Пленники рассудка и безумия

Проклятье. Если трещина откроется полностью, я не успею защитить Алису, и даже если она не пострадает, то увидит существо, а ей пока рано сталкиваться с тварями. Иначе её излишне рациональный ум либо сломается, либо заставит бежать с острова ближайшей лодкой.

Все сиделки от меня сбегали, как только я не справлялся или справлялся слишком поздно.

Удивительно, но твари никогда не бросались на меня, как будто для них я казался невкусным или слишком спокойным.

Они предпочитали молодых сверхчувствительных девушек, может потому, что те легче поддавались панике, даже не видя, но чувствуя потустороннее вмешательство.

Тонкое щупальце коснулось горла Алисы, скользнула по шее, облизав оголенную кожу, попыталась схватить.

— Мне нужен чай! — выпалил я первое, что пришло в голову, и швырнул чашку прямо в черный сгусток.

Чашка пролетела мимо Алисы и врезалась о стену, оставив после себя мокрое коричневое пятно.

Тварь зашипела, задёргалась, но отступила.

— Мне нужен горячий чай, а не эта теплая горькая отрава! Срочно! — выкрикнул я.

Алиса с недоверием покосилась на чайник и чашки, отставленные в сторону, потёрла шею.

— Пожалуйста. Я в комнате, в безопасности, никуда не сбегу, — постарался пошутить я, похлопав по колену.

На что я надеялся? Разрушить повисшее напряжение у меня никак не получалось.

— Хорошо, — произнесла она наконец растерянно. — Я быстро.

Алиса подхватила поднос, осторожно отошла к двери и покинула комнату.

Трещина уже разошлась на ширину ладони.

Из кромешной темноты тянулся безобразный дымчатый сгусток, сотканный из тумана.

Я взмахнул иглой в воздухе, но остановился.

Поздно. Когда тварь лезла, прорехи невозможно было зашить на расстоянии, только через прикосновение.

Я выдохнул и рванул кресло вперёд. Чашки подпрыгнули, расплескивая оставшуюся жидкость.

Я выхватил иглу из вышивки, отбросил пяльцы и сжал её в пальцах.

— Не сейчас, — прошипел я, всаживая иглу в край зазора.

Сталь нехотя вошла в штукатурку. Нитью служила струйка моего дыхания. Долгий выдох — короткий вдох. Стежок. Выдох-вдох. Ещё один. Ткань реальности дрожала, но поддавалась уверенным движениям. Щупальце попытались обхватить моё запястье, но я с размаху всадил в тварь иглу. Конечность дёрнулась и втянулась во тьму с хлюпающим звуком. С каждым новым вдохом дыра постепенно смыкалась, чёрный провал исчезал на глазах, превращаясь в едва заметное марево, а грудную клетку сдавливало всё сильнее.

— Не сегодня, — я размашисто провернул иглу, создавая узелок, бормоча слова под нос как заклинание. — Не при Алисе.

С очередным выдохом я обмяк в кресле. Руки дрожали от напряжения, воздуха не хватало, а горло саднило. Каждый раз на меня накатывало отвратительное ощущение, как будто меня поили обжигающим кипятком. После него хотелось лечь и отвернуться к стене, где не было ни прорех, ни моих неумелых потуг их залатать.

Я повернулся, чтобы вернуться к кровати, но тут дверь открылась, а в комнату вошла Алиса с новой порцией чая.

Мы застыли, обескураженно смотря друг на друга.

Интересно, промелькнуло ли в её мыслях, что я в припадке решил под шумок сбежать через зарешеченное окно?

— Я принесла вам чай, — сообщила Алиса.

Её глаза метнулись к стене, ко мне, к разбитой чашке, отброшенной вышивке. Алиса задержала взгляд на пяльцах, будто делала мысленную пометку.

Я замер. Неужели я плохо зашил и остался след, который она каким-то образом сумела разглядеть?

— Что здесь произошло? — спросила она с легким упреком.

В конце так и просилось нравоучительное «негодный мальчишка», но последний раз я слышал подобные слова только от воспитателей в приюте.

— Простите. Птица. За окном. Долбила в стекло. Я пытался её спугнуть, — я растянул губы в самой беззаботной улыбке, на какую был способен в минуту, когда сердце всё ещё отдаваясь звоном в ушах, а мысли метались как стадо слонухов.

Алиса смотрела на меня с недоверием, смешанным с любопытством и почти невыносимым желанием, чтобы разгадка оказалась простой и понятной.

— Завтра в обед вы яблоко не получите, — строго заметила она и принялась заваривать чай, время от времени с сомнением поглядывая на темнеющее пятно на стене.

Мне хотелось ответить, что я прекрасно проживу и без яблок. Главное, что я наконец-то мог облегченно выдохнуть.

Всё обошлось. Алиса не пострадала. Я успел зашить рану в пространстве и не допустил прорыва, даже если сейчас выглядел глупо.

Лучше выглядеть странным, чем подвергать опасности дорогих людей.

Глава 12. Подарок из прошлого

Алиса

Больше ничего примечательного за первый день моего знакомства с пациентом с третьего этажа не произошло.

Наоборот, Мэттью словно извинялся за своё поведение: вёл себя тихо и молчаливо, даже слишком. Изредка я замечала на себе его пристальный взгляд, но Хэдлесс молчал и не решался заговорить первым.

Что-то в этой комнате было не так, и дело было не в птицах. На меня давила сама атмосфера замкнутого пространства, и всё время чудился аромат роз, хотя я не понимала, откуда он шёл.

Когда я пыталась начать беседу об этом, Хэдлесс тихо просил не отвлекать его от работы и принялся вышивать какой-то едва заметный рисунок, который начал вырисовываться на канве.

Как и положено, я завершила дежурство и сдала ключ от комнаты подопечного ночному санитару Робу Анвилу.

Анвил как будто сошел со страниц книжек для детей: высокий, упитанный, с толстым лицом, пухлыми губами и носом-картошкой. Он настолько походил лицом и манерами на Боба Хаммера, который дежурил на посту в коридоре днём, что у меня невольно закрался вопрос, не братья ли они.

Как их только не путали?

Полное имя у них было одинаковое: Роберт, но никто не называл санитаров Робертами и фамилии не использовал. Я спросила у Амелии за ужином, откуда столь странное обращение, и в ответ услышала: «Так повелось».

— Как он сегодня? — проворчал санитар медленно, по буквам выводя в журнале моё имя и часы работы.

— После обеда мистер Хэдлесс сорвался на странную панику из-за птицы, но чай его успокоил. Потом он долго вышивал, играя со мной в молчанку. От ужина отказался. Теперь спит как убитый.

— Быва-ает, — добродушно протянул Роб. — Значит, ночка будет тихая. Эт хорошо.

— У него такое часто происходит? — уточнила я. Надо придумать, как реагировать в подобных случаях.

Несмотря на ценные, хоть и краткие, записи в журнале, мне не удалось понять, чем продиктована перемена в настроении Хэдлесса. Одна из первых сиделок оставила странную пометку «прореха», описывая схожий случай, но почерк был такой неразборчивый, что там могло быть написано и «орехи», и даже «проблема».

— Раз в два-три месяца, мож быть, — пробурчал санитар, осторожно выводя вторую букву «С» поряд в моём имени, как будто двух пар букв в фамилии ему показалось мало.

— А с чем связано, вы не знаете? — продолжала расспрашивать я. Роб поднял на меня глаза с таким недоумением, что спрашивать что-то ещё расхотелось.

— Ну дык… Меньше думайте — крепче спите, — посоветовал он. — Доброй ночи, мисс.

Комнату мне выделили здесь же, на третьем этаже. Кастелянша сообщила, что первый и так переполнен и предложила устроиться недалеко от подопечного. Я сочла её предложение вполне разумным. Мало ли зачем и когда может понадобится моя помощь, а потому соседство с санитарами и Хэдлессом я рассматривала не как наказание, а скорее в качестве необычной привилегии. Целая огромная комната с единственной кроватью для меня одной. Жаль только, что стены здесь были тонкие и дрожали от храпа Боба Хаммера.

Днём я успела только чемоданы забросить сюда и переодеться в униформу, а теперь так устала, что все мысли были только о том, как составить отчёт и поскорее пойти спать.

Я переоделась в ночную рубашку, накинула шаль на плечи, распустила волосы и села за широкий стол у окна.

Под раскатистую трель из соседней комнаты я старалась подобрать правильные слова для официальной сводки, но она все равно вышла на удивление сухой и состояла в основном из цифр и фактов.

Пока я писала отчёт, то пришла к простому выводу: Мэттью Хедлесс целый день проверял моё терпение необычным поведением, прощупывал границы дозволенного. Он осторожно искал мои слабости, чтобы надавить в нужный момент, когда я наскучу ему.

Остров, тонущий в тумане, истории в столовой и загадочные совпадения делали пациента с третьего этажа фигурой не просто странной, а мистической, как в любимых историях моей сестры. Пятнадцать сиделок за одиннадцать лет. Человек-два в год. Звучало как признание профессиональной некомпетентности доктора Хэйза. За такое время Мэттью наверняка видел самых разных людей и словно сознательно отпугивал их как неупокоенный дух в древнем замке.

Не на ту напал. Я первая выпускница из Найтингейла на его памяти и не позволю себя сломать или напугать, даже если Хэдлесс приложит для этого все усилия.

С этими мыслями я провалилась в сон, состоящий из непроглядной темноты. Лишь на рассвете проснулась от странных звуков. Кто-то скрёбся. Так делала моя кошка, засыпая со мной по вечерам, а наутро прося открыть дверь и выпустить её из комнаты.

— Не сейчас, Дина, — пробормотала я в полудрёме, повернулась на другой бок и снова заснула. Во сне мне казалось, что скреблись рядом со мной, а не на этаже.

Утро наступило внезапно и унесло звуки кошачьих когтей.

Коридор постепенно оживал: за дверью раздались поспешные шажки горничной и тяжелые — санитаров. Мне пора было готовиться к утреннему обходу.

Я наскоро умылась, причесалась и посмотрела в тот угол, где стоял мой скромный саквояж.

Мой чемодан так и остался нетронутым и захламлял комнату. Я опустилась на колени, отщёлкнула замки и подняла крышку.

Сверху лежало вечернее платье. Не знаю, зачем сестренка сунула его. Как будто я ехала сюда не работать, а женихов заводить. Лори всегда была чуточку романтична. Она и в этот раз не удержалась: пока я прощалась с родителями в гостиной, сестра суетилась вокруг моего чемодана, что-то перекладывала, добавляла, причитая, что на острове наверняка сыро и холодно и что я буду окружена красивыми врачами, а потому не стоит упускать своего шанса.

Платье я повесила подальше в шкаф и вынула стопку нижних юбок. Под ними лежали тёплые чулки и небольшой дорожный набор: щётка для волос, мыло в жестяной коробочке, нюхательная соль. Рядом собрание стихов Эдгара Аллана По — снова проделки моей сестры, но уже в качестве напоминания о себе. Всё шло по порядку, всё было на своих местах, и это механическое занятие успокаивало после ночи, наполненной странным скрежетом.

А потом мои пальцы наткнулись на что-то твёрдое, завёрнутое в атласную тряпицу. Я потянула за уголок ткани, развернула — и замерла.

На ладони лежали мамины часы, те самые, которые пропали много лет назад.

Тонкий серебряный браслет с инкрустированной крышечкой. Такой привычный и необычный, вызывающий чувство дежавю. Я чувствовала их тяжесть на ладони и понимала, что передо мной не продолжение сна, не утренний морок.

Когда часы исчезли, я проревела полдня, потому что вещь казалось очень важной. Маме пришлось долго успокаивать меня, твердить, что они красивая фамильная безделушка и их потеря не стоит моих слёз. Мы искали их вместе несколько дней, перерыли весь дом, залезли на чердак, обшарили подвал. А теперь украшение нашлось, лежало в моём чемодане, который папа подарил мне перед отъездом в Найтингейл.

Я осторожно открыла крышечку и обнаружила на циферблате двенадцать больших чисел по кругу, как у обычных часов. Единственная ажурная длинная стрелка застыла на большой цифре «шесть».

«Подарок на день нерождения» — всплыл в голове чей-то насмешливый голос.

Странное сказочное слово, которого я никогда не слышала от взрослых. Оно пришло откуда-то из глубины, из тех лет, когда я верила в фей и чудовищ в шкафу.

Переборов оторопь, я попыталась отыскать простое объяснение внезапной находке, как учил меня папа: часы, скорее всего, положила Лори, впопыхах позабыв сказать, что нашла их. А слово могла придумать Эдит — мы любили истории про фей, которые сочиняла старшая сестра. Я давно не слышала её голос, и это нормально, что он иначе звучал в воспоминаниях.

Я повертела часы в руках. Мой взгляд упал на гравировку на крышке. Латинские буквы сплетались в тонкий, почти незаметный, неразборчивый узор, но я уже догадывалась, какая фраза написана.

«Чем ворон похож на письменный стол?».

Те же слова произнёс Мэттью. Откуда он узнал о том, что написано на моих часах, которые достались мне от мамы, а ей от двоюродной тётки? Что, если Изабель права и Хэдлесса перевели на третий этаж не просто так? Что, если дело в его оккультных способностях или одержимости…

Отставить панику. Одержимости не существует, а оккультизм — не более, чем игра для впечатлительных взрослых.

Резко сжав часы в кулаке, я впилась ногтями в ладонь. Мне двадцать, я уже не маленькая девочка — я медсестра. В моём мире не существует невероятного. Всё можно объяснить, если очень постараться. А если не получается самой, тогда нужно найти того, кто поможет.

Я застегнула браслет на запястье. Ремешок, который в детстве болтался и норовил соскользнуть, теперь сидел как влитой. Металл потеплел, а часы пришли в движение с гулким тиканьем — будто только и ждали моего прикосновения, чтобы вернуться к работе. Стрелка лениво дёрнулась, сместившись правее, на пятерку.

Мне предстоял новый день с Мэттью Хэдлессом. Я намеревалась спросить его про загадку при первой удобной возможности и была готова услышать любой, даже самый безумный ответ.

Глава 13. Слабо — не слабо

Мэтт

Я ненавидел закрывать прорехи.

Стоило мне залатать дыру, как силы покидали меня на добрую половину дня, а то и дольше. Иногда казалось, что вместе с дыханием я вплетал в нити частичку себя: свои силы, своё время, свою жизнь.

Однако у такого долгого сна было одно несомненное преимущество: я высыпался. Мне ничегошеньки не снилось и по пробуждении я чувствовал себя заново родившимся.

Сегодня утром мягкие пальцы погладили мою щёку, смахнули прядь волос, тут же отпрянули, но через мгновение коснулись запястья.

Алиса положила подушечку большого пальца на выступающую венку и замерла. Я знал, что рядом сидит именно она по исходящему едва уловимому аромату, и втайне радовался мгновению тишины и близости между нами, боясь открыть глаза.

Сейчас можно было замереть и представить, что моя сиделка — та самая девятилетняя девочка, которая сидела со мной под вязом, а не взрослая, прячущаяся за сводом правил, морали и этикета молодая леди.

— Доброе утро, Мистер Хэдлесс, — негромко, с опаской позвала она. — Сэр, я знаю, что вы проснулись.

Я лениво приоткрыл один глаз и всмотрелся в слегка обеспокоенное лицо моей сиделки. Алиса была прекрасна, даже когда её выражение лица сулило мне неприятности. Ещё и это уважительное обращение резало слух прямо с утра.

— Доброе утро, мисс Лидделл! — я широко улыбнулся, открыл второй глаз и изобразил самое невинное выражение, на которое оказался способен спросонок. — Я смотрю, вы проверяли мой пульс. Иногда он грохочет так, что слышно даже в коридоре, не правда ли?

Я подтянулся на локтях, заметив на прикроватной тумбочке завтрак: та самая пресловутая овсянка с комочками и ужасно разбавленный чай. Каждый день одно и то же, из года в год, исключение здесь делали разве что по праздникам. Впрочем, я привык к скудности еды ещё с детства, а лечебница выигрывала по сравнению с приютом лишь в одном: меня здесь никогда не морили голодом.

Алиса чуть помедлила, задумавшись над моими словами, но кивнула:

— Я руководствуюсь правилами и расписанием. Сейчас я должна проверить ваше самочувствие и опросить. Вы правы, ваш пульс учащён. Что вам снилось?

Темнота, всякий раз после зашивания прорех мне снилась чертова непроглядная темнота и ощущение бесконечного падения без надежды. Смогу ли я когда-нибудь удариться о землю? Короткое мгновение прыжка между Страной Чудес и реальным миром растягивалось в таких снах на часы. Но я не собирался делиться чем-то настолько личным «под запись» в тетрадочку для доктора Хэйза, которую Алиса всё ещё сжимала в руках.

— Снилось, что я проснулся, позавтракал, а потом пришли вы и спросили, что мне снилось. — Я прищурился как довольный кот и подпер подбородок рукой. — Я ответил, что мне снилось, как я проснулся, позавтракал… Боюсь, это был сон внутри сна внутри другого сна. Как детская песенка без начала и конца.

Алиса кашлянула, а я смотрел, как серебристый браслет слегка болтается под строгим синим рукавом её официального платья. Мои часы. Вчера их не было, а сейчас она одернула рукав и слегка нахмурила брови, но никак не решалась задать вопрос. Ради таких моментов и стоило просыпаться по утрам.

— Вы что-то хотите спросить? — я решил подтолкнуть наш разговор в нужное русло.

— Вчера вы были несколько, — она задумалась, подбирая нужное слово, — пассивны. А сейчас чрезмерно веселы. Ваша речь не спутана, мысли не скачут. На обычное помутнение сознания не похоже.

Я невольно рассмеялся. В детстве Алиса ко всему подходила с дотошностью, как и подобает дочери врача, но сейчас она умудрилась превзойти саму себя.

— Так бывает, когда взрослый человек высыпается, — не скрывая удовольствия объяснил я. — Редкое явление, но лучше лекарства для хорошего настроения врачи пока не смогли придумать. Впрочем, нет, есть ещё одно средство…

Я многозначительно склонил голову и приподнял бровь. Моя невинная шутка произвела на девушку неизгладимое впечатление, но, к сожалению, совсем не то, на которое я рассчитывал. Алиса не смутилась, не покраснела, а спохватилась и начала поспешно готовиться к моему утреннему протиранию: поправила таз с водой на табурете, разложила чистое полотенце выполняя каждое движение так, словно от этого зависела её репутация.

Ну нет, я заставлю Алису ощутить себя женщиной. Мне не нужна сиделка, мне нужна девушка, которая подарила мне первый невинно-неловкий поцелуй.

Нарочито медленно я расстегнул рубашку, ловко подцепляя пуговички. Ткань скользнула по взмокшему после беспокойного сна телу, открывая широкие плечи, жесткие линии лопаток, вены, проступающие на рельефных предплечьях. Алиса замерла, сжав полотенце в руках.

Рубашка спала, открыв голый торс. Я медленно, со вздохом выпрямился, потянулся и мягко прогнулся в позвоночнике. Сцепил костяшки длинных тонких пальцев над головой. Выдохнул, тряхнув длинной шевелюрой. Замер, позволяя себя рассмотреть хорошенько.

Контраст между беспомощными ногами и сильным торсом производил впечатление на каждую из сиделок. Особенно когда его видели впервые.

Алиса взгляд не отвела, скользнула от ног, по дорожке волос на животе к груди, прикусила губу. Её уши вспыхнули и раскраснелись.

Я почувствовал разгорающийся огонь удовлетворения внизу живота и с удовольствием усмехнулся: какой бы чопорной ни была мисс Лидделл, любопытство — хороший признак. Значит можно было пробудить и азарт, который подавляли в благовоспитанной девочке на протяжении всей жизни.

— Чего вы пытаетесь добиться, красуясь передо мной?

Она так резко двинула ко мне кресло на колёсиках, что то начало заваливаться набок.

Мы метнулись одновременно, чуть не соприкоснувшись пальцами. Алиса вцепилась в спинку кресла, я перехватил подлокотник и посмотрел в глубокие голубые глаза с расширенными зрачками.

— Стараюсь вернуть себе давно забытое ощущение, — игриво произнёс я, расплываясь в улыбке. — Почувствовать себя привлекательным мужчиной перед симпатичной сиделкой. А что, нельзя?

Она тихо вздохнула и посмотрела на меня с укором. Выпрямилась и сделала новую пометку. Ну да, в этот раз я заслужил.

Подтянувшись на руках, я перенёс тело в кресло плавным привычным движением. Алиса протянула мне влажное полотенце и демонстративно отвернулась к окну, пока я совершал ежедневные гигиенические процедуры.

От процедур мы плавно перешли к завтраку. Алиса то и дело что-то записывала, фиксировала в журнале каждое моё движение, смущенно скрываясь за обложкой. А я в нетерпении думал, что делать. Не только с записями — с самой Алисой. Вчерашняя внезапная прореха, возникшая из ниоткуда — дурной знак, как и запах роз, который витал сегодня в комнате: тяжелый, но не резкий, он заполнял каждую трещинку в комнате и не желал уходить. Раньше я никогда с таким не сталкивался и сейчас терялся в догадках, не появится ли следующая дыра в пространстве прямо сейчас, пока мы беседуем.

Пока я раздумывал, с чего бы начать трудный во всех смыслах разговор, размазывая кашу по тарелке, Алиса заговорила первой:

— Послушайте, — она поправила рукав платья, под которым скрывался серебряный браслет часов. — Скажите, откуда вы узнали загадку про ворона и стол?

— Вы пока не готовы услышать правду.

— Почему?

— Знаете, какая самая заразная болезнь в стенах лечебницы? — поинтересовался я, разглядывая собственное отражение в ложке.

Не хотелось испытывать Алису как многочисленных сиделок до неё, но лучше подготовить к тому, что происходит на самом деле, особенно после вчерашнего тревожного знака. Не все доходили до конца, но я надеялся, что моя Алиса сможет.

— К чему вы клоните? — она подняла подбородок, оторвалась от записей.

— Ску-ука, — протянул нараспев я, взмахнув прибором в воздухе. — Мисс Лидделл, ваш пациент смертельно болен. Пока вы тщательно изучаете конспекты ваших предшественников, здесь и сейчас я погибаю от скуки.

— Мистер Хэдлесс, — Алиса свела брови к переносице и наморщила аккуратненький носик. — Я здесь не для того, чтобы развлекать вас.

— Даже самую малость? — Я сложил пальцы свободной руки «щепотью», оставляя небольшой зазор между большим и указательным и показывая, насколько мизерные усилия требуются от неё. — Нет, я мог бы рассказать вам про ворона, стол и ваши часы, но сейчас вы не поверите ни единому слову. Ваш разум, вышколенный медицинскими учебниками и Найтингейлской школой, отвергнет всё, что нельзя взвесить или измерить.

— Откуда вы знаете? — запротестовала Алиса, немедленно скрестив руки на груди.

— Потому что вы моя шестнадцатая, — я подчеркнул последнее слово особой интонацией, — сиделка. У вас у всех один и тот же взгляд.

Слишком внимательный, слишком настороженный, как у мыши, которая замерла и принюхивается, не скрывается ли поблизости кошка. Меньше всего хотелось видеть подобное выражение лица именно у моей Алисы.

— И что же же вы предлагаете? — моя сиделка резко вскинула голову и приподняла бровь.

— Игру, — звякнув ложкой о тарелку, я решительно отложил завтрак в сторону и нагнулся ближе к девушке, замечая слабый румянец на бледной коже.

— Вы имеете в виду карты или шахматы? — попыталась предположить она.

Я поморщился. Никогда не любил карты — они навевали не самые приятные воспоминания о Стране Чудес и Красной королеве. Впрочем, как и шахматы, в которые та предпочитала играть на досуге, используя для этого слуг и смотря, как на доске люди рискуют жизнью, чтобы не лишиться головы.

— Что вы, я не опускаюсь до подобной вульгарщины. Всё-таки я джентльмен. Вы когда-нибудь играли с сёстрами в «Слабо — не слабо?». Слабо ли тебе съесть дольку лимона или забраться на стол и прокукарекать, или не спать всю ночь?

Глаза Алисы округлились. Я вскинул руку и чуть не рассмеялся, представляя, что она могла подумать о заданиях, рожденных в голове у безумца.

— Всего у нас будет пять заданий. Не пошлые и легкие. Как только справляетесь с предыдущим — получаете следующее и право задать вопрос мне, на который я отвечу честно и откровенно. Не о часах — они на десерт, но каждое новое условие будет приближать вас к разгадке.

— А если я не справляюсь?

— Тогда вы ответите на мой вопрос честно и без увёрток. А то вчера мне показалось мало.

Она совсем по-детски надула губки.

— В конце пятого задания, — продолжил я, — если справитесь со всеми, сможете спросить меня хоть про часы, хоть про ворона, хоть про то, что такое Брандашмыг.

Алиса уже открыла рот, но я приложил указательный палец к своим губам и покачал головой.

— В конце, — повторил я. — Как только все задания будут выполнены.

Алиса опустила глаза и завертела указательными пальцами.

— И какое первое задание? — в её голосе вдруг зазвучала робость.

— Слабо вам, мисс Лидделл, выйти вечером в сад, найти серого дымчатого кота и заговорить с ним?

Глава 14. Когда слухи превращаются в домыслы

Алиса

Я еле сдержала смешок. Задание показалось не безумным — всего лишь странным, но вполне понятным. Хэдлесс устал одиннадцать лет томиться в комнате, где он знал каждую щель, а теперь искал любой предлог лишь бы выбраться отсюда. Поиск кота в саду — всего лишь предлог, пусть и весьма неумелый.