Полная версия
— Магистр Орвиус, — сказала я тихо, но твердо, глядя ему прямо в глаза. — Я не подведу. Клянусь вам. Клянусь памятью своей мамы, самым дорогим, что у меня есть. Я выучу всё. Я выгрызу эту вашу магию зубами. Я стану лучшей ведьмой, какую вы только видели. Только научите.
Он улыбнулся. Устало, но в глазах мелькнул теплый огонек.
— Это хорошо, дитя. Это правильный настрой. Но учти: я буду строг. Очень строг. Магия не терпит лени и халтуры. Это не твоя офисная работа, где можно отсидеться и сделать отчет тяп-ляп. Здесь ошибка стоит жизни. Если я увижу, что ты не стараешься, что плюешь на занятия — я сам, своими руками отведу тебя к Владыке. Честное слово мага.
— Буду стараться, — пообещала я горячо. — Зуб даю.
— Что даешь? — не понял он.
— Ну… клянусь. По-нашему, по-московски. Зуб даю — значит, отвечаю головой.
— Странные вы, москвичи, — покачал головой Орвиус, но в глазах его мелькнула усмешка. — Но ладно. Принимаю твою клятву. А теперь слушай меня внимательно, Ольга. Времени у нас мало.
Он подался вперед, и голос его понизился до шепота, хотя в комнате, кроме нас, никого не было.
— Сегодня же я внесу запись в магический реестр двора. Напишу, что дар ведьмы Элиары серьезно поврежден и частично заблокирован в результате неудачного ритуала переноса. Что требуется длительное наблюдение и восстановительная терапия. Это даст нам немного времени. Месяц. Может быть, два, если повезет. За это время ты должна освоить хотя бы азы: теорию магических потоков, базовые плетения, простейшие заклинания вроде «света» или «искры». Хотя бы чтобы при необходимости создать видимость деятельности, пустить пыль в глаза.
— А если не освою? — спросила я, хотя ответ уже знала.
Орвиус посмотрел на меня с грустной прямотой.
— Тогда, дитя, пеняй на себя. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебя прикрыть и выиграть время. Но если встанет выбор между моей шеей и твоей… я выберу свою. Ты уж прости старика, но я хочу умереть в своей постели, в тепле и покое, окруженный внуками, а не на костре под крики толпы. Это честно?
— Честно, — кивнула я, чувствуя к нему еще больше уважения за эту прямоту. — Более чем честно. И спасибо вам за этот шанс. Правда. Огромное спасибо.
Орвиус поднялся, опираясь на посох. Теперь кристалл в нем снова слабо мерцал — видимо, успокоившись вместе с хозяином.
— Завтра начнем. На рассвете. Жду тебя в замковой библиотеке. Лия знает дорогу, проводит. И запомни, Ольга, — он посмотрел на меня строго, пронзительно. — Никому ни слова. Ни единой живой душе. Даже Лие. Даже Владыке. Особенно Владыке. Если он узнает правду раньше, чем ты научишься хотя бы притворяться ведьмой, я бессилен буду тебя защитить. Он не прощает обмана.
— А если… — я сглотнула. — А если он сам спросит? Вызовет к себе и начнет задавать вопросы?
Орвиус усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то озорное.
— Ври. Изворачивайся. Используй всё своё обаяние, все уловки, которым вас учат в вашем мире без магии. Ты же говорила, у вас там одно оружие — слово и хитрость? Так применяй. Заговаривай зубы, переводи стрелки, строй из себя глупенькую, потерявшую память девицу. Главное — не признавайся. Ни за что.
Я усмехнулась сквозь все еще влажные ресницы.
— Умеем. Ещё как умеем. Нас в школе выживания в офисе хорошо натаскали.
— Вот и отлично. До завтра, дитя. И выспись. Рассвет наступит рано.
Он направился к двери, но на пороге обернулся. Взгляд его упал на кочергу, валяющуюся в углу.
— И выбрось эту дурную железяку из головы, — сказал он наставительно. — Против настоящего мага она бесполезна. Только рассмешишь противника. Лучше выучи первое и главное правило выживания в магическом мире: не паниковать. Паника убивает быстрее любого заклинания. Помни об этом.
Дверь за ним бесшумно закрылась.
Я осталась одна. Ноги подкосились, и я тяжело опустилась на тот самый стул, где только что сидел магистр. В комнате было тихо, только ветер едва слышно посвистывал в каминной трубе, да где-то далеко в замке лаяли собаки.
Я перевела взгляд на кочергу в углу.
Месяц. Может, два. А потом — или я стану ведьмой, хотя бы чуть-чуть, или меня сожгут на костре. И старого мага заодно.
— Ольга, — сказала я себе вслух, и голос мой прозвучал в пустоте комнаты непривычно громко. — Добро пожаловать в настоящий экстрим. Забудь про офис, кофе, отчеты и дедлайны. Теперь твоя жизнь — это магические учебники, заклинания, плетения и ежедневный риск смертной казни. Ну как тебе смена карьеры?
Ответом мне была тишина. Я вздохнула, поднялась, подошла к углу и подняла кочергу. Взвесила на руке. Потом аккуратно поставила её обратно в каминную стойку.
— Прощай, моё верное оружие, — прошептала я, погладив холодный металл. — Ты было хорошей попыткой. Но, как сказал умный старик, теперь моим оружием будет мозг. И острый язык. И надежда на то, что магистр Орвиус не передумает спасать меня до завтрашнего утра.
Я забралась обратно в кровать, укрылась тяжелой медвежьей шкурой и уставилась в высокий, теряющийся в темноте потолок.
Рассвет обещал быть очень ранним. А жизнь — очень, очень короткой, если я не справлюсь.
— Москва, — прошептала я в темноту, чувствуя, как глаза слипаются. — Я по тебе скучаю. Даже по пробкам. Даже по дурацким летучкам. Даже по начальнику-самодуру.
Где-то далеко, в другом мире, моя прежняя жизнь продолжалась без меня. Кто-то другой, в моём теле, с душой ведьмы Элиары, пил мой кофе и сидел в моём кресле. А здесь начиналась новая. Моя. И от того, выживу ли я, зависело всё.
Я закрыла глаза и провалилась в глубокий, тревожный сон, полный магических формул, которые я не понимала, костров, на которых горела я, и синих глаз Владыки, которые смотрели на меня в упор с каким-то странным, нечитаемым выражением.
Попаданка с характером, или Как я стала его проблемой
Лина Дорель
https://litnet.com/shrt/DA0G
Глава 6. Метод кнута и Excel
Прошло три дня. Три долгих, странных, безумных дня.
Я выжила. Пока что.
Орвиус, седой маг с лицом уставшего библиотекаря, приходил каждое утро ровно с первыми лучами солнца. Мы корпели над теорией магии до тех пор, пока у меня не начинали плавиться мозги. Он пытался вбить в мою голову основы местной магической философии, которая, судя по всему, заключалась в бесконечных медитациях на пупок и попытках «почувствовать потоки». Я чувствовала только сквозняк из окон и растущее раздражение.
Но помимо высокой магии была еще одна, куда более насущная проблема — быт. И если с магией я пока была на абсолютном нуле, то с бытом можно и нужно было что-то делать. Потому что жить в условиях этого средневекового бардака, граничащего с свинарником, я больше не могла физически.
Началось все с утра третьего дня.
Солнце только-только начало пробиваться сквозь мутное, пузырчатое стекло моего единственного окна. Я с трудом разлепила глаза, чувствуя, как затекла шея на подушке, набитой сеном. Потянувшись, я первым делом глянула на столик у кровати, где стоял фаянсовый кувшин с водой.
Он был пуст.
Мало того, горлышко кувшина украшала засохшая муха, а на дне, судя по звуку, когда я его перевернула, поселилась пыль.
— Лия! — мой голос, хриплый со сна, прорезал утреннюю тишину комнаты.
Тишина. Ни шороха, ни топота ног.
Я села на кровати, закуталась в одеяло (которое, кстати, пахло псиной и сыростью) и оглядела поле боя. В камине — серая зола и ни одного полена. За ширмой в углу стояло злополучное ведро, которое я вчера вечером, краснея от стыда, использовала по прямому назначению, потому что идти ночью в сортир во дворе (!!!) было выше моих сил. Ведро, разумеется, никто не унес.
— ЛИЯ! — заорала я уже во всю глотку, не заботясь о приличиях.
Дверь распахнулась, и Лия влетела в комнату, как испуганный воробей. Она была бледная, растрепанная, с каким-то пятном на переднике.
— Госпожа! Ой, госпожа, простите, Хранители вас спаси и сохрани, я забыла! — затараторила она, падая на колени и начиная кланяться. — У нас суматоха, старшая служанка тетушка Марта слегла с животом, все перепуталось, меня погнали на кухню помогать с завтраком для приезжих лордов, потом в прачечную, белье замочить, а потом...
— Стоп. — Я подняла руку, и она заткнулась на полуслове, глядя на меня снизу вверх с ужасом в глазах. — Замолчи. Встань.
Лия послушно вскочила.
Я глубоко вздохнула, стараясь унять бешеный стук сердца. Криком делу не поможешь. Здесь нужен системный подход. Тот самый, которому меня учили на дурацких корпоративных тренингах по тайм-менеджменту и эффективности, которые я раньше тихо ненавидела. Сейчас бы мне табличку в Excel, да где ж её взять.
— Лия, — как можно спокойнее спросила я. — У вас есть бумага и чем пишут?
— Пергамент, госпожа, и перья гусиные. Чернила из сажи с камедью, — отрапортовала она.
— Неси. И позови всех слуг, которые закреплены за этим крылом. Всех. Срочно. Скажи, что ведьма приказывает явиться для важного разговора.
Лия вытаращила глаза так, что они стали похожи на два блюдца, но спорить не посмела и вылетела пулей.
Через полчаса в моей комнате, которая и так была невелика, стало тесно. Передо мной выстроилось шесть человек. Две девушки (включая Лию), три парня разной комплекции и одна пожилая женщина с лицом, выражающим глубочайший скептицизм и готовность дать отпор любой ведьминской дури. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, косились друг на друга и явно не понимали, чего от них хочет эта странная новая хозяйка.
Я сидела за столом. Передо мной лежал неровный лист пергамента и гусиное перо, которое пришлось трижды макать в чернильницу, прежде чем пошла ровная линия. Писать этим инструментом оказалось чудовищно неудобно — перо царапало, чернила расползались, — но я быстро приноровилась давить посильнее.
— Итак, — начала я тоном заправского менеджера проекта, обводя их взглядом. — Представьтесь по очереди и скажите, за что каждый из вас отвечает в этом замке. Конкретно по этому крылу.
Меня встретила тишина и недоумение. Здоровенный детина с руками-лопатами, покрытыми цыпками, почесал затылок.
— Чего? — переспросил он басом.
— Имя свое назови. И что ты делаешь каждый день? Какая у тебя работа? — терпеливо, как ребенку, объяснила я.
— А-а, — протянул он. — Дрова таскаю, госпожа. Воду. Ежели что тяжелое поднять-отнести. Я Кир буду.
— Отлично, Кир. Записываем, — я старательно вывела на пергаменте корявыми буквами: «Кир — дрова и вода». — Ты, — я ткнула пером в следующего парня, щуплого, с хитрыми бегающими глазками.
— Я Тим, госпожа, — поклонился он. — На кухню бегаю, заказы от господ передаю, посуду помочь вымыть могу, если запросят. Еще на рынке чего прикупить, если мелочь какая.
— Тим — связь с кухней и хозяйственные поручения. Записали. Дальше.
Две девушки, обе примерно моих лет, румяные и плотные, оказались прачками. Их звали Мала и Бесса. Они стирали белье всего крыла в большой кадке на заднем дворе, используя какой-то щелок и собственные кулаки вместо стиральной доски.
И, наконец, пожилая женщина с суровым лицом. Ее звали тетушка Грета, и она была старшей по этому крылу. На словах она отвечала «за всё сразу», но, по моим наблюдениям, не отвечала ни за что конкретное, предпочитая руководить на словах, а сама сидеть в каморке и греть кости у жаровни.
Когда все представились, я взяла перо и начала чертить на пергаменте таблицу. Слуги смотрели на это действо с таким благоговейным ужасом, будто я рисовала кровавую пентаграмму для вызова демонов Бездны.
— То, что я сейчас сделаю, называется «график», — объяснила я, выводя ровные (ну, почти) колонки. — Здесь написано, кто что делает и в какое время. Чтобы не было путаницы, свалок и ситуации, когда у госпожи нет воды, дров и чистого ведра. Смотрите.
Я повернула пергамент к ним. Они дружно вытянули шеи.
— Утро. Кир, с первыми петухами, приносит три ведра воды и охапку дров для камина. Сначала наливаешь воду в котелок и ставишь греться на огонь, а потом носишь остальное. Понял, Кир?
— Так... греть? — уточнил он.
— Греть. Лия будит меня и помогает одеваться. Тим бежит на кухню за завтраком — ровно к тому времени, как я оденусь. Прачки в это время стирают. Тетушка Грета... — я замялась, — ...контролирует, чтобы все было сделано вовремя и качественно.
— А чего контролировать-то? — буркнула тетушка Грета, подозрительно глядя на пергамент. — Я и так всё вижу.
— Знаете, но не делаете, — мягко, но твердо отрезала я. Идем дальше. День. Кир проверяет запас дров, при необходимости подкладывает в камин и греет свежую воду для хозяйственных нужд. Лия убирает в комнате: вытирает пыль, метет пол, выносит... содержимое ширмы. — Лия густо покраснела. — Тим обегает кухню и торговцев, узнает, что есть свежего к обеду. Прачки заняты стиркой, а во второй половине дня — глажкой.
— Гла-адить? — переспросила Мала, округлив глаза. — А чем, госпожа?
— Чем обычно гладят белье? — удивилась я.
Девушки-прачки переглянулись.
— Ничем, госпожа, — робко ответила Бесса. — Мы белье хорошо мнем, когда оно мокрое, потом встряхиваем и складываем. Оно мягкое так-то.
Я закрыла глаза рукой. Они мнут белье. Они мнут его, как тесто, чтобы оно стало мягче! Вместо того чтобы гладить!
— Ладно, — выдохнула я, успокаиваясь. — До глажки мы еще дойдем. Идем дальше. Вечер. Кир приносит вечернюю порцию дров и горячей воды — лично для меня, перед сном. Лия помогает раздеться и приготовиться ко сну. Тим бежит за ужином. Грета проверяет, что все задания на день выполнены, и докладывает мне. Вопросы?
— А выходные? — подала голос Лия.
— Что? Какие выходные?
— Ну, день отдыха, госпожа. У нас один день в декаду, когда можно не работать, в храм сходить или просто отдохнуть.
Я задумалась. Один день в декаду — это примерно раз в десять дней по-нашему. Жестоко, конечно, крепостное право какое-то. Но я здесь не для революций, и ломать местный уклад мне пока не по силам.
— Хорошо, — кивнула я. — Выходные остаются. Но в остальные шесть дней декады работаем четко по этому графику. И вот еще что.
Я обвела их строгим взглядом, стараясь, чтобы он был по-настоящему ведьминским.
— Вода должна быть горячей. Не ледяной, обжигающей руки, а приятно-горячей. Для мытья. Кир, ты понял? Ты ставишь котелок в камин, греешь воду и несешь мне уже теплую. В ведре или кувшине, укутав тряпкой, чтобы не остыла.
Кир посмотрел на меня как на сумасшедшую.
— Греть воду... специально, госпожа? Чтобы мыться?
— Чтобы я мылась, Кир. Теплой водой, с мылом. Это трудно для понимания?
— Но... госпожа, никто никогда не просил, — растерянно пробасил он. — Господа всегда холодной моются. Для закалки духа и тела. Это полезно.
— Я не желаю закаляться! — не выдержала я, стукнув кулаком по столу. Все вздрогнули. — Я желаю мыться теплой водой! С мылом! Душистым!
— С мылом? — тетушка Грета скептически изогнула бровь и скрестила руки на могучей груди. — Так мыло-то у нас простое, сами варим, из золы и жира. Для стирки оно, да для мытья рук после грязной работы. Для госпожи такое не пойдет, кожу стянет.
— А какое пойдет?
— Для благородных мыло привозное, из южных королевств, — авторитетно заявила Грета. — С оливковым маслом, с травами, с духами. Дорогое, зараза. Надо у купцов заказывать, когда караван придет.
— Так закажите! — я уже начала терять терпение. — Лия, запомни: мыло! Хорошее, привозное, душистое! Много! И чтобы вода была горячая каждый вечер. И полы мыть каждый день — а то пыль столбом стоит. И белье... я придумаю, как его гладить. Или вы мне покажете ваши «жаровни для белья», если они у вас есть. Позже.
Слуги переглядывались. В их взглядах читалась смесь обреченности, любопытства и уверенности, что ведьма точно тронулась умом после переноса. Но спорить боялись.
— Вопросы есть?
В комнате повисла звенящая тишина.
— Тогда все свободны. Выполняем. Лия, останься на пару слов.
Когда все вышли, осторожно пятясь и косясь на меня, Лия приблизилась к столу.
— Госпожа, а что такое... «гладить»? Вы про белье говорили, а я не поняла. Мы же его мнем, чтобы мягче было.
— Это, Лия, — я вздохнула, понимая, что сейчас придется объяснять прописные истины, — процесс, когда мятую, перекрученную ткань делают абсолютно ровной, гладкой и красивой. У нас в мире для этого есть специальные приборы — утюги. Они горячие, тяжелые. Их нагревают и водят по ткани. И она становится как новая, без складок.
— У-тю-ги? — Лия тщательно выговорила незнакомое слово, словно пробуя его на вкус. — Чудно́ как. А как они выглядят?
— Ну, — я замялась, пытаясь представить средневековый аналог. — Как тяжелый кусок металла, чаще всего треугольной формы, с ручкой сверху. Его нагревали на огне или внутрь угли закладывали... — И тут меня осенило. — Погоди. А у ваших прачек есть такие штуки? Железные, с ручкой, может, они похожи на сковородку без бортов?
— А-а, — протянула Лия, и лицо ее прояснилось. — Так это жаровни для белья! Есть у них такие. Только редко пользуются. Тяжелые очень, пока нагреешь, пока проведешь — руки отваливаются. Проще помять.
— Есть? — я аж подскочила на стуле от радости. — Отлично! Это оно и есть, рубель с валиком или угольный утюг! Скажи им: с завтрашнего дня, нет, с сегодняшнего, пусть достают свои жаровни. Мои платья, простыни, наволочки — все должно быть выглажено раз в три дня. Поняла?
— Поняла, госпожа, — кивнула Лия, но в глазах ее читалось сомнение, что прачки будут в восторге от такой новости. Она выскользнула за дверь.
Я откинулась на неудобную спинку стула и перевела дух. Кажется, первый шаг к превращения этого каменного мешка в пригодное для жизни место сделан. Главное теперь — система и контроль. Не сдаваться.
Он стоял в тени за тяжелой дубовой дверью, прислонившись плечом к холодному, вековому камню, и слушал.
Владыка этого замка, повелитель северных земель, перед которым трепетали лорды, драконы и сами боги, — подглядывал за собственной ведьмой, как мальчишка за первой любовью сквозь замочную скважину. Стыдно? Наверное, должно быть. Но серая скука последних столетий давно превратила чувство стыда в пыль, которой можно было бы посыпать дорожки в саду.
Она была... невероятна. И дело было не в магии — этого добра в ней не было ни на грош. А в том, как она пыталась втиснуть этот дикий, хаотичный мир в какие-то свои, неведомые здесь рамки.
График. Она назвала это «график». Владыка, чья память хранила тысячи лет, никогда не слышал этого слова. Лист пергамента, расчерченный на клетки, куда она вписывала имена и обязанности. Он видел, как Кир, этот медведь, способный голыми руками задушить быка, стоял перед ней навытяжку и кивал, как болванчик. Как тетушка Грета, которую он сам обходил десятой дорогой (старая карга помнила его еще сопливым мальчишкой и не стеснялась делать замечания), потеряла дар речи от наглости этой пигалицы.
Мыло. Горячая вода. Гладить белье.
Она требовала этих невозможных, абсурдных вещей с таким видом, будто это было в порядке вещей. И самое забавное — они соглашались. Они выходили от нее с ошарашенными, потерянными лицами, но уже через минуту начинали шепотом обсуждать, как выполнить ее безумные приказы.
Владыка улыбнулся в темноте. Эта улыбка не была ни злой, ни доброй. Она была... заинтересованной.
Три дня назад он приказал магистру Орвиусу провести полную оценку её магического потенциала. И получил пространный доклад: сила ведьмы нестабильна, заблокирована древним ритуалом переноса, требуется время и покой. Орвиус врал. Владыка знал это с абсолютной точностью. Знал, потому что сам, обладая куда более тонким чутьем на магию, чем любой маг, не чувствовал в ней ровным счетом ничего. Ни тогда, в коридоре, когда она шарахнулась от него, как дикая кошка. Ни потом, вечером у камина, когда она с вызовом смотрела на него. Ни сейчас, когда раздавала указания, размахивая гусиным пером, словно дирижерской палочкой.
Она была пуста. Абсолютно, кристально пуста.
И это было самое интересное, что случалось с ним за последние сто лет.
Он мог бы казнить её в ту же ночь, как только обнаружил подмену. Мог бы отдать на растерзание Изель и её шакалам, которые уже точили зубы на новую фаворитку. Мог бы засунуть в самую глубокую темницу и пытать до хрипоты, выясняя, куда делась сила Элиары и кто за этим стоит. Но вместо всего этого он стоял под дверью и подглядывал, как она муштрует прислугу.
Почему?
Ответ был прост до неприличия, до смешного: ему было весело.
Владыке давно уже ничего не было весело. Власть, войны, женщины, магия, пиры, охота — всё приелось, истёрлось в пыль, превратилось в серую, тягучую массу скучных обязанностей. А эта девчонка из другого мира, которая даже свечу не могла зажечь без спичек (он видел, как она в первый вечер чиркала странной коробочкой у камина), умудрялась вносить хаос в его выстроенный веками, непоколебимый порядок.
График дежурств. Горячая вода. Мыло с юга.
Она не боялась. Нет, боялась, конечно — он видел этот липкий, животный страх в ее глазах каждый раз, когда их взгляды встречались. Но страх не парализовывал её, не бросал в истерику, а заставлял действовать. Она вгрызалась в эту чужую, враждебную реальность, как маленький, но отчаянный зверек, пытающийся прорыть нору в гранитной скале.
— Магия цифр, — едва слышно пробормотал Владыка, вспоминая её вчерашнюю фразу. — Забавно.
Он представил, как придет к ней завтра под каким-нибудь благовидным предлогом и спросит: «Ну как, ведьма, освоила свой график? А что такое этот... „эксель“?» Интересно, что она ответит? Ударит своей знаменитой кочергой, которую, кажется, ни на минуту не выпускает из рук? Или снова начнет дерзить, сверкая этими невероятными глазами?
Владыка усмехнулся своим мыслям. Глаза у нее были красивые. Не магические, не ведьминские, не пустые, как у многих здешних аристократок. Живые, настоящие. В них плескался целый океан эмоций: страх, злость, отчаянное любопытство, усталость и... что-то ещё. Что-то, от чего у него самого внутри начинало шевелиться давно забытое, почти атрофировавшееся чувство.
Азарт.
— Играем, Ольга из Москвы, — прошептал он одними губами в холодную темноту коридора. — Играем. Посмотрим, что ты выкинешь дальше. Какой ещё «график» придумаешь. Чем удивишь.
Он бесшумно отлепился от стены, не произведя ни единого звука, и скользнул прочь, растворяясь в тенях длинной галереи. Он оставлял ведьму наедине с её дурацкими пергаментами и наивными мечтами о горячей воде и глаженых простынях. Впереди был долгий, бесконечный день, полный скучных обязанностей, докладов и приёмов. Но теперь у него появилось развлечение. Маленькая, забавная игрушка, которая даже не подозревает, что за ней наблюдают. И он собирался наслаждаться каждым моментом этой новой игры.
А я, ничего не подозревая о своем тайном зрителе, сидела в своей комнате и, счастливая, рисовала новый график. Теперь для себя.
Я вывела на новом листе колонки: «Час магии (мучения с Орвиусом)», «Час обеда (ритуал выживания в компании Изель)», «Час прогулки (обязательно, надо дышать этим спертым воздухом, чтобы не сойти с ума)», «Час общения с Лией (чтобы не боялась меня окончательно и стала моими глазами и ушами в замке)», «Час подготовки к ужину (выбрать платье, причесаться, набраться сил для отражения атак местных стерв)».
В дверь тихонько постучали.
— Войдите, — крикнула я, не отрываясь от пергамента.
Дверь приоткрылась, и просунулась голова Тима.
— Госпожа, это я, Тим, — прошептал он, будто мы заговорщики. — Можно?
— Заходи, раз пришел.
Тим шмыгнул в комнату и заговорщицки оглянулся на дверь. Потом вытащил из-за пазухи небольшой сверток, засаленный и перевязанный бечевкой.
— Это я насчет мыла, госпожа, — зашептал он, протягивая мне сверток. — Спрашивал у торговцев, что во двор заезжали. Один, из южных, сказал, что мыло будет, но только через седмицу, караван ждет. А пока прислали вот это, образец, так сказать, чтобы госпожа оценила качество.
Я развязала бечевку и развернула грубую холстину. Внутри лежал небольшой, граммов сто, кусочек мыла. Оно было невзрачного бежевого цвета, с вкраплениями каких-то травинок, но от него исходил такой божественный, забытый аромат меда, сухоцветов и каких-то южных смол, что у меня на мгновение перехватило дыхание.
Я поднесла мыло к лицу, вдохнула полной грудью. Пахло домом. Чистотой. Нормальной жизнью.
— Тим... — выдохнула я. — Тим, ты просто золото. Спасибо тебе огромное.
Он просиял так, будто я его рыцарём посвятила.
— Да что вы, госпожа, мне не трудно! Я ещё узнал: масла там разные, оливковое, миндальное, для волос хорошо. И гребни из рыбьей кости есть у одного умельца. И зеркала...
