пальцем по поверхности и положил рядом с насосом. — Ладья h6.

Александр поднял взгляд.

— Интересно.

Максимилиан ничего не ответил.

— Я сказал: интересно.

— Я слышал.

Александр усмехнулся.

— С возрастом ты становишься всё приятнее.

— Это семейное.

Александр переставил ладью.

— Ферзь g5.

— Ладья берёт h3.

Рука Александра остановилась над доской.

Он посмотрел на сына.

Максимилиан уже взял ключ.

— Ладья берёт h3?

— Да.

— Ты отдаёшь ладью.

— Знаю.

Александр несколько секунд смотрел на него, потом медленно снял белую фигуру и поставил чёрную ладью на h3.

— Просто уточняю, — сказал он.

— Уточнил.

Улыбка у Александра исчезла.

Он наклонился ближе к доске. Очки снова сползли, но на этот раз он их не поправил.

Максимилиан тем временем наживил первый болт.

Сверху на капот падали редкие капли масла.

— Ты мерзавец.

— Почему?

— Не прикидывайся.

— Ходи.

Александр фыркнул.

47 / 1064

— Вот за это я тебя особенно люблю.

Максимилиан посмотрел на него.

— Ты сейчас проигрываешь.

— Именно поэтому и люблю.

Он снова уткнулся в доску.

Максимилиан затянул первый болт.

— Ладья c5, — наконец сказал Александр.

— Ферзь g3.

Ключ остановился в руке Максимилиана.

Он ничего не сказал.

Александр тоже.

В гараже снова стало слышно старые часы. Где-то в глубине дома хлопнула дверца шкафа.

Максимилиан медленно положил ключ на верстак.

— Что?

— Ничего.

— Ты не ходишь.

— Я думаю.

— Думай.

Александр взял белого ферзя.

Подержал его над доской.

Поставил обратно.

Посмотрел на пешку f2.

Потом на h2.

Провёл большим пальцем по подбородку.

Максимилиан вернулся к двигателю.

— Можешь забрать.

Александр поднял глаза.

— Знаю.

— Любой из трёх.

— Вот это мне и не нравится.

Максимилиан усмехнулся.

— Ходи.

— Не торопи меня.

— Я не тороплю.

— Ты стоишь над моей душой с гаечным ключом.

— Я стою возле машины.

— Разница небольшая.

Максимилиан снова взял ключ.

Прошла ещё минута.

Александр откинулся на спинку стула. Старое дерево жалобно

48 / 1064

скрипнуло, и он тут же посмотрел на него с подозрением. — Мама опять хотела его выбросить?

— Вчера.

— И?

— Я вернул.

— Конечно.

Александр снова посмотрел на доску.

— Сволочь.

— Сдаёшься?

— Я думаю.

— Ты уже подумал.

— В отличие от тебя, я не ремонтирую машину одновременно. Максимилиан затянул второй болт.

— Поэтому у тебя было больше времени.

Александр посмотрел на него поверх очков.

Потом снова на доску.

Медленно протянул руку и опрокинул своего короля.

— Сукин сын.

Максимилиан вытер пальцы ветошью.

Александр откинулся на спинку стула и посмотрел на сына. Тот уже проверял крепление насоса.

— Кофе холодный?

Александр потрогал свою кружку.

— Давно.

— Сделай новый.

— Разумеется.

Александр не двинулся.

Максимилиан поднял глаза.

— Что?

— Я только что проиграл тебе партию, двигал за тебя фигуры и теперь должен сделать тебе кофе?

— Да.

— Почему?

Максимилиан кивнул на насос.

— Потому что я ставлю насос.

Александр несколько секунд смотрел на него, затем поднялся. Стул скрипнул по бетонному полу.

У двери в дом Александр остановился, одной рукой взялся за косяк.

— Кстати, я мог взять ферзя пешкой h.

— Конь e2. Мат.

49 / 1064

Александр нахмурился.

— Пешкой f.

— Конь e2, шах. Король h1. Ладья берёт f1, мат.

Отец ещё несколько секунд смотрел на доску.

— А ферзём?

Максимилиан посмотрел на него.

— Тоже не спасает.

Александр усмехнулся.

— Конечно.

Он уже собирался уйти, но остановился.