Пленники рассудка и безумия

Светлана Прокофьева

Пленники рассудка и безумия

Пролог. Безумец с третьего этажа

Алиса

Он сидел у окна палаты в инвалидном кресле и казался вполне безобидным для человека, который пребывал в лечебнице для душевнобольных вот уже одиннадцать лет, почти половину жизни.

Даже при дневном свете из зарешеченного окна Мэттью Хэдлесс был похож на призрака, бледную тень, фантома. Только ярко-рыжие растрепанные волосы намекали на то, что передо мной живой человек. Они свисали неровными прядями, стелились языками пламени до самых плеч, горели ярким пятном на фоне серой палаты и такой же больничной пижамы. Он чуть качнулся навстречу мне, и пламя всколыхнулось.

Я осторожно шагнула ближе, поставила поднос с обедом на прикроватную тумбочку, и только тогда наши взгляды встретились. Глубокие глаза Мэттью Хэдлесса с расширенными зрачками и ярко-зелёной радужкой смотрели на меня проникновенно, с завораживающими искорками в глубине.

Моё сердце замерло.

— Добрый день. Я Алиса Лидделл, ваша новая сиделка, — представилась я, стараясь не делать резких движений. Только шумно вдохнула и захлебнулась ароматом роз, который стелился по комнате. — Доктор Хэйз назначил меня приглядывать за вами.

Главный врач предупреждал, что безумие пациента заразно, а третий этаж лечебницы — нечто вроде лепрозория1[1]с одним единственным особенным больным.

Мне стало не по себе от затаенного интереса в его глазах. Он словно что-то подозревал, предвкушал моё появление на пороге палаты. Словно ждал долгие одиннадцать лет заточения именно меня, а не очередную скучную сиделку.

— А я тот самый Мэтт… — произнёс он хрипло, скривив губы в натянутой улыбке, как будто давно не позволял себе радоваться и забыл, как правильно это делать.

Я отступила на полшага, ощутив неприятный холодок, пробежавший по спине. Его движение смотрелось притягательным и отталкивающим одновременно, как у затаившейся змеи. Неудивительно, что Хэдлесс заслужил дурную славу, а слухи о нём походили на мистические предрассудки.

— Мэттью Хэдлесс, — поправила его я, стараясь вернуть дистанцию между нами, которую он только что попытался грубо нарушить. Открыла журнал, занесла карандаш над бумагой, чтобы сделать пометку о наглой бесцеремонности пациента. Задумалась, скользнув взглядом по безликой палате, отмечая некоторую обветшалость. — Как вы себя чувствуете сегодня, мистер Хэдлесс?

— Превосходно, особенно моя нижняя половина, — он кивнул на собственные ноги.

— Простите? — уточнила я на всякий случай и постучала карандашом по журналу, переведя взгляд на пациента. Он что, старался шутить? В его-то положении?

— Я говорю: чувствую себя превосходно, — повторил Мэттью, не переставая нервно улыбаться. — Одиннадцать лет назад мои ноги перестали меня слушаться, и с тех пор остаётся только шутить о них. Привыкайте.

Я кивнула. Сарказм — хороший признак. Значит, это место не убило в пациенте человечность.

Я сделала новую запись в журнале, чтобы спрятаться от горящих глаз. Под пристальным взглядом Мэттью тело отчего-то покрывалось мурашками.

— Прекрасно. Не расскажете, что вам снилось? — следующий вопрос из стандартного протокола. Доктор Хэйз подчеркнул его дважды: наверняка хотел, чтобы я уделила снам подопечного пристальное внимание.

Пациент резко выдохнул, судорожно, как в приступе истерии. Его грудь под серой больничной рубашкой содрогнулась в нервном лихорадочном дыхании.

— Вам плохо, мистер Хэдлесс?

— П-пустяки, — хрипло пробормотал он и запустил пальцы в рыжую шевелюру. Застыл, рассматривая серую штукатурку стены, а затем задал самый необычный вопрос, к которому наша беседа совсем не располагала:

— Как думаете, чем ворон похож на письменный стол?

Я расслышала в голосе болезненную надежду, почти мольбу человека перед казнью.

Повисла тишина. Мэттью с нетерпением ждал ответ, только уголок губ подрагивал, как будто от моих слов зависела сама судьба.

Я задумалась и опустила взгляд в журнал, занесла карандаш, гадая, стоит ли записать и этот странный вопрос.

Вороны — мрачные предвестники бед, весьма умные птицы. Письменные столы — деревянные, коричневые, массивные, предмет гарнитура. Ничего общего. Абсолютно. Но сам вопрос я где-то уже слышала. В памяти всплыли изящные наручные часы с ажурной надписью.

— Эта загадка была на маминых часах, — вслух пробормотала я и заправила по привычке прядку за ухо.

Пальцы Мэттью Хэдлесса напряглись, желваки заострились. Мне почему-то стало неудобно и захотелось оправдаться перед человеком, которого я видела впервые в жизни.

— Простите, я не могу придумать внятного ответа. А какой правильный?

Но лицо моего собеседника уже изменилось. Глаза потухли, плечи опустились, а рука, которую он, как я только сейчас заметила, протянул ко мне, застыла в воздухе и безвольно упала на колени. Хэдлесс болезненно сжался, обхватил плечи руками.

— Не скажу, — прошептал он, зажмурился и сцепил пальцы на плечах.

Мне вдруг стало его жаль. Непрофессионально, глупо и наивно сопереживать тому, кто считался в этих стенах настолько опасным, что у него не было соседей. Но отчаяние Мэттью передавалось мне, отзывалось эхом глубоко в груди и заставляло судорожно искать выход. Время словно замерло, застыло, закончилось на протяжной секунде скорби.

Доктор Хэйз был прав в том, что Мэттью Хэдлесс опасен. Опасен не своим безумием, а чувствами, которые пробуждал во мне, мыслями, которые закладывал в голову. Опасен странной, неуместной близостью, словно мы знали друг друга когда-то, словно я — его единственный потерянный друг, которому он готов довериться.

Глава 1. Книга, изменившая мою жизнь

Мэтт

Мир полон жестокости. Этот факт знал каждый воспитанник приюта Святой Марии.

Жизнь здесь состояла в основном из уроков и обязательных работ. Многие воспитатели называли наше заведение местом покоя, но с таким же успехом можно назвать тюрьму или рабочий дом уютным уголком.

Не было здесь никакого покоя. Были галдящие, как пойманные щеглы, мальчишки, брошенные на произвол судьбы под ответственность взрослых и своих же ровесников. Были воспитатели, которые предпочитали порку ласке, потому что любовь в стенах приюта считалась слишком дорогим товаром. Каждого, кто попадал в это гиблое место и хоть чем-то отличался от остальных — хромотой, заиканием, цветом волос — неизменно сопровождало липкое чувство ненужности, безграничного одиночества. Оно-то и стало причиной многих моих несчастий.

Мне как раз исполнилось семь, когда я нашел эту прокля́тую книжку.

Не знаю, кому её хотели вручить на Рождество: на ярко-красной блестящей обертке, в которую она оказалась хитро завернута, никто не написал ни адресата, ни отправителя.

Такое иногда бывало, что широкий жест от щедрого попечителя оборачивался для нас горсткой подарков и обильным ужином на Рождество или Пасху. Иногда отправитель не подписывался, а воспитатели не утруждались дарить подарки лично и кидали их в общую кучу.

В этот раз мне повезло. Другие дети словно не замечали подарка под елью, а мне так хотелось получить набор солдатиков, что от одного только взгляда на слегка мятую бумагу все сомнения отпали: там именно они.

Я открыл подарок тем же вечером, в одиночестве, украдкой. Дрожащими руками я сорвал хрустящую обертку, и мне открылась книга в кожаной обложке цвета запекшейся крови. Теплая, хотя в помещении стоял такой дубак, что зуб на зуб не попадал, и шершавая на ощупь, как кожа после долгого пребывания в пруду.

Я осторожно провёл пальцем по названию с золотым тиснением: «Хроника Страны Чудес». Да за такую красоту мой покойный отец при жизни мог бы пировать с месяц. Я держал в руках самое ценное сокровище, которое получал за все семь лет моей жизни. Вряд ли когда-нибудь ещё раз мне выпадет подобный шанс.

Книгу пришлось сунуть под матрас, на котором спал — единственное место в комнате для четверых мальчишек, где безопасно хранить что-то настолько ценное. Той же ночью, когда все заснули, достал её и, шелестя страницами, начал медленно читать. Не потому, что мне нравилось это занятие, просто хотелось как-то отблагодарить дарителя, хотя бы тем, что я использую подарок и прочту книгу от начала до конца. Большая часть слов оказались незнакома для мальчика семи лет, что огорчало, но я не сдавался и читал по буквам. Их странные сочетания увлекали, звали за собой, как таинственная далёкая мелодия.

В ту же ночь я долго не мог заснуть. Перелистывал страницы, рассматривал картинки, пока не провалился в сон.

Нет, не в сон. Сны обычно состояли из обрывков услышанного, увиденного, пережитого за день. Иногда они сводились к бесконечному падению или тем позорным сценам, когда стоишь у доски, у тебя спадают штаны или выпадают все зубы. В ту ночь я пережил нечто иное.

Стоило мне закрыть глаза, как мир вокруг изменился. Подобное трудно объяснить воспитателю, чтобы тебя не сочли странным или сумасшедшим.

Воздух пах. Не как Лондон, от которого воняет тиной, уличной едой и нечистотами, а цветами. Я ещё помнил, как гулял с мамой по полям, как мы собирали букеты для продажи. Всё это было словно в другой жизни. Меня окутывал пьянящий аромат ирисов, тюльпанов, маков и тяжелая, бьющая в нос вонь кустовых роз.

— Королева будет в ярости, — бурчали прямо над ухом неприятным, скрежещущим тембром, похожим на шуршание игральных карт в колоде. — Скорее, скорее, скорее!

Я вздрогнул и открыл глаза. Надо мной возвышались два самых странных силуэта. Один вытянутый, высокий, раскрасневшийся под цвет его одежды, другой приземистый, весь в чёрном, похожий на перезрелую вишню. Даже лицо такое же: с тёмными провалами глаз.

— Где я? — слова давались с трудом, но, что удивительно, мой голос не дрогнул. Другой бы закричал, вскочил, ткнул в незнакомцев пальцем, чтобы проверить, спит он или нет, а я даже не взвизгнул. Мне тостало любопытно, зачем они шуршали кисточками и перекрашивали белые розы в тёмно-красный цвет.

— В саду Королевы, где же ещё? — усмехнулся один из них, не оборачиваясь.

— Какой Королевы? — уточнил я на всякий случай.

— Нашей Королевы, — прозвучал поспешный ответ.

Никто во всей Британии не упоминал Королеву Викторию, вкладывая в это слово такое боязливое благоговение, с придыханием в конце. Если где и правила какая-то королева, то эти двое боялись её так же сильно, как мы старшую воспитательницу, которая всегда носила деревянную линейку и не раз била провинившихся детей по рукам.

Я осторожно привстал. Вокруг простирался странный, чудесный сад. Больше всего он походил на парк святого Джеймса, куда нас однажды водили на экскурсию: ухоженный, с ровными лужайками, с белыми плитками дорожек, аккуратно подстриженными кустиками и прудом вдалеке.

Где-то в глубине сада, за живой изгородью, которую подстригали в форме шахматных фигур, раздались шаги, и лепестки на ближайшем кусте мелко задрожали.

Лицо человечка, который держал кисточку, исказилось в первобытном ужасе.

— Она идёт, — прошептал он. — Беги, глупый мальчишка. Беги, пока она не увидела, что ты здесь.

Но я остолбенел. Стоял и не мог пошевелиться, как напуганный кролик. Я никогда не был смельчаком, но точно не бросился бы наутёк перед опасностью, а сейчас мои ноги вросли в землю, как те самые кусты с бело-красными розами.

Из-за куста в форме шахматного короля на поляну вплыла она.

Королева.

Я понял это сразу, когда увидел её: женщину с алыми волосами в багряном платье, шлейф которого стелился ковром из засушенных лепестков роз, а корона превосходила голову на добрые три размера. Слишком большая для такой маленькой головы, пусть её алые волосы и были уложены в сложный пучок. Её лицо казалось бледным, почти белым на фоне ярко-зелёной травы, кустов, сизого неба и местной прислуги в чёрно-алых одеждах. Пухлые губки с красной помадой сложились в удивленное «О!», а следом эта прекрасная и ужасная женщина обнажила ряды кристально-белых зубов.

— Кто это? — спросила она тонким, визгливым голосом, смутно похожим на скрежет мела по школьной доске.

Человечки-садовники упали на колени. Тот, что повыше, ткнулся лбом в траву и забормотал:

— Мальчик, ваше величество. Незнакомый мальчик!

— Откуда ты, незнакомый мальчик?

Она обращалась ко мне, а я не мог оторвать взгляда от черных матовых глаз без зрачков, как у большой паучихи, которая нашла свою добычу. Королева взмахнула рукой с длинными острыми ногтями, и только тогда я понял, что не дышал.

— Из Лондона, — произнёс я на вдохе, — из приюта Святой Марии, ваше… ваше величество,

Женщина приблизилась, царапнула мне подбородок, повертела им влево-вправо. Холод её пальцев передавался при прикосновении, а аромат роз забивал нос, мешал думать.

— Интересный. — Мне показалось, что она заинтригована. Только чем именно? Тем, что я меньше всего походил на местную свиту: господ и дам в чёрно-красных ливреях, чьи лица скрывали безликие маски. Мои рыжие волосы даже в нашем сером угрюмом приюте казались бунтующим пламенем, только с ними ничего поделать не могли. Даже бритьё налысо не помогало — они слишком быстро отрастали.

Однако моя шевелюра ещё не повод рассматривать меня, словно букашку под лупой.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросила королева.

— Мэттью. Мэттью Хэдлесс, ваше величество.

— Хэдлесс… Хэттлесс… Хэттер. Какое прекрасная фамилия. Скажи, Мэттью, ты умеешь шить?

Я невольно хихикнул. Её вопрос показался мне ужасно странным. Королевы не интересуются у незнакомых мальчишек семи лет, умеют ли те шить. Они судят, казнят, наносят неожиданные визиты, разъезжают в каретах. Однако в вопросе прозвучало требование. Королева словно намекала, что не потерпит возражений и отказов, даже самых вежливых.

— Совсем немного, ваше величество.

Я не солгал. Мне приходилось иногда ставить заплатки на порванные штаны, потому что они были единственными, пришивать пуговицы, штопать носки. Наши воспитатели считали, что любое умение может пригодиться в будущем.

— Прекрасно, мне как раз нужен болванщик, — она поправила свою инкрустированную рубинами корону. — А у тебя дар, я чувствую это. По глазам вижу, Мэттью Хэттер. Будешь шить для меня шляпы. Самые прекрасные шляпы из самых тонких материй, какие только видел этот мир: снов, слов, невыполненных обещаний, самой ткани реальности. А взамен…

Она наклонилась так близко, что я ощутил запах ее дыхания: сладкий, приторный, с гнильцой, как у перезрелых фруктов.

— Взамен ты будешь приходить сюда, когда пожелаешь. И уходить, когда пожелаешь. Не многие могут похвастаться такой привилегией. А ты сможешь и то, и другое. Разве не чудесно?

Я кивнул в надежде, что она отпустит меня, разожмёт хватку и перестанет так больно впиваться в мой подбородок. Мне вдруг очень сильно захотелось проснуться, сбежать, потому что такого ужаса я не испытывал даже в минуты, когда линейка раздирала мои запястья в кровь.

— Я хотел бы попасть домой. Можете меня отпустить? — попросил я, слегка дёрнувшись, но алые ногти лишь сильнее впились в моё лицо и заставили посмотреть прямо в глаза. Она с добрую минуту вглядывалась в меня в мрачном молчании.

— Какой прелестный мальчик! — вдруг взвизгнула Королева, резко отпустила меня и захлопала в ладоши. В её чёрных глазах я увидел что-то похожее на интерес. Так смотрит кот перед тем, как схватить мышку. — Я не буду тебя задерживать, Мэттью. Обещаю. Но и ты дай мне слово приходить сюда каждый день. Завтра я покажу тебе мастерскую. Тебе понравится.

Я понял, что мне не понравится. Я не любил шляпы. Я никогда не думал, что шитьё — мой дар. Наоборот, слишком часто мои пальцы оказывались исколоты иглой прежде, чем мне удавалось завязать узелок, но монархам не положено отказывать. Во всяком случае, в окружении их свиты, стражи и придворных.

— Обещаю, ваше величество.

Я склонил голову и получил в ответ легкий одобрительный кивок.

— Тогда ступай, Мэттью Хэттер.

С груди словно камень свалился. Меня отпустили, позволили уйти домой.

Королева хлопнула в ладони, и мой мир перевернулся, закружился и провалился в спокойный полумрак зимнего рассвета.

Я открыл глаза, прижимая книгу к груди, чувствуя, как стук сердца волнами проходит через обложку. Зажмурился и снова распахнул веки.

Привиделось.

Вокруг были лишь серые стены, белый потолок, запах мыла. Трое моих соседей спали, не подозревая, что произошло рядом с ними. И тем не менее кое-что поменялось.

Стоило мне приподняться в постели, как ноги показались свинцово-тяжелыми, будто на них повесили неподъемные гири. Я пошевелил носком, и от кончиков пальцев к голени прошла волна из тысячи крохотных иголочек. Сглотнул, стараясь убедить себя, что скверное ощущение вызвано плохим сном в неудобной позе. И не такое терпел. Однажды, когда у нас прохудилась крыша, мне, как самому слабому и мелкому, пришлось две недели спать на полу, потому что мою кровать завоевали ребята постарше.

Я ещё не знал, что ноги станут платой за переход и свяжут меня со Страной чудес сильнее королевского приказа.

Глава 2. Мальчик, упавший с неба

Алиса

Я сдула коричневый локон со лба, намокшего от зноя. Летний вечер вместо прохлады принёс духоту. Прядь так и норовила выбиться из прически и отвлекала от чтения книги, которую я тайком стащила из кабинета отца. Я надеялась, что «Атлас» — это что-то про путешествия, заметки какого-нибудь доктора о дальних странах, но там рассказывалось не о странах, а о теле человека, да ещё так скучно, что я невольно зевала.

Мне приходилось пробираться сквозь строчки, как через кустарники чертополоха. Слова произносились, но не задерживались в голове, сливаясь в предложения, отрывки, абзацы. Они текли так же медленно, как и река внизу холма, куда моя сестра Лори ушла играть с подружками, строго приказав мне оставаться под деревом до её возвращения.

Несправедливо. Почему одним можно то, что запрещено другим? Кто устанавливает глупые правила взрослого мира? Сами взрослые? Порой мне казалось, что все взрослые договорились между собой придумать как можно больше нелепых и несуразных правил, но так заигрались, что не смогли остановиться.

Я перевернула страницу, когда крона старого вяза надо мной зашуршала. Я подняла голову и нахмурилась: ветра не было. Может, белка? Они иногда забегали в наш сад, как и кролики.

Хруст повторился, усилился, а затем нечто тяжелое проломилось сквозь листву и рухнуло к моим ногам. Листья на секунду застыли в воздухе, а затем медленно опали на распластавшееся на земле тело.

Я вскочила, вскрикнула. Книга выпала из моих рук и приземлилась прямо на траву, раскрывшись ровно на середине. Но мысли о чистоте страниц меркли перед увиденным.

У моих ног лежал мальчик. Примерно моего возраста, может, чуть старше. Он лежал на спине, раскинув руки, и таращился на небо так, словно видел его впервые. Грудь мальчишки часто вздымалась, а безумно радостная улыбка расплылась от уха до уха.

— Получилось! — завороженно прошептал он и тряхнул ярко рыжей шевелюрой. Его короткие растрепанные волосы торчали в разные стороны как ворсинки у щётки для пыли, а мышисто-серая рубашка и штаны оказались слегка испачканы в коленях.

— Ты кто? — с опаской спросила я, подхватила книгу как единственное оружие и прижала её к груди.

Он сел, опршись на руки и слегка покачнувшись, словно ноги его не слушались, провёл ладонью по траве и сделал глубокий вдох.

— Получилось! — снова произнёс он, а затем воскликнул радостнее: — Получилось! Получилось! Получилось!

— Что получилось? — Я невольно задрала голову к широкой кроне дерева. Как давно он сидел там, наблюдая за мной, и почему свалился только сейчас?

Мальчишка внимательно посмотрел на меня, хотел что-то ответить, но его оценивающий взгляд проскользил от аккуратных туфелек до ободка на голове и обратно, и с губ слетел только тихий вздох. Я поправила платье, отряхнула прилипшие к книжке травинки и выпрямила спину, как учила мама.

— Это не Лондон, — сделал он очевидный, но бессмысленный вывод. Лондон громадный, шумный и грязный, а здесь вокруг не было ничего, кроме ухоженных лужаек, полей и мирной сельской жизни. Иногда папа приглашал в гости соседей или мы плавали на лодке по реке, но летом, когда стояла жара, делать всё равно было нечего.

— Мы в Оксфордшире, дурачина. — Я скрестила руки на груди и уставилась на него исподлобья. — Ты что, когда падал, память себе отшиб?

Наглый мальчишка помотал головой. Он попытался привстать, оперся на руки, но ноги скользнули. Мальчишка насупился и отряхнул ладони. Я поморщилась, глядя, как он пытается встать. Его движения отдавали детской неуклюжестью, как у только что родившегося жеребёнка.

— Я Алиса, — я подала ему руку и он вцепился в моё запястье с силой, которая трудно сочеталась с худым тельцем мальчика, не сильно старше меня.

— А я Мэтт, — смущенно представился он.

Он поднялся, опершись о меня, но стоял на ногах неуверенно. Сделал шаг, покачнулся, но успел схватиться за ствол вяза.

— Послушай, — начала я, не сводя с него взгляда, чувствуя, как стыд заливает всё моё тело, поднимаясь от кончиков туфель до корней волос. Мэттью наверняка что-нибудь сломал, когда падал. Конечно, его и подсматривать никто не просил, но я не могла оставаться в стороне. — Если ты ударился головой или подвернул ноги, мне лучше маму позвать. Она умеет обрабатывать раны не хуже папы. Или дай я сама посмотрю…

— Не надо! — перебил он и вскинул руку так резко, что я в испуге отпрянула. — Не надо никого звать. Пожалуйста.

Мама не раз повторяла, что следует помогать ближнему, говорила, что это лучшее лекарство от праздности, и бездействие меня удручало. Но потом я вспомнила другое её наставление: благовоспитанной дочери врача не пристало оставаться наедине с незнакомым мальчишкой, чтобы соседи не судачили, а папины пациенты не начали задавать неудобные вопросы. Портить репутацию нашей семьи ради какого-то мальчишки, упавшего с неба, мне совершенно не хотелось.

— Это хроническое, — пояснил Мэтт.

Я знала это слово только потому, что папа частенько употреблял его за ужином, когда жаловался на трудных пациентов. Оно означало «повторяющиеся», но рыжий мальчишка в серой спальной пижаме меньше всего походил на знакомого моего отца.

— Хочешь сказать, что ты время от времени падаешь с деревьев? — я в недоумении приподняла бровь.

— Бывает, — он сполз по стволу и прислонился к нему спиной. — Иногда мои ноги затекают, но это быстро проходит. Можно с тобой немного посидеть?

Подобрав юбку, чтобы не запачкать подол платья о траву, я присела рядом. Он то и дело растирал коленки, подвернув штанину, стремясь вернуть ногам подвижность. Мне приходилось иногда обрабатывать раны Эдит, помогая папе, а потому я мельком осмотрела и его повреждения. Кровь на ссадине не поступала, ушиб не припух, но выглядел Мэтт по-взрослому сосредоточенным и смущенным.

Я решила вернуться к книге, потому она показалась куда безопаснее разговора с чудаковатым мальчишкой, который натужно сопел рядом. Попыталась вчитаться в слова, но ничего не выходило: его тяжелое дыхание и причмокивание мешали сосредоточиться.

— Откуда ты? — поинтересовалась я, решив завести разговор из праздного любопытства.

— Из Лондона, — пробубнил он под нос.

— У тебя здесь живут приятели?

Мэтт на мгновение замялся. Скользнул взглядом зелёных глаз по мне, по дереву, по книге в моих руках — везде, лишь бы не смотреть мне в глаза.

— Нет, — наконец выдавил он, но разговор поддержал: — Я сам по себе. А у тебя тут есть кто?

— Только сёстры: старшая и младшая. Но младшая часто болеет, а старшая не берёт меня играть со взрослыми девочками. Приходится читать книги.

Я показала ему книгу, которую читала, а он сморщил нос и помотал головой.

— Ненавижу читать, — честно признался Мэтт, выдернул травинку из-из под ног и сунул её в рот. — Единственный раз, когда я пытался прочесть книгу, изменил всю мою жизнь.

— Разве это плохо? — удивилась я.

— Как посмотреть, — он слегка сморщил длинный узкий нос. — Меня научили шить.

Я хихикнула, приложив пальцы к губам. Шить не страшно и увлекательно, особенно создавать стежок за стежком различные картинки. Вот только от слов мальчишки по телу прошел холодок, несмотря на жару.

Я положила книжку в корзинку с обедом, который прихватила с собой, и достала оттуда ярко зелёное яблоко, повертела в руках, протёрла наливной бок и подала мальчишке:

— Хочешь?

Глаза Мэтта вспыхнули. Он неверяще посмотрел на яблоко, затем поднял взгляд на меня. Похоже он впервые получал что-то просто так, а не за послушание или по необходимости.