Пленники рассудка и безумия

— Точно! Это мои часы! Подарок двоюродной тётки на свадьбу. Где ты их нашла, родная? — Она накрыла браслет ладонью, погладив меня по руке. — Я уж думала, что навсегда потеряла их.

Я не слушала дальше. Сжала браслет на запястье — единственное, что осталось от Мэтта.

Дома меня уложили в постель, напоили тёплым молоком с мёдом и оставили в полумраке спальни. Я слышала, как в коридоре мама вполголоса говорила отцу:

—...ничего страшного, просто переутомление. Бедняжка всё ещё переживает из-за Эдит, вот и мерещится всякое.

— Часы, говоришь, нашлись? — переспросил папа. — Странно. Разве мы их не утопили в реке?

— Дети всё время находят то, что мы теряем, — мама вздохнула с облегчением. — Алиса видимо придумала историю, чтобы порадовать меня.

Я крепко-крепко зажмурилась, закрыла уши ладонями. Чему верить? Маме, которая так часто оказывалась права или собственным глазам и ушам? Нельзя же просто так выдумать мальчика, тем более такого живого и удивительного, а потом целый год верить в него, играть с ним, читать книжки, слушать диковинные истории и смех.

На следующее утро я открыла шкатулку, чтобы проверить, как поживает первый подарок Мэтта. Но среди колец и браслетов нашла лишь пожухлый полевой цветок, в котором не осталось никакой магии.

Проходили дни, складывались в недели, недели превращались в месяцы, а Мэтт не появлялся. Часы я прятала под подушкой как последнее напоминание. Засыпая, слушала их тихое тиканье и мне казалось, что они говорят со мной знакомым полушепотом.

Однажды утром я проснулась, но часов не оказалось на прежнем месте.

Мама сказала, что убрала украшение в шкатулку, потому что оно слишком дорогое для детских игр. Я проверяла. Там лежали старые броши, помолвочные кольца, несколько ожерелий для званных ужинов. Часы исчезли. И вместе с ними — последняя ниточка, связывающая меня с мальчиком, упавшим с неба.

Глава 5. Наказание за предательство

Мэтт

Падение оказалось недолгим.

Разжав пальцы, я осознал, что так остервенело впивался в тушу чудовища, пытаясь пропороть её ножницами, что не заметил, как мы ударились о пол. Удар вышиб воздух из легких, перед глазами замельтешили точки. Брандашмыг подо мной растворился бесформенной кляксой. Я сам не мог поверить, что убил его ножницами.

Выдохнув, я медленно поднял взгляд. Королева восседала на высоком чёрном троне. Рядом с ней на маленьком, деревянном, сидел весь скрюченный, съежившийся король, смотрящий на супругу с искренним обожанием. А я лежал, распластавшись перед ними на белом мраморном полу. Повсюду, даже на потолке, цвели алые розы, как будто какой-то безумный художник расплескал красную краску по всему залу.

Я осторожно поднялся, опершись о ножницы, и отвесил поклон её величеству. Рёбра заныли. Левая нога, та, которую существо обхватывало рукой-языком, пока тащило меня, пульсировала растекающейся болью, но двигаться я, кажется, мог.

— Мэттью Хэттер, — королева обнажила зубы в улыбке, проникая взглядом мне под кожу.

— Да, Ваше величество, — я склонил голову, пока спину не прострелила боль. Ситуация требовала особенного уважения.

— Знаешь, в чём твоя вина, наглый мальчишка?

— Да, Ваше величество.

Я знал, но наивно надеялся, что никто не заметит. Наши с Алисой встречи были коротки: пятнадцать минут, раз в неделю, во время перерыва на чай. В последний месяц я зачастил со встречами, но лишь потому, что шляпы мне удавалось мастерить всё легче, а заказов стало меньше.

— Я дала тебе всё, — начала королева издалека, заставив меня преисполниться надеждой. Обычно она сразу выносила приговор провинившимся слугам: «Голову с плеч!» — без суда и следствия.

Вместо этого королева поднялась с трона и шагнула ко мне:

— Я дала тебе материалы, мастерскую, иглу, ножницы. А чем отплатил мне ты?

Я не смел отвести взгляд от её рубиновых туфель с серебряными пряжками.

— Вы сказали, что я могу уходить и возвращаться, когда захочу, — пришлось впиться ногтями в ладонь, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего.

— А ты не уходил и не возвращался. Ты сбегал от меня, мой Болванщик. И на что же ты тратил минуты, которые следовало посвятить огранке твоего мастерства?

— Я проводил время с девочкой. — Мой голос показался мне слишком далёким и неестественным. — Я просто хотел дружить.

— У тебя же есть я, мой Болванщик, — ее тонкие пальцы прошлись по моим волосам, как холодный металлический гребень. — Ты принадлежишь только мне. Твои руки, время, душа — всё моё.

— А он проводил твоё время с девочкой! — нервно хохотнул король.

— Не проводил. Убивал! Ты убивал моё драгоценное время! А теперь ты убил моего единственного и неповторимого брандашмулечку! Это государственная измена! — королева взвизгнула на последнем слове, заставив меня вздрогнуть. — Ради какой-то девчонки!

Убивал время. Мне захотелось рассмеяться от накатившего ужаса. Здесь все сходили с ума по времени, как будто оно было чем-то материальным. Белый кролик работал с ним, но из-за этого постоянно боялся опоздать, Мартовский заяц считал каждую секундочку, складывал в копилку. А я убивал его. В Англии за убийство настолько ценных персон вешали.

— Твои ноги, — голос королевы снова стал почти ласковым, но оттуда не ушел привычный металл, наоборот, только стал более глубоким и тяжелым. Она стояла так близко, наверняка заметила, как подрагивают мои колени. — Неужели ты за четыре года так и не понял, что переходы не даются тебе бесплатно? Неужели не осознал, где тебе место?

— Я…

— Но ты мне нравишься, Болванщик, — перебила она меня, не дав даже слова вставить. — Никто до тебя не делал настолько красивых шляп. Ты один умеешь так искусно управляться с незримым. У тебя золотые руки, Мэттью Хэттер, и я бы не хотела лишаться такого дара. А потому, так и быть, предоставляю тебе выбор.

Я поднял глаза, не в силах поверить, что моя голова останется на плечах. В огромных черных глазах под пушистыми ресницами я разглядел напуганного мальчика, съежившегося и дрожащего, как осенний лист.

— Ты не ослышался, — подтвердила она с ядовитой улыбкой на губах. — Я позволю тебе остаться здесь. Ты будешь только моим Болванщиком. Целиком. Без остатка. Ты будешь здоров и не состаришься, пока существует моё королевство, а ты шьёшь шляпы. Твои ноги будут служить тебе верой и правдой. Сколько балов нам предстоит принять, сколько кадрилей станцевать. Либо…

Её взгляд скользнул к моим ногам, и те подкосились. Я рухнул на колени перед ней. Обычно мои голени кололи, боль разливалась от пальцев к спине, но я ощущал их тяжесть. Теперь не было ничего. Я попытался пошевелить мыском, но не смог. Ноги лежали оглоблями. Ножницы выпали из ослабевшей руки и откатились к её туфлям. Она наступила на ножницы, и те хрустнули, рассыпались осколками, словно тончайшее стекло.

— И так будет всегда, как только твои ноги коснутся земли по ту сторону, — подтвердила она мои невысказанные мысли. — Ты вернёшься в свой мир и останешься калекой до конца дней. Никакие врачи, никакие лекарства не помогут.

Она наклонилась, взяла меня за подбородок и заставила встать, подняла, как сломанную марионетку. Боль в ногах утихла, и я благодарно выдохнул.

— Выбирай. Вечность в роскоши и без боли здесь или жалкое существование там. Что скажешь, мой Болванщик?

Я сунул руки в карманы камзола.

Пальцы нащупали маленькую холодную стальную иголку. Ножницы позволяли прорезать ткань между мирами, но игла тоже была особенная. Я обхватил её как единственное оставшееся у меня оружие и шумно выдохнул.

Где-то там, в другом мире, меня ждала Алиса. На прощание я обещал вернуться, потому что она стала моим единственным и самым верным другом. Я был уверен, что она меня примет даже такого, даже калеку, неспособного ходить. Она не отвернётся. Только не она.

Королева ждала с предвкушением. В её черных глазах плескалось голодное вожделение. Я стал её маленьким болваном и послушно выполнял заказ за заказом. Здесь каждая роза цвела и пахла так, как ей хотелось. Всё слушалось её, даже король, подобный бледной тени.

— Ваше величество. Вы дали мне иглу и ножницы, мастерскую и запах роз, который я не смогу отстирать до конца жизни. Я ношу здесь фамилию Хаттер по вашему приказу. Вы показали мне лучший мир. Вы правы, что за это я должен быть благодарен.

Она довольно наклонила голову набок, покивала, позволяя мне продолжить.

— Но я вам не болванчик, которого можно дергать за ниточки. Вы дали мне свободу, но не объяснили, что она подчинена правилам. Вы думаете, что вас все любят, но вас боится даже король.

Я указал на монарха пальцем, прежде, чем успел взвесить последствия красивого жеста и слов. В безмолвии тронного зала моё обвинение разнеслось оглушительным криком. Король вздрогнул. Где-то в дальнем конце зала звякнул металл — стража переглянулась.

— Я ухожу не потому, что не люблю вас или ваш мир, — я сжал иглу пальцами, напряг пока ещё здоровые ноги, готовясь бежать. — А потому, что я единственный друг Алисы. Вы можете отнять у меня ноги, но вам никогда не разрушить чувств между нами.

Лицо королевы исказилось, но я не стал дожидаться, пока она отдаст приказ.

Я стиснул зубы, повернулся и рванул прочь.

Моя смелость обернулась против меня самого. Проклятие начало действовать — я понял это по тому, как каждый шаг стал отдаваться болью. Пальцы немели, а голени, наоборот, жгло огнём, когда я перебирал ногами, но не смел останавливаться.

— Схватите его! Он украл мою иглу! — визжалла королева за моей спиной. — Голову ему с плеч!

Топот карточных солдат с алебардами наперевес грохотал по мрамору. Плутая по коридорам мимо дверей с резными ручками и стрельчатых арок-витражей, я не знал, куда бежать и получится ли задуманное. Только бы подальше, пока меня несли ноги.

Сжимая иглу между большим и указательным пальцами, я ткнул ею в пространство, как шилом и подцепил невидимые нити, из которых сплеталась Страна Чудес.

Я давно заметил во дворце трещины. Их оставлял Брандашмыг в воздухе, когда Королева выгуливала его, как любимую левретку. Иногда я наблюдал, как придворные зашивают прорехи. Из этих едва переливающихся на свету воздушных нитей были вышиты узоры на платьях Королевы, а возможно, даже сам Чеширский Кот, способный исчезать в одном месте и тут же появляться где-то ещё.

Воздух треснул и пошел рябью. Из маленькой дырочки в пространстве передо мной потянуло запахом другого мира. Сыростью, старым деревом, мылом. Я сделал ещё один резкий взмах. Дырка стала больше. Мне открывался приют, мой родной, убогий, ничтожный кусочек мира, где мальчишек били линейкой по рукам, а мои ноги непременно станут поводом для насмешек и издёвок.

Я обернулся. Солдаты показались в глубине коридора. Счёт шёл на секунды. А над ними звенел, догоняя и опережая меня, визжащий голос Королевы.

— Стой! Она забудет тебя, Мэттью Хэттер! Неужели какая-то девчонка тебе дороже собственного благополучия?

Вместо ответа я шагнул в трещину.

Переход получился не таким, как обычно. Раньше я приходил в себя, словно после долгого сна, только ноги каждый раз болели. Сейчас короткий миг между Страной Чудес и приютом показался мне адом.

Я стремительно падал. Тело разрывало на части, а игла накалилась в руке и обжгла пальцы, заставив разжать хватку. Поток воздуха бил в лицо, теребил волосы, заставлял морщиться. Не знаю, сколько это длилось, как будто целую вечность…

Удар о пол вышел неожиданно жесткий, таким, что после него голова слегка кружилась, а затылок побаливал.

Я лежал в чулане под лестницей, откуда и сбегал по обыкновению в Страну Чудес. Как и всегда здесь стояла идеальная тишина, которая сейчас лишь обострила мои ощущения.

Меня тошнило, как будто я воды наглотался, а в районе груди разливалась всепоглощающая боль. Я не помнил, куда делась игла, когда я выронил её при падении. Мог ли я её случайно проглотить, потому что теперь она как будто ободрала горло и впилась в грудь изнутри?

Приподнявшись, первым делом я глянул на руки, пошевелил пальцами и с облегчением понял, что моя верхняя половина цела. В отличие от ног.

Они лежали, как две растопыренные деревянные палки, случайно прикрепленные к моему телу. Я попробовал пошевелить пальцами — ничего. Напрячь голень — ничего. Я ущипнул себя за бедро, сильно, до покраснения, но не почувствовал даже слабого покалывания.

Только тогда мне по-настоящему стало страшно от того, что произошло. Королева в ярости. Она рано или поздно доберётся до меня… А если не до меня? Если она сумеет как-то проникнуть к Алисе и навредит ей?

Я порывисто вздохнул, борясь с накатившим ужасом, и запустил пальцы в волосы, невольно метнувшись взглядом к книге, лежащей в нескольких шагах от меня.

Нужно подцепить её и спрятать, пока не стало слишком поздно.

В коридоре послышались шаги воспитателя, который совершал вечерний обход, созывая к ужину. Я едва дотянулся до книги, когда меня заметили.

— Эй, Хэдлесс, ты чего здесь на полу валяешься? — старший воспитатель, худощавый лысый мужчина с лицом, похожим на череп, строго посмотрел на меня сверху вниз.

— Читаю, — съязвил я. — Не видно что ли?

Он сделал шаг ко мне в узкую комнатку. Его цепкий взгляд скользнул от меня к книге, которую я всё ещё сжимал в руке. Я прижал её к груди сильнее, но разве равны силы щуплого одиннадцатилетки и взрослого воспитателя, который привык разнимать детей в драке?

Мужчина выхватил книгу из моих пальцев так легко и непринужденно, что я закусил губу от досады.

— Где ты такое достал? — изумлённо спросил он. Тон его голоса был недобрым, сулившим ворох неприятностей и непременное наказание. — Украл?

— Нет! — Я замотал головой и постарался принять сидячее положение. Ноги беспомощно скользнули по полу. Воспитатель на секунду заметил мою неуклюжесть, но даже не подумал помочь встать, увлечённый пролистыванием страниц.

— Отдайте! Мне её подарили, — добавил я, сцепив зубы.

— Подарили? — изо рта воспитателя вылетел звук, отдаленно похожий на смех. — И кто же тебе, сыну пропойцы и попрошайки, мог подарить такое?

Я не знал, что ответить, но не мог оторвать взгляда от ярко-красной обложки. Это был цвет её роз, платьев, волос — цвет Красной королевы. Она, это всё она подстроила, чтобы заманить меня к себе, вот почему она так радовалась и изумлялась при нашей первой встрече.

— Благодари Господа, что оказался здесь, а не пошел по стопам твоих родителей. Таким, как ты, книги не дарят.

Спорить было бессмысленно, злиться — тоже. Иногда меня спасало молчание, но сегодня всё шло наперекосяк. Мужчина захлопнул книжку и сунул её под мышку.

— Не знаю, у кого и как ты её украл или выменял, но книгу я конфискую.

Он одним движением поднял меня за шкирку, как щенка, и встряхнул. Раньше я бы устоял на ногах, а сейчас висел в его цепкой хватке, как мешок, ощущая беспомощность и досаду. Опустил и толкнул в сторону шкафов.

— Не притворяйся, что тебе больно или обидно. Жалости в этих стенах ты всё равно не получишь.

Он хмыкнул, развернулся и вышел. Дверь противно скрипнула за ним, как крышка закрывающегося гроба.

У меня ничего не осталось. Книгу отобрали, а от предположения, что кто-то ещё повторит мою судьбу, становилось жутко. Лучше всего было бы сжечь её или закопать, но я не успел сделать даже этого.

Иглу я так и не смог найти, сколько бы ни среди вёдер и метел, не осматривал полки, до которых был в силах дотянуться. Зато внутри всё переворачивалось, а перед глазами мелькали странные мушки, как дырочки в лоскуте для вышивки.

Алиса осталась далеко, за многие мили от Лондона. Я даже не знал, в каком направлении располагался этот таинственный Оксфордшир. Возможно, я никогда ее больше не увижу.

Возможно, Королева права. Только мне очень не хотелось верить её словам, иначе всё: ноги, игла, заточение в приюте — было напрасно. Мысли об Алисе грели душу. Я ее маленький болван, Шляпник, и я не собирался сдаваться. Однажды мы непременно встретимся, даже если мне для этого потребуются годы.

Глава 6. Учёба и предназначение

Алиса

К тому моменту, как мне исполнилось одиннадцать, ночные кошмары прошли. Я почти убедила себя, что мама оказалась права. Маленькая девочка с разыгравшимся воображением выдумала себе друга, а потом поверила в собственную небылицу.

Помогли и папины книги. В них всё было просто и понятно: тело состоит из костей, мышц и органов, пульс и частоту дыхания можно измерить. Папа показывал, как это сделать, а я повторяла за ним. Ничего сложного. Гораздо труднее оказалось выкинуть из головы детскую выдумку и перестать втайне надеяться, что однажды я услышу характерный щелчок ножниц в воздухе, и рядом со мной прозвучит знакомый голос рыжего мальчишки, который защитил меня и погиб сам от лап чудовища.

К тринадцати годам я уже воспринимала розы как самые обычные дикорастущие, требующие особого ухода и подкормки цветы. Своенравные, прихотливые, они больше не вызывали щемящего чувства в груди.

В год, когда мне исполнилось шестнадцать, сестра удачно вышла замуж. Её муж, лондонский банкир, предложил нам переехать к нему в столичный особняк, но родители не захотели покидать дом, а я осталась и взялась за штудирование учебников. Мама качала головой, когда я заявляла во всеуслышание, что хочу стать медицинской сестрой и поступать в школу, которую всего пятнадцать лет назад основала Флоренс Найтингейл при больнице Святого Фомы:

— Алиса, посмотри, как твоя сестра счастлива, — вздыхала она, наблюдая за тем, как я пыталась помимо французского разучить ещё и термины из папиного справочника на латыни. — Почему же ты вечно прячешься за учебниками?

— У нас Шарлотта красавица, — я отмахивалась от маминых упрёков, как от назойливых мошек, на которых наша старая кошка Дина уже почти не обращала внимания. — А я умница. Ты мне всегда об этом говорила.

Мама в ответ неодобрительно поджимала губы, словно жалела о ранее оброненных словах. Она не приняла мой необычный порыв, который в детстве принимала за подражание отцу, игру в доктора, но и не возражала прямо. Среди знакомых, как и подобает леди, мама преподносила моё стремление как благородный подвиг, называя меня юной Флоренс, намекая на то, что я тоже готова броситься на защиту всех обездоленных и раненых.

К двадцати годам я могла рассказать о человеческом теле больше, чем любая из моих подружек. Папа шутил, что мне пора сдавать экзамен в Оксфорде на врача, но мы оба знали, что приёмная комиссия не сможет закрыть глаза на мой пол, даже если я покажу блестящие результаты.

Зато Найтингейлская школа и шумный, но прекрасный Лондон встретили меня с распростёртыми, удушающими объятиями. Я полагала, что уже знаю достаточно, выучила всё из учебников и книг, но теория сильно отличалась от практики.

Мы вставали засветло и отрабатывали перевязки, мыли полы, кипятили бельё и учились ухаживать за ранеными, а по вечерам вели отчёты. Снов после такого не было совсем: сплошная темнота без ярких картинок. Старшая медицинская сестра не давала нам продыху, однако именно на практике я заметила ещё одну странность.

Приближалась зима, когда нас допустили до ночных дежурств. Мне нравилась тишина, нарушаемая только негромким поскрипыванием кроватей пациентов и тиканием часов. Что-то в последнем было успокаивающее, подбадривающее, словно дрожащие стрелки шептали: «Держись, держись». Именно в ночное дежурство больше всего требовалась личная помощь, ловкие руки и быстрая реакция.

Порой время словно растягивалось. Секунды превращались в минуты, когда я спешила сменить компресс больному лихорадкой или замечала краем глаза, как напрягаются мышцы, прежде чем лицо пациента исказится судорогой подступающей рвоты.

Врачи замечали мой талант, говорили, что у меня быстрые пальцы и грация кошки. А я улыбалась в ответ и не знала, как объяснить, что звуки, запахи и движения делались в эти мгновения густыми, медленными, как вязкое варенье из лепестков роз, вкус которого я всякий раз ощущала на губах. Я почти не помнила, когда я ела сладкое в последний раз — сахар портил зубы и оставлял приторный вкус во рту. Я успевала помочь больному, а потом сама валилась с ног с дикой мигренью.

— Да ты настоящая фея, — подтрунивали надо мной сокурсницы, заставляя заливаться краской. Комплимент звучал хуже издевки, отзываясь внутри ноющим чувством, которое я списывала на стыд и волнение.

Через год такой плодотворной учёбы, в ноябре, я с трепетом в сердце сдавала экзамены. Письменная часть далась мне легко, а на практике я замешкалась, когда меня подвели к рыжему мужчине, лежащему лицом к стене.

На секунду, при виде необычного цвета волос, в голове проскочила мысль: «Это он!», щеки вспыхнули жаром, а сердце замерло в предвкушении. Мне даже показалось, что в воздухе запахло розами.

Но мужчина повернулся, смерил застывшую меня оценивающе-сальным взглядом и задорно подмигнул. Он принял мою неловкость за заигрывание и сально пошутил в ответ, ещё больше смутив ужасным английским произношением с шотландским диалектом. Растерявшись на мгновение, я кашлянула, но поспешно собралась, заставила себя сосредоточиться и нащупала пульс на его запястье.

Кого я надеялась увидеть? Почему что-то внутри перевернулось от одного только цвета волос?

Времени на размышления у меня не оставалось.

Пальцы привычно отмерили частоту, наполнение, ритм. Дыхание у него оказалось ровное, чистое. Зрачки реагировали на свет. Никакой лихорадки, никакой слабости. Передо мной лежал здоровый мужчина, и моё секундное замешательство не имело к медицине никакого отношения.

— Неплохо, мисс Лидделл.

После нескольких каверзных вопросов старшая медсестра оказалась мною довольна и уверенно проставила все необходимые пометки в экзаменационном журнале.

— Можете быть свободны. Вы заслужили.

В её словах чувствовалась гордость, и, хотя объявления результатов требовалось ещё подождать с неделю или две, я в тот же вечер написала и отправила письмо домой. Хотелось порадовать родных, поделиться волнениями и попросить совета, потому как я совершенно не знала, что делать и куда можно устроиться работать дальше.

Предложение о работе пришло вместе с объявлением результатов экзаменов. Письмо было написано твердым, крупным мужским почерком и даже скреплено официальной печатью с гербом с изображением не то льва, не то единорога. Фамилия отправителя не вызвала никаких ассоциаций, среди знакомых отца таковых не значилось, но внизу стояла приписка «Рекомендованы старшей сестрой Найтингейлской школы как одна из лучших выпускниц».

«Уважаемая мисс Лидделл, — говорилось в письме, — мы наслышаны о ваших успехах в учёбе. Нас особенно заинтересовал ваш опыт ночных дежурств и отмеченная старшей сестрой «исключительная реакция в чрезвычайных ситуациях». Пациенты Святого Креста требуют особого подхода...»

Жалование обещали вдвое больше обычного, даже писали про трёхразовое питание и проживание в течение года или дольше, если я захочу продлить договор о найме. В нём же предупреждали, частная лечебница расположена на туманном острове вдали от цивилизации, но я руководствовалась принципом, что признание и помощь ближнему в таких местах ещё важнее, чем в больших городах материка.

Письмо всколыхнуло во мне странное чувство азарта и затмило всё остальное: предложения по работе в Лондоне и в Бирмингеме, хотя клиники там пользовались уважением среди старших сестёр. Два приличных заведения, с тщательным конкурсным отбором, новейшим оборудованием и квалифицированными врачами оказались готовы принять меня на работу. В противовес загадочной частной лечебнице Святого Креста, расположенному вдали от цивилизации и высшего света. Вряд ли там меня ждали хоть какие-то карьерные перспективы и удачные знакомства. Когда я попросила совета у подружек по Найтингейлу, те хором ответили, что поехать туда — безумие, похороны блестящей карьеры медсестры. Но сколько бы я ни старалась, у меня так и не вышло внятно объяснить себе, откуда взялась въедливое желание отправиться на далекий остров. Меня тянуло туда, как светлячка на свет, а все трудности и опасности казались незначительными мелочами.

Меня не отговорили ни слёзы мамы, ни расспросы и домыслы сестры, которая приехала на праздники домой, в Оксфордшир.

Папа отнёсся иначе.

Мы сидели в гостиной, я составляла список вещей для отъезда. Папа, как всегда, был немногословен и, пожалуй, лучше всех понимал меня. Он взял мою руку в свои мягкие и теплые ладони и скупо сказал:

— Выбирай сердцем, а голова приложится. Ты всегда была моей особенной девочкой, и сама прекрасно знала, как лучше.

На прощание мы все вместе собирали чемоданы, а сестрёнка вручила воздушную белую пуховую шаль.

— Только береги себя и не забывай писать, — всхлипывая, причитала Лори, а я гладила её по голове и напоминала, что ей нельзя волноваться. Она носила малыша под сердцем, а срок подходил уже к шестому месяцу, когда всякое лишнее волнение следовало исключать.