Пленники рассудка и безумия

Новая отметка в тетради и ни грамма узнавания.

Мне хотелось расхохотаться над собственной глупостью, чтобы заглушить ту боль, которая разлилась внутри от вида её механического движения. Хорошая, обученная сиделка.

— Прекрасно. Не расскажите, что вам снилось сегодня? — и снова вопрос, который я слышал тысячу, нет, сотню тысяч раз. Вышколенный, правильный, как по бумажке.

Истерика подкатила к горлу неуместным смешком, а тело пронзила судорога.

Одиннадцать лет, одиннадцать лет ради чего? Ради чего я держался из последних сил, веря, что мой выбор был правильным?

— Вам плохо, мистер Хэдлесс?

— П-пустяки, — пробормотал я, сглотнув комок, застрявший в горле, и запустил пальцы в спутанные волосы.

Мне хотелось схватить Алису и закричать ей в лицо, заставить вспомнить каждую секунду наших встреч. Но сделай я это — она, как правильная сиделка, дёрнет за звонок у двери, и из коридора примчится наш доблестный санитар Молот. Он скрутит меня по рукам и ногам, а я потеряю девушку навсегда. Она сбежит с острова, как и многие медсестры до неё.

— Как думаете, чем ворон похож на письменный стол? — предпринял я последнюю попытку. Наша загадка, мои часы, которые я ей подарил в последнюю встречу. Она должна была узнать ответ, если бы помнила меня, тайком носила мой подарок, если бы я по-прежнему был для неё особенным человеком.

Алиса вздрогнула и нахмурила тонкие брови. На её лице промелькнуло подозрение. Она опустила взгляд в журнал, занесла карандаш над бумагой, но так ничего и не написала.

— Эта загадка была на маминых часах, — с опаской заметила она.

Заправила прядку за ухо и в задумчивости прикусила губу, снова обратилась к записям, снова подняла глаза на меня. У меня перехватило дыхание от того, какая борьба велась на лице девушки передо мной. Я всё ждал, когда задумчивость сменится узнаванием, улыбкой или удивлением — не важно. Главное, что это будет моя Алиса.

Когда она улыбнулась, я сам не заметил, как наклонился к ней и протянул руку, чтобы поправить непослушную прядь волос.

— Простите, я не могу придумать внятного ответа, — наконец проговорила она. — А какой правильный?

Слова Алисы повисали в воздухе и медленно оседали на пол в гулкой тишине.

Моя рука застыла и упала на колени. Алиса не могла сказать подобное, только не она.

Я больше не хотел видеть эту девушку. Не здесь, не сейчас. Здесь и сейчас её слова звучали слишком неправильно, слишком больно, слишком страшно.

— Не скажу, — с горечью пробормотал я.

Она забыла меня. Выкинула из головы. Наши встречи для неё ничего не значили. Я был самым обычным мальчиком в её жизни.

Стараясь бороться с накатывающим ужасом, я обхватил плечи руками и зажмурился, как в детстве, медленно считая до десяти и прислушиваясь к собственному дыханию.

Палата погрязла в белом шуме, далёком гуле голосов, во вспышках-воспоминаниях.

Алые губы, искажённые в хищной улыбке, длинные пальцы, тянущиеся к моему подбородку, резкий, как цокот её каблучков, голос. Моя фамилия, нет, отголосок фамилии, прозвище, титул звенел в воздухе стальными оковами.

Этой ночью я сам вспорю ткань реальности, создам прореху и приползу…

— Красные или зелёные? — донёсся далёкий голос.

Странный вопрос. Особенно для этой Алисы.

Я приоткрыл глаза. Она смотрела на меня спокойно, но пальцы зависли над листом тетради, чуть подрагивая.

— Что?

— Я спрашиваю, какие яблоки вы любите: красные или зелёные? — Алиса улыбнулась и заговорщицки подмигнула мне. — Мне зелёные нравятся. Пока мне показывали лечебницу, я украдкой расспросила повариху, и она сказала, что никто не обеднеет, если я буду брать в обед два яблока вместо одного.

Мир, несущийся в бездну, внезапно остановился.

Я смотрел на Алису, не в силах выдохнуть. Моё сердце застыло, напуганное внезапным открытием, а потом зазвенело, как и упавшая на пол серебряная вилка. Зелёные. Она сказала — «зелёные».

Алиса не помнила меня, но что-то в её подсознании вспыхнуло, как молния в грозу, и ослепило меня, заставив замереть от предвкушения.

— Зелёные, — выпалил я упавшим голосом и прокашлялся. — Красные слишком… сладкие.

Алиса склонила голову набок, точь-в-точь как тогда, в детстве, когда протягивала мне яблоко. Карандаш замер над тетрадью, а на лбу девушки пролегла тонкая морщинка.

— Странно, — пробормотала Алиса, глядя сквозь меня, потерла пальцами щёку. — Я будто знала ваш ответ ещё до того, как вы рот открыли.

Игла перестала полосовать по груди. Я сложил руки на коленях, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри всё ликовало и плясало безумную кадриль.

— Иногда слова не нужны. Достаточно послушать сердце, не используя фонендоскоп, — предположил я, не в силах перестать глупо улыбаться. Мои слова звучали как романтическая чушь, но в голове царил такой кавардак, что я не отдавал отчёта, что нёс.

Она прыснула. Прикрыла рот ладошкой — по старой, знакомой привычке, от которой я невольно улыбнулся. Её взгляд украдкой задержался на моих руках, которые я сжал в кулаки, стараясь скрыть дрожь.

— Да вы романтик, мистер Хэдлесс, почти как моя сестра. Но всё проще: у вас слишком живая мимика. — Алиса покачала головой и сильнее обхватила журнал, теребя краешек.

Я заметил, что на её безымянном пальце нет кольца. Что-то тёмное, эгоистичное, глубоко запрятанное внутри меня обрадовалось и возликовало.

Алиса не замужем. Она выбрала рассудок, а не чувства, суровую работу, а не тепло домашнего очага. Она приехала сюда, на забытый Богом остров, а не осталась в Лондоне.

— После обеда я принесу вам зелёное яблоко, — пообещала она.

— Спасибо, мисс, это очень мило с вашей стороны.

Я подмигнул. Алиса уже подошла к двери, но замешкалась на пороге, положив ладонь на ручку.

— С вами всё в порядке, мисс Лидделл?

— Да, — она обернулась. Взгляд голубых глаз скользнул по мне, по вышивке на коленях, по стенам и снова вернулся к лицу. Она нахмурилась, как будто припоминая нечто важное, но помотала головой. — Я вернусь после обеда. Если вы всё съедите, то получите яблоко в качестве вознаграждения.

Она кивнула на поднос с едой, где в глубокой тарелке был жиденький суп, а рядом лежал ломоть хлеба.

— Буду ждать, — я склонил голову в церемониальном поклоне, и она вышла.

Дверь закрылась. Размеренные шаги Алисы затихали в коридоре.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза, позволяя улыбке — глупой, счастливой, совершенно неуместной в промозглый ноябрьский день — расползтись по лицу.

Она не помнила меня, но чувствовала, что мы связаны.

Я сжал пальцами колени. Одиннадцать лет назад я посмел пойти против Королевы и выбрал Алису. Выбрал, зная, чем заплачу. И сейчас, глядя на закрытую дверь, не жалел ни об одном сделанном шаге.

Если сознание Алисы Лидделл закрыло воспоминания обо мне тяжелой дверью науки и логики, значит, я сломаю её, вспорю, как неаккуратно пришитую пуговицу: стежок за стежком, шаг за шагом. Верну забытые воспоминания и подарю новые.

Только бы не спугнуть.

Глава 10. Обед и предрассудки

Алиса

Я вышла из комнаты и сделала пару глубоких вдохов, мысленно проклиная человека, который разлил в палате воду с ароматом роз. Даже моя мама никогда не позволяла себе так сильно душиться. Персонал, наверное, принюхался, пациент, в силу своего нервного расстройства, не обращал внимания на запахи, а вот мне пришлось бороться на протяжении всей беседы.

Доктор Хэйз был прав. Мэттью Хэдлесс — не обычный пациент лечебницы, не лунатик и не истерик. Он смотрел на меня так, словно знал всю жизнь, одним голосом заставлял сердце биться быстрее и упоминал вещи, о которых я никому не рассказывала.

Я приложила холодные ладони к щекам, стараясь прийти в себя. Кто дернул меня за язык начать рассуждать о яблоках? Почему после того, как я не смогла ответить на странную загадку, у Мэттью было такое лицо, как будто от моего ответа зависела вся его жизнь?

Бред!

— Ну как, познакомились? — Джон Мердок, дежурный врач по этажу, перехватил меня в коридоре. По словам местной старшей медсестры, он был единственным, кто не боялся находиться на третьем этаже и чувствовал себя как дома без кошмаров и головной боли, которые связывали с влиянием Хэдлесса.

Теперь он преградил дорогу, возвышаясь надо мной.

Мердок принадлежал к тому типу мужчин, на которых даже новомодный больничный халат, похожий на пальто, смотрится как дорогой фрак. Правильные черты лица, уложенные черные волосы, завитые усики — что ещё нужно девушке, чтобы её сердце растаяло от одного вида такого красавца?

Однако я на подобных франтов насмотрелась ещё в детстве, когда они окружали мою сестру, а теперь прекрасно понимала, что за привлекательной внешностью, как правило, скрывается отвратительный характер.

— Он… необычный, — я вежливо кивнула и постаралась улыбнуться. Шагнула влево, змейкой проскользнула мимо него и пошла вперёд.

— Весьма, — подтвердил Мердок. Он поравнялся со мной и пошёл рядом по коридору, не отставая ни на шаг. — Я бы написал по нему статью для «Ланцета», но доктор Хэйз не разрешает.

Он помедлил. Взгляд его ушел чуть в сторону палаты мистера Хэдлесса. Он поджал губы, а после словно спохватился:

— А вас что привело сюда?

— Желание быть полезной там, где это действительно необходимо, — отчеканила я фразу, которую использовала в том числе для самой себя. Время от времени я повторяла себе, что Лондон или Бирмингем прожили бы и без меня, а здесь, где каждый человек на счету, я нужнее.

— Похвально, — доктор обаятельно улыбнулся, но я лишь свела брови к переносице. — Здесь редко увидишь настолько привлекательную девушку, ещё и с блестящим образованием.

— Здесь есть ночная сиделка? — решила я поскорее сменить тему, не желая выслушивать неприкрытую лесть.

— Только ночной санитар, Роб Анвил. Хэдлесс по ночам в основном спит.

— А приступы лунатизма или бреда у него не случаются? — поинтересовалась я. Мердок отмахнулся.

— Он тих и не слишком общителен даже днём, если не обращаться к нему напрямую и не провоцировать.

Я прикусила губу. Странно, а мы с ним занятно поболтали. Должно быть, главный врач был прав и таинственный пациент испытывал подсознательную симпатию к девушкам. С некоторыми истериками такое случалось, если верить случаям, которые я слышала во время учёбы в Найтингейле. Человек мог годами играть в молчанку с мужчинами, но расцветал при виде молоденькой сиделки.

— Не переживайте, Хэдлесс любит новеньких, — врач подтвердил мои слова, словно прочёл мысли. — Скажу по секрету: иногда мне кажется, что он сам нарочно отпугивает девушек, из жалости.

Я кивнула и улыбнулась в знак благодарности. Мы направились в общую столовую. С утра мне удалось только перекинуться парой слов с поварихой, а после обеда предстояло провести с Мэттью оставшуюся часть дня вплоть до ужина.

К пациентам здесь относились не как к заключенным, а как к работникам или гостям: заставляли ухаживать за садом, стирать бельё, готовить, но Мэттью был тут на особом счету. Если верить его истории болезни, Хэдлессу позволили шить, но, согласно записям в журнале, подшивать одежду поручали редко.

— Прошу, — доктор Мердок придержал дверь и сделал широкий жест, приглашая меня войти.

Столовая представляла собой залитую светом просторную комнату. Высокие окна пропускали скупой зимний свет, заливающий ряды длинных столов: один — для старшего персонала и ещё три — для сиделок, санитаров и прислуги.

Мистер Мердок кивнул мне и отошел к столу, где уже восседала старшая медсестра и ещё двое мужчин в белых халатах. Я проводила его взглядом, взяла обед и уже собралась найти свободное место где-нибудь в стороне от всех, как вдруг меня отвлёк задорный девичий окрик:

— Новенькая, иди сюда!

За одним из столов хорошенькая миниатюрная девушка-блондинка в сестринской униформе махала мне рукой, привлекая внимание двух соседок. Она вся лучилась задором и энергией, вероятно, ещё с детства привыкшая быть главной заводилой и душой компании.

Я смутилась, но последовала к их столику. Отказ после такого бурного приветствия прозвучал бы крайне грубо и нетактично с моей стороны.

— Садись-садись! А ты та самая выпускница Найтингейла? — продолжила тараторить блондинка, но тут же двинулась левее, освобождая мне место. — Я Амелия Уинтфри, а это Изабелла Шторм и Мэри-Энн… просто Мэри-Энн. Мы с Изабеллой по тихим, Мэри-Энн по активным подопечным.

— Очень приятно, меня зовут Алиса. Алиса Лидделл, — я приветливо улыбнулась и опустилась на скамью.

Надо приглядеться к ним: возможно, эта троица станет моими лучшими подругами. Так всегда бывало с самого раннего детства: я не умела знакомиться и заводить друзей сама, зато прекрасно дополняла уже сложившиеся компании.

— Какое прелестное имя! — воскликнула Амелия.

Две её соседки по столу кивнули и улыбнулись мне. Изабелла, кудрявая немолодая блондинка, утонченно держалась и ела с королевским изяществом, которому позавидовала бы моя сестра, но в её взгляде чувствовался стержень. Мэри-Энн, полноватая, рыжая и веснушчатая женщина, ровесница моей мамы, смерила меня усталым взглядом и хмыкнула.

— Как тебе наш красавчик-врач? — продолжала щебетать Амелия, подкладывая в мою тарелку свой недоеденный обед. — Уже успел осыпать комплиментами?

— О да, он сама любезность. — Я подцепила ложкой вязкий суп, отмечая, что кормят здесь неважно, но лучше, чем в школе. Неся поднос с едой в палату к пациенту, я предполагала, что его обед продиктован особой диетой, но всё объяснялось проще: готовили на всех одинаково сурово и в больших количествах. — Но я здесь ради работы, а не для служебных романов.

— Вот и правильно, — одобрила мой ответ Мэри-Энн, кинув колючий взгляд на стол для врачей. — Не повторишь судьбу прошлой сиделки.

— А что с ней случилось? — я сунула ложку супа в рот, но практически не почувствовала вкуса.

— Мистер Мердок так много уделял ей внимания, что она и трёх дней не продержалась, — охотно пояснила Мэри-Энн, подмигнув. — Покинула остров, как только лодка прибыла с большой земли. Местный рекорд по побегу сиделок.

— Даже не попрощалась, — обиженно поддакнула Амелия, вздёрнув короткий носик.

— Это не из-за мистера Мордока. Он всего лишь настоял на её отъезде заметив истинную причину, — таинственным шёпотом, слегка с придыханием и мечтательным видом подала голос Изабелла. — Во всём виновато царящее на третьем этаже безумие. Это всё таинственный мистер Хэдлесс, в присутствии которого стены тихо шепчут, тени становятся плотнее, а ветер приносит из тумана голоса неведомых существ в беспокойную дождливую ночь!

Я уставилась на Изабеллу и смущённо кашлянула в кулачок. Она говорила так, словно цитировала нам таинственную историю из дешёвых бульварных ужастиков, которыми зачитывалась моя сестра.

— Не обращай на неё внимание, — отмахнулась Амелия, звонко рассмеявшись и ткнув соседку под бок. — Изабелла у нас излишне любит мистику и сама бы перевелась на третий этаж, да кто же ей разрешит? — она подмигнула подруге и продолжила тараторить: — Туда только по личному приказу главного врача ссылают. Тебя же определили к нам, на второй этаж, верно? Я слышала, что в школе Найтингейл у медсестёр железные нервы и сильные руки. Нам бы такой боец, как ты, не помешал.

Я смущённо улыбнулась. Комплимент был приятен и близок к правде. Во время учёбы приходилось закалять характер, потому что слабые не справлялись на первом же дежурстве и возвращались домой следующим утром.

— Я с третьего. И доктор Хэйз верит в меня. — Я выпрямила спину, готовясь к дальнейшим расспросам.

Повисла пауза. Лица девушек переменились. Амелия зажглась ещё большим восторгом: похоже: я только что стала её героиней. Изабелла тихо хмыкнула, а Мэри-Энн тяжело вздохнула.

— Ну, тогда удачи, — объявила она, звонко ударив ложкой по тарелке. — Всем приятного аппетита, давайте не задерживать Алису в её первый рабочий день.

Мы затихли и погрузились в раздумья, поглощая простую постную пищу. Время от времени я чувствовала, как то одна моя соседка по столу, то другая внимательно и настороженно рассматривали меня, но не решались заговорить. Я отвечала им молчаливой взаимностью.

После обеда я прихватила с собой поднос с чаем, два зелёных яблока и решительно направилась на третий этаж.

В призраков, духов, тени и странный туман я не верила. У меня есть голова на плечах, а годы увлечения медициной помогали сохранять здравый ум и трезвый рассудок.

Глава 11. Чай с прорехами

Мэтт

Впервые в моем пребывании в этом заведении, помимо закрытия прорех и попыток не допустить прорыва тварей изнанки, появился новый смысл.

Алиса постучалась и вошла, держа в руках поднос с двумя зелёными яблоками, заварочным чайником, молочником и чашками. Ее походка казалась столь стремительной, что сомнений не оставалось — моя сиделка торопилась ко мне. Её забота и решительность вызывали улыбку.

— Ого! Вы сдержали своё обещание, мисс Лидделл, — вместо приветствия я кивнул в сторону яблок.

— Я всегда выполняю обещания, сэр, — Алиса поставила поднос на прикроватный столик, присела на стул рядом со мной, у подоконника, и протянула фрукт.

Всего на мгновение её пальцы коснулись моих, но по телу прокатилась приятная теплая волна мурашек. Как в детстве, как будто мы снова сидим под нашим вязом.

Я повертел яблоко в руке, потёр блестящий бок плода и надкусил его, громко чавкая. Некоторые привычки никогда не меняются, и это, пожалуй, самая лучшая черта в людях, которая способна связать прошлое с настоящим единой ниточкой.

— Это самое вкусное яблоко, которое я ел за последние одиннадцать, нет, двенадцать лет, — сказал я с набитым ртом и жадно сглотнул.

— Обычное яблоко, могу вам приносить такие хоть каждый день за хорошее поведение, — растерянно удивилась Алиса и принялась заваривать чай.

Она аккуратно, легкими, но точными движениями подхватила молочник и наполнила две расписные чашки из толстого фаянса. Следом в её руках оказался чайник, исходящий паром. Тонкая струйка полилась ровно в середину, смешивая жидкости до светло-коричневого оттенка. В воздухе запахло ароматом классического черного чая, который я так давно не пил. Санитары обычно пили его неразбавленным, заваривали так крепко, что скулы сводило, а сиделки, судя по всему, брали с них пример и редко готовили чай как надо, а не поили меня чуть разбавленной заваркой.

— Ловлю на слове. — Я подмигнул, на секунду позабыв, что мы сидели в моей палате в клинике, а не под вязом в Оксфордшире.

Это сыграло злую шутку. Алиса резко выпрямила спину, кинула на меня холодный, оценивающий взгляд и поджала губы.

— Соблюдайте приличия, мистер Хэдлесс, — произнесла она, всучив мне в руки чашку. Я подхватил её и сделал жадный глоток.

Она потянулась за чашкой для себя, но отдернула руку и достала тетрадь. Что-то записала туда.

Чай застрял у меня в горле. Я почувствовал себя диким зверьком, за которым наблюдают натуралисты и фиксируют особенности строения его тела и повадок. Доктор Мердок делал это постоянно при обследованиях, но видеть, как меня изучает Алиса, оказалось невыносимо.

Проклятые правила, проклятая память, проклятые двенадцать лет, которые теперь загоняли меня в рамки приличия сильнее нравов нашего общества и этикета двора Красной королевы.

— Вы любите читать? — внезапно спросила Алиса, не отрывая взгляда от журнала, только карандашом поболтала между пальцев в такт собственным мыслям.

Я поднял глаза к потолку.

Алиса читала мою историю болезни, наверняка просмотрела от корки до корки, как когда-то папины книги. Если я сейчас начну ей рассказывать о таинственных подарках, тенях и Красной королеве,она наверняка подумает, что я совсем сумасшедший.

Я собирался рассказывать ей о нас осторожно, аккуратно восстанавливая пробелы в памяти. Надежда на то, что она меня вспомнит сама, никак не угасала.

— Не особо, да и куда мне? Приютским мальчишкам не дарят книг, — медленно произнёс я, покачав головой. — Но меня научили бегло читать. Одна подруга научила.

Карандаш в руках Алисы завис над журналом. В её глазах промелькнуло детское любопытство, или, по крайней мере, мне так показалось.

— У вас здесь есть друзья? — уточнила она.

— Только кот. — Я позволил себе слабо улыбнуться и растерянно дёрнул плечом. — Но это было давно, до того, как я здесь оказался. Мы с ней читали вместе, а потом разыгрывали сценки из книг.

— Ваша подруга, — начала Алиса, слегка нахмурившись, как будто решала сложный пример. — Как вы познакомились, если тут сказано, что ваше детство с пяти до одиннадцати лет прошло в приюте?

— Действительно, неужели в приюте нет других детей? — задумался я, поставил чашку на поднос и пожал плечами.

— Вы сказали «подруга», а не «друг», значит, имели в виду девочку. Вы росли в приюте для мальчиков имени Святой Марии.

Я развёл руками, признавая своё поражение:

— По правде говоря, время от времени мне удавалось оттуда сбегать, и тогда мы виделись.

Алиса чуть отшатнулась, нахмурилась, но, оглядев меня с ног до головы, решила продолжить расспрос:

— Вы ведь давно не говорили с людьми, верно? Вас описывают как крайне молчаливого и не склонного к общению человека, — она постучала пальцем по открытой странице.

— Общение — это когда говорят двое, а мне тут чаще задают вопросы, чем отвечают на мои. Хотите общения, тогда расскажите о себе, мисс Лидделл, — попросил я, свел брови «домиком», как уличный попрошайка, и умилительно посмотрел на мою сиделку. — Мне редко выпадает случай поговорить с кем-то из внешнего мира. Скажите, где вы росли? Как стали медсестрой? Почему приехали сюда?

Алиса скользнула взглядом к окну, за которым постепенно сгущались зимние сумерки и туман становился плотнее, перевела взгляд на меня.

— Зачем вам знать об этом? — она поджала губы, но осталась сидеть, не двинувшись с места, только пальцы её напряглись излишне сильно.

— Ну, вы-то обо мне знаете всё из вашей книжонки, — я кивнул на ее ладони, которыми она прикрывала обложку журнала. — А мне не нравится, что я для вас как открытый словарь. Буква «М» — Мэттью Хэдлесс — сегодня пополнился ещё парочкой определений.

Алиса посмотрела на журнал, открыла, что-то записала, затем резко зачеркнула. Покачав головой, пролистала его и отложила в сторону.

— Я из Оксфордшира. Мой отец был врачом, мама преподавала музыку и французский. Я с детства решила стать как папа, но женщин-врачей не бывает, и пришлось выбирать то, что есть. А сюда я приехала по личному приглашению доктора Хэйза. Вы довольны?

Она говорила торопливо, желая скорее отмахнуться от неудобной темы. Я решил, что раз она так не хочет обсуждать прошлое, то и пытать её дальше нет ни капли смысла. Но журнал был закрыт, карандаш отложен, и вместе с ними между нами словно упала маленькая преграда.

— Что ж, давайте вернёмся к тому, с чего мы начали, — мягко проговорила Алиса профессионально-заученным тоном. — Какие книги вам нравятся?

— Никакие, — тихо буркнул я и замер. Вовсе не потому, что напоминание о книгах было неприятно — по телу пробежала знакомая оторопь.

Воздух сгустился, зазвенел.

Я мазнул взглядом по комнате, стараясь отыскать её — дырку, которая внезапно открылась.

Давно я не их видел, ни крупных, ни микроскопических, почти незаметных. Стоило новой сиделке переступить порог моей палаты, твари не заставили себя долго ждать.

Прореха возникла словно из ниоткуда. Тонкая, как бумажный порез или содранная с ранки кожица, она расползалась по стене прямо за Алисой.

— Мисс Лидделл, — обратился я к ней как можно беззаботнее, стараясь не спугнуть, а сам потянулся за вышивкой на столе. — Будьте добры, выйдите из моей палаты.

— Простите? — не поняла она.

Я заметил рану в стене под подоконником, около которого сидела Алиса. По комнате прошелся неприятный холодный поток ветра, принеся удушающий аромат. Трещина расширялась. Медленно, почти незаметно, она росла, захватывая стену.

— Ваш чай горчит. — Я сжал чашку в руке, второй подхватил пяльцы, лихорадочно стараясь придумать, как же выпроводить мою сиделку, не вызывая подозрений.

Послышалось едва заметное шипение, похожее на звук проливного дождя. Из прорехи показалось тонкое туманное щупальце.

Что-то по ту сторону шевелилось, пыталось пролезть. Не Брандашмыг. Он был одним единственным, уникальным питомцем Королевы и погиб от моей руки. Наверняка его меньший собрат, как та жуткая тварь, от которой пострадал мой бедный бывший сосед по палате.

— Мистер Хэдлесс, у вас руки дрожат, — вдруг заметила Алиса.

— Правда? — процедил я сквозь зубы и отпил чай с жутким хлюпаньем. Иногда это помогало думать.

— Мистер Хэдлесс? — взгляд Алисы остановился на моей руке. — Вам нехорошо?