Веди мою руку

Максим медленно, глубоко затянулся, наполняя лёгкие крепким, горьким дымом. А в следующую секунду его свободная огромная ладонь резко, но удивительно бережно скользнула мне за шею, пальцы зарылись в мои волосы, притягивая мой затылок к себе. Он накрыл мои приоткрытые от удивления губы своими — горячими, сухими, пахнущими карамелью и табаком.

Это не было похоже на обычный поцелуй. Максим медленно, плавно выдохнул весь накопленный в лёгких никотин прямо мне в рот. Из-за абсолютной неожиданности я судорожно вдохнула этот горький, обжигающий дым глубоко внутрь себя. Тяжёлый влажный звук поцелуя эхом разнёсся по кафельным стенам подвальной комнаты. Мои пальцы инстинктивно взлетели вверх и вцепились в жёсткие края его расстёгнутой кожаной куртки, просто чтобы не упасть — колени в один миг превратились в кашу. По телу прокатилась волна такого дикого, парализующего тепла, какого я не чувствовала никогда в жизни.

Он медленно, нехотя отстранился, убирая руку от моей шеи. Его лицо оставалось в паре сантиметров от моего. Я сделала судорожный выдох, и сизая струя горького дыма плавно вырвалась из моих губ, растворяясь в холодном неоновом свете. Олег в своём тёмном углу закричал, забился в немом припадке ревности, но я впервые даже не повернула головы в его сторону. Его крик стал беззвучным.

— Нормально всё? — тихо, всматриваясь в мои расширенные зрачки, спросил Максим. В его голосе больше не было палача. — Голова не кружится?

— Немного… — прошептала я, всё ещё продолжая крепко держать его за края расстёгнутой куртки.

Моё сердце колотилось где-то в районе горла, а мир вокруг перестал казаться выжженной пустыней. В нём появился этот хвойный, карамельный запах мужчины, который только что переписал правила моего ада.

— Потрахайтесь здесь ещё, ублюдки… — внезапно раздался сзади захлёбывающийся, бешеный хрип Данила. Он корчился на стуле, брызгая кровью из пробитой руки. — Твари… Суки конченые…

Мы с Максимом от этого крика синхронно, в одну секунду повернули головы в сторону привязанного связного. А потом так же синхронно перевели взгляды обратно друг на друга. И посреди этого мрачного, залитого чужой кровью подвала мы одновременно, коварно и весело рассмеялись.

глава 12

Максим

Если бы мне в самом начале всей этой истории сказали, что я буду до дрожи в костях, до безумия тащиться от девушки с тяжёлыми психологическими расстройствами — я бы просто послал этого сказочника нахер и без лишних слов сломал ему челюсть. Я всегда считал себя железобетонным. Циничным, расчётливым палачом, у которого вместо сердца — кусок выжженного гранита. Но теперь…

Я сидел на полу у кровати в полумраке спальни и тупо глядел на неё. Вспоминал, как в том сыром подвале, всего час назад, на её бледном лице впервые за весь этот проклятый месяц промелькнула слабая, но искренняя улыбка. Как она рассмеялась. Как забавно дёрнулись её веснушки у переносицы. Вспоминал сводящий с ума вкус её губ, когда я выдохнул в неё табачный дым. Мне всё это… чёрт меня дери, мне всё это казалось правильным. Настоящим. Тем единственным, чего мне, как оказалось, не хватало всю мою сознательную жизнь среди трупов и оружейной смазки.

Наверное, я в какой-то степени и сам окончательно рехнулся. А может быть, я давно уже был глубоко болен, просто до этого дня некому было достать эту дремавшую внутри черноту наружу. Хотел ли я её? Да. Безумно. Властно, грубо. Скрывать это от самого себя было глупо. Мне хотелось сорвать с неё этот халат, коснуться каждого сантиметра её чистой кожи, присвоить себе её мысли, её тело, её дыхание. Но зная её ситуацию, вспоминая, в каком жутком виде мы срезали её с мясных крюков в ангаре, я мысленно материл и ругал себя за эти грязные мысли. Насилия в её жизни хватило с лихвой. Я меньше всего на свете хотел стать тем ублюдком, который снова сломает её едва начавшую срастаться душу.

Я перехожу черту. Отчётливо чувствую, как с каждым днём срываю собственные тормоза и лечу в эту пропасть. Ведь изначально план был простым и понятным: я хотел просто помочь ей, вернуть к жизни, дать ей оружие и вместе отомстить мажору за её расстрелянную семью. А в итоге? А в итоге я сам погряз в ней по самые уши. За какой-то сраный месяц эта сломанная мёртвая девка стала моим воздухом. Единственным чистым, свежим глотком в моём персональном аду. Я засыпаю — и вижу её лицо, просыпаюсь — и первым делом проверяю, дышит ли она. Она стала моим личным, неотвязным призраком в голове. Наверное, точно таким же, каким для неё был её погибший жених.

Но в отличие от меня, она продолжала видеть своего мертвеца взаправду.

Вот и сейчас, после нашей кровавой игры в подвале, когда мы знатно пересчитали рёбра связному Романа и выбили из него адрес загородного пентхауса, мы поднялись наверх. Аня послушно приняла душ, смыв с лица капли чуждой крови, и легла спать в тёплую постель. Я надеялся, что этот выброс адреналина и первый шаг мести даруют её уставшему мозгу хотя бы несколько часов спокойного забвения.

Но хрен там. Мои надежды рассыпались в пыль.

Прошёл всего какой-то жалкий час. За окном всё так же монотонно и уныло барабанил бесконечный осенний ливень. Я сидел в кресле у окна, карауля её покой, как вдруг в тишине дома раздался знакомый, леденящий душу звук.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Она резко заелозила в кровати, сбрасывая одеяло. Её указательный палец судорожно, с хирургической точностью принялся вбивать ритм в деревянную спинку кровати. А следом из её приоткрытых губ вырвалось прерывистое, безумное шептание, переходящее в сдавленный хрип: «Олег… нет… не уходи… они близко… раз, два, три…»

Её снова накрыло. Дико, судорожно, с потерей реальности. Проклятый психоз вернулся, выжигая всё то хрупкое тепло, что мы построили в подвале. И это было совсем не круто. Напряжение в комнате подскочило до предела, и я, медленно поднимаясь с пола, кожей почувствовал, как внутри меня снова просыпается злой, голодный зверь, готовый крушить стены.

Я подошёл к кровати и перехватил её бьющуюся руку.

Я сел на самый край кровати. Из окна пробивался блёклый, холодный лунный свет, разрезая полумрак спальни и ложась белыми полосами на одеяло. Аня не шевелилась — её остекленевший взгляд снова намертво впился в пустой тёмный угол у шкафа. Мне в эту секунду безумно, до скрежета в зубах хотелось пойти и набить рожу этому чёртову Олегу. Физически уничтожить мертвеца, разорвать его на куски, просто чтобы он наконец оставил в покое её разум. Из-за него она погибает. Каждый божий день сгорает в этом адском тумане, а я медленно и упрямо погибаю вместе с ней.

Я бережно перехватил её тонкие пальцы, переставшие стучать, и коротко поцеловал холодные костяшки. А потом, не выдержав этой дистанции, одним движением пересадил её к себе на колени, лицом к себе. Аня послушно, словно испуганный ребёнок, обвила руками мою шею и опустила голову мне на плечо, пряча лицо, а ногами крепко обхватила мою талию.

— Скоро они придут поиграть… — мертвенным, едва различимым шёпотом прошептала она мне прямо в шею. — Восемь… девять… десять…

Этот счёт всегда был одинаковым. Из ночи в ночь её личный кошмар прокручивался с точностью до доли секунды, и её фразы всегда падали именно в эти временные промежутки. Каждый чёртов день. Я за эти недели выучил её апокалипсис наизусть. Я уже знал, что ровно на 45-й секунде она зажмурится и прошепчет: «Сегодня их трое». На 78-й её тело сведёт лёгкая судорога, и она выдавит: «Нет, пятеро». На 91-й секунде она начнёт умолять Олега, чтобы он остался и не бросал её одну в этой темноте, а на 325-й — судорожно закричит, прося его уйти, чтобы он не смотрел, не видел того омерзения, что с ней вытворяют. Обычно она считала ровно до 965. На этой отметке она всегда безвольно выдыхала: «Хочу умереть»— и мгновенно засыпала тяжёлым, вязким сном. Видимо, именно на этой секунде ублюдки в ангаре кололи ей дозу, отключая сознание.

Но сегодня её сломанные часы впервые дали сбой.

Она монотонно шептала цифры дальше, перевалив за привычную грань. Время шло, а укол не наступал. Она посчитала до 1321, а потом её дыхание резко перехватило. Она замерла на моих коленях, медленно приподняла голову и со страхом, смешанным с безумной надеждой, заглянула мне в глаза.

— Почему они не идут?.. — тихо спросила она, и её нижняя губа задрожала. — Ты… ты прогнал их?

У меня внутри всё перевернулось и сгорело к едрене фене от её взгляда.

— Да, детка, — хрипло, со свинцовой тяжестью в голосе ответил я, крепче прижимая её к своей груди. — Я прогнал их. Навсегда. И я спасу тебя. Слышишь? Всегда спасу, из любого ада вытащу.

Я до боли, до хруста хотел, чтобы она мне верила. Чтобы этот живой Рогов вытеснил из её башки мёртвого Олега. И она… она верит. Кожей чувствую, как её хрупкое тело расслабляется в моих руках, она обнимает мою шею ещё крепче, отчаяннее. Аня начинает тихо, абсолютно беззвучно плакать. Моя чёрная футболка на плече быстро становится липкой и мокрой от её слёз.

Я обнимаю её в ответ, теряя остатки своего хвалёного контроля. Зарываюсь пальцами в её тёмные волосы на затылке и начинаю покрывать её лицо поцелуями. Коротко, бережно, оставляя едва заметные, невесомые касания — целую её в висок, в лоб, в острые скулы и бледные щёки. Ласкаю губами её закрытые, дрожащие веки и, наконец, касаюсь её сухих губ.

Но стоит мне попытаться углубить поцелуй, приоткрыть её рот и забрать эту ночь себе, как Аня резко вздрагивает. Она упирается ладонями мне в грудь, отстраняется на расстояние вытянутых рук и испуганно качает головой.

— Нельзя… — шепчет она, пряча глаза, а по её лицу снова текут слёзы. — Я не могу, Максим… Он смотрит. Он сидит там и смотрит на нас. Он не рад… Я люблю его. Только его.

И я в этот момент просто сгораю от дикой, физической боли под рёбрами. Внутри всё выжигает дотла. Какая же это, сука, изощрённая пытка. Физически, телом она сейчас сидит на моих коленях, обнимает меня и ищет защиты у моей груди, но морально, всеми своими мыслями и выжженной душой она всё равно остаётся там. С ним. Навечно привязана к мертвецу. И осознавать, что я проигрываю войну призраку — это чертовски паршиво и больно.

Я молча сжал зубы, гася в себе ярость, и просто уткнулся подбородком в её плечо, продолжая держать её на руках в холодном лунном свете. Нам обоим предстоял долгий путь через этот ад.

Когда она окончательно расслабилась и её дыхание стало ровным, я бережно переложил её обратно на кровать. Натянул до самого подбородка тяжёлое одеяло, укрывая её от прохлады.

Я поднялся, сделал несколько шагов к окну и со всей силы запустил пальцы в свои жёсткие тёмные волосы, судорожно, со свистом вздыхая. Бешеная, слепая злость затапливала сознание, катилась по венам раскалённой лавой. Внутри всё горело. Не выдержав этого удушливого жара, я рванул на себе чёрную футболку, сорвал её через голову и с остервенением швырнул на пол, в темноту комнаты.

После чего я медленно обернулся и в упор посмотрел на этот проклятый, пустой тёмный угол у шкафа. Шагнул туда, сокращая расстояние, и со всей дури, резко пинул воздух, мысленно с пугающей отчётливостью представляя, как мой тяжёлый ботинок с хрустом ломает челюсть этому ублюдку Олегу.

Я точно сбрендил. Окончательно и бесповоротно съехал с катушек, если на полном серьёзе начал ревновать живую девчонку к грёбаному трупу. К картинке в её больной голове.

Я тяжело выдохнул через нос, пытаясь унять дрожь в руках, скинул джинсы, оставаясь в одних боксерах, и вернулся к кровати. Залез под одеяло, ложась рядом с ней на мягкий матрас. Сегодня Аня спала в моей чистой чёрной футболке, которую Ритка выудила из пакетов, и осознание этого приносило странное, эгоистичное удовлетворение. Хотя бы что-то материальное в её новой жизни сейчас было напрямую связано со мной. Моя вещь обнимала её кожу вместо меня.

Я придвинулся ближе, обхватил её за талию и плотно прижал её хрупкую спину к своей обнажённой груди, заставляя её согреться. Наклонился к её уху и едва различимым, но непреклонным шёпотом проговорил прямо в бархатистую кожу её плеча:

— Я не собираюсь уступать какому-то призраку, Ань. Слышишь меня? Не дождётся твой мертвец. Я смогу защитить тебя от любого ада. Я смогу защитить тебя, вытащить наружу и заставить дышать. А он — нет. Ему конец.

Я коротко, собственнически поцеловал её в плечо, закрыл глаза и провалился в тяжёлый, тревожный сон, продолжая мёртвой хваткой удерживать её в своих руках.

глава 13

Я очнулся в пустой постели. Ладонь машинально скользнула по простыне вправо, но наткнулась лишь на пустоту. С её стороны кровать была абсолютно холодной — значит, она ушла уже давно. Внутри мгновенно, с оглушительным треском сорвало все предохранители. Ошмётки сна улетучились из башки за долю секунды.

Я подорвался на матрасе, бешено дыша. Схватил с пола джинсы, натянул их на ходу и, наплевав на футболку и обувь, босиком бросился искать её по дому. Сердце колотилось в ушах как сумасшедшее. Мы остались в этом огромном здании только вдвоём — Миха увёз Ритку в город ещё на вчера. И этот факт пугал меня до усрачки. Я проспал всё на свете. Проявил слабость. Упустил контроль.

Я пулей влетел в ванную — пусто. С криком пронёсся по второму этажу — никого. Сбежал по деревянной лестнице вниз, ворвался в гостиную, проверил кухню и даже спустился в холодный подвал, где всё ещё стоял железный стул с засохшей лужей под ногами. Подвал был пуст.

«Куда она делась? Куда?!» — паника сдавливала горло, превращаясь в слепую, животную ярость. Если она нашла в доме хоть одну острую херню, если она сделала то, о чём просила каждую секунду...

Вдруг боковым зрением я заметил, что дверь, ведущая на задний двор, приоткрыта. Из узкой щели тянуло сыростью и ледяным ветром. Я рванул её на себя и выскочил на крыльцо прямо босиком. Сделал пару шагов и замер, шумно выдыхая сквозь зубы.

Аня сидела на нижней ступеньке крыльца, прямо под накрапывающим дождём. На её хрупкие плечи была накинута моя огромная, тяжёлая кожаная косуха, в которой она буквально утопала, а в тонких, дрожащих пальцах дымилась сигарета. Чёрт меня дери... Я чуть с ума не сошёл за эти пять минут. Век бы не подумал, что смогу так сильно испугаться за чужую жизнь.

— Ань, какого хера?! — хрипло, сорванным шёпотом проговорил я.

Я быстро пересёк расстояние между нами, наступая голыми ступнями на сырую, холодную землю, наклонился и резко вырвал тлеющий окурок из её пальцев, швыряя его в мокрую траву. Она даже не вздрогнула от моего резкого движения. Медленно, со скрипом подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх. Снова это проклятое, мёртвое стекло в глазах. Полная диссоциация. Разум опять улетел в её персональный ад.

Я скользнул взглядом ниже и заметил валявшуюся у её ног пустую стеклянную бутылку из-под моего дорогого виски, который я оставил на кухонном столе. Бутылка была вылизана дочиста.

— Ты что, пьяная? — глухо переспросил я, чувствуя, как желваки ходят ходуном. — Чёрт, да что нахрен с тобой опять не так?! Всё же нормально было. Ты улыбалась, Аня!

Она ничего не ответила. Просто отвернулась, упрямо уставившись мёртвым взглядом куда-то в пространство перед собой, между сосновых стволов. Её губы судорожно, едва заметно зашевелились, выплёвывая в сырой воздух беззвучные слова. Она снова считала секунды. И в этой пустоте перед ней снова стоял её Олег. Опять этот грёбаный мертвец встал между нами, забирая её у меня.

— Слышь! — я в ярости вцепился в её плечи, обтянутые моей курткой, и одним резким движением дёрнул её на себя, приподнимая со ступени и заставляя встать на ватные ноги. — Слышишь меня?! Скажи своему чёртову Олегу, чтобы он катился нахрен из твоей башки! Поняла меня?! Катился нахрен!

Я тряхнул её, удерживая за талию, чтобы она не рухнула на землю. Моё лицо было в паре сантиметров от её бледных, пахнущих алкоголем губ.

— Ты моя. Слышишь? Моя и только моя! — со всей дури, теряя остатки рассудка, проорал я ей прямо в лицо. — Его больше нет, Аня! Он сдох! Он на том свете и он не смог тебе помочь! Он не спас тебя и не спасёт сейчас! А я могу, ясно тебе?! Я могу! Всё, что ты захочешь, я тебе дам! Любые головы к твоим ногам швырну! Только не проси меня о смерти, слышишь?! Не смей просить о конце!

Я крепко прижал её к своей обнажённой груди, чувствуя, как её холодное тело дрожит в моих руках.

— Я не дам её тебе, — леденящим шёпотом, задыхаясь от собственной слабости, закончил я прямо ей в висок. — Смерти ты от меня не дождёшься. Я дам тебе жизнь. Нормальную, чистую жизнь. И ты... ты тоже дай её мне. Дай мне повод остаться человеком. Я дышу тобой, дура, как же ты этого не поймёшь?!

Аня безвольно повисла на моей шее, пряча лицо в моих плечах. Она плакала — беззвучно, горько, вздрагивая всем телом, а капли холодного дождя стекали по моей голой спине, остужая раскалённую ярость. Я выиграю эту войну у её мертвеца. Чего бы мне это ни стоило. Даже если ради этого мне придётся сжечь собственную душу дотла.

Я занёс её обратно в спальню, и она почти сразу отключилась прямо у меня на руках. Осушить в один присест целую бутылку крепкого пойла для её истощённого, измученного тела — это была настоящая, чистая катастрофа. Я аккуратно уложил её на кровать, сбегал в ванную и поставил пластиковый таз прямо у края матраса. Мой внутренний расчёт подсказывал: с вероятностью процентов в девяносто вся эта алкогольная дрянь очень скоро попросится наружу, организм просто не выдержит интоксикации.

Спустившись вниз, я поставил чайник. Заварил себе крепкий, чёрный как ночь кофе без сахара. Пока я стоял у окна, глуша обжигающий напиток огромными глотками и пытаясь унять дрожь в пальцах, меня внезапно осенило. Одна бешеная, дикая идея ударила в голову с силой пули.

Я швырнул пустую кружку в раковину и помчался в одну из дальних комнат, где валялись старые, неразобранные коробки. Эти вещи привезли сюда ещё пару лет назад, когда я только выкупил дом. Я принялся с остервенением рвать скотч, вываливая всё содержимое коробок прямо на пол, судорожно ища то, что засело в памяти. Хлам, старые журналы, шнуры… И да. Сука, да!

На самом дне лежали старые, массивные настольные часы в деревянном корпусе. Я крутанул шестерёнку, проверил ход — механизм заскрежетал, маятник качнулся, пружина сработала. Работает.

Я быстро вернулся в спальню, подошёл к спящей Ане и с глухим стуком поставил эти часы на тумбочку прямо рядом с её головой. В обычной жизни они меня всегда дико, до зубовного скрежета бесили — тикали слишком громко, навязчиво, этот мерный стук над ухом ночью раздражал до крайности. Но ей… я искренне надеялся, что этот громкий, механический ритм поможет. Пусть вечно бьёт по её воспалённым нервам. Хотя бы пальцы свои в кровь сбивать не будет о деревянную спинку койки. Пускай ведёт свой чёртов счёт под эти часы, раз ей так жизненно необходимо за что-то цепляться в темноте.

После этого я повернулся к её любимому тёмному углу между шкафом и стеной. Желваки на челюсти заходили ходуном. Я подошёл к тяжёлому шкафу, упёрся в него плечом и, хрипло рыча от напряжения, с силой придвинул его вплотную к стене. Массивная мебель со скрипом прочертила паркет и перекрыла проклятое пространство. Мысленно я с диким наслаждением представлял, как этот шкаф впечатывает в бетон и в щепки расплющивает башку Олега, размазывая его призрачные мозги по стене.

«Ты хочешь, чтобы я с ним воевал? — зло подумал я, тяжело дыша и глядя на закрытый угол. — Да я скоро сам с катушек съеду, начну видеть твоего призрака наяву и лично пристрелю его во второй раз за то, что эта мёртвая тварь пытается тебя у меня забрать. Пусть катится куда подальше. Живым нужны живые. А мёртвым — ничего».

И, конечно же, как я и ожидал, чуда не произошло. Аня резко дернулась на кровати, её перекосило, и из горла вырвался рвотный спазм. Я едва успел подставить таз, перехватывая её за лоб и придерживая волосы, пока её организм судорожно очищался от виски.

Когда её окончательно отпустило и она в изнеможении рухнула обратно на подушки, тяжело ловя ртом воздух, я аккуратно вытер её подбородок салфеткой. Наклонился к самому её уху и леденящим, тихим шёпотом проговорил:

— Ещё хоть раз притронешься к моему дерьму и наклюкаешься как малолетний подросток — я тебя накажу, Ань. Лично. Поняла меня? Больше никаких поблажек.

Я укрыл её одеялом, вынес таз и сел в кресло напротив, слушая, как комнату методично, громко и глухо заполняет тяжёлый механический стук настольных часов.

Пол дня я просто просидел в кресле, прилипнув взглядом к её бледной фигуре на кровати. Мои собственные нервы были натянуты так, что в ушах звенело, и я сам уже, нахрен, под это громкое, дебильное тиканье часов на тумбочке начал мысленно считать долбаные секунды. Раз, два, три, сорок, сто… Безумие Ани медленно, но уверенно переползало в мою собственную голову, заражая кровь.

— Максим… — вдруг едва различимым, сорванным шелестом прошептала она.

Я тут же подорвался с места, едва не опрокинув кресло, и в два шага оказался у кровати, опускаясь перед ней на колени.

— Детка? — хрипло позвал я, вглядываясь в её лицо. — Я здесь.

— Максим… — снова повторила она, но её ресницы даже не дрогнули.

Спит. Мать твою, она спала, запертая в глубине своего очередного кошмара, но звала уже не Олега. Она звала меня. Внутри меня всё болезненно сжалось, а в груди заворочался тяжёлый, горячий ком. Я сел на край матраса, не сводя с неё глаз.

— Максим, где ты… — опять прошептала она, и её голова судорожно заметалась по подушке. Тонкие пальцы впились в простынь, сминая ткань. — Прошу тебя… где ты… помоги мне…

Она металась, задыхаясь от невидимого страха, а я внутри просто выл от бессилия. Я не выдержал этого зрелища, схватил её за плечи и слегка потряс прямо на постели, пытаясь выдернуть её разум из этой липкой темноты.

— Я здесь, Ань! Я рядом! Всегда рядом, слышишь?! — рычал я, сжимая её плечи. — Очнись, мать его, открой глаза!

Она резко, судорожно распахнула веки, шумно хватая ртом воздух, словно только что вынырнула из ледяной воды. Её дикий, блуждающий взгляд на секунду замер на моём лице, и в следующую секунду Аня резко подскочила на кровати. Она вцепилась пальцами в мою обнажённую грудь, раздирая кожу ногтями, будто тонула и пыталась удержаться за меня, как за единственный спасательный плот.

Я тут же подхватил её хрупкое, дрожащее тело к себе на колени, вжимая в себя и укрывая своими огромными руками от всех призраков этого мира.

— Я здесь, — леденящим, сорванным шёпотом повторил я ей прямо в мокрый от слёз висок, зарываясь пальцами в её растрёпанные волосы на затылке. — Я здесь, маленькая моя. Больше никто к тебе не прикоснётся. Я держу тебя.

Она судорожно дышала мне в шею, содрогаясь всем телом от беззвучных рыданий, а громкие настольные часы на тумбочке продолжали методично чеканить секунды.

глава 14

Аня

Я сидела на кровати, изо всех сил прижав к себе колени, и смотрела в угол. Точнее, туда, где раньше был тёмный, манящий провал между стеной и деревом, а теперь в упор стоял массивный дубовый шкаф.

Там никого не было. Вообще никого.

Я испуганно перевела взгляд в другой угол спальни, где сиротливо стояла вешалка для одежды — и там тоже было пусто. Посмотрела в третий, где красовался изящный туалетный столик с зеркалом — нет. На тумбу, на которой теперь стояли и оглушительно, тяжело били по барабанным перепонкам массивные часы — пусто.

Куда он делся? Неужели он бросил меня? Оставил здесь одну, растворился в темноте из-за того, что я... из-за того, что я трусливо ищу спасения и тепла в руках другого мужчины?

— Где ты?.. — едва слышным, испуганным шёпотом выдавила я в пустоту комнаты. — Прошу тебя, ну где ты? Олег...

Но в ответ мне была лишь тишина, разрезаемая методичным, безжалостным стуком маятника.

Раз... два... три...— мысленно попыталась посчитать я, прислушиваясь к часам. Нет, не то. Четыре... пять... шесть...— пальцы рефлекторно дёрнулись, пытаясь нащупать привычный ритм капель из ангара. Нет. Семь... восемь... девять...— счёт сбивался, громкое тиканье на тумбочке путало мысли, не давая зацепиться за привычный кошмар.

— Ань, пошли поедим, — дверь спальни тихо скрипнула, и в комнату уверенным шагом зашёл Максим.

Я замерла, глядя на его широкие плечи. Настоящий ужас и стыд накрыли меня с головой. Я предала своего любимого. Предала Олега. Где он сейчас? Почему он молчит? Я безумно, до дрожи в суставах хотела снова увидеть его окровавленное лицо в углу, услышать его упрёки — только бы знать, что он не ушёл навсегда.

— Ань? — Максим тихо окликнул меня, заметив мой дикий, блуждающий взгляд.

Он спокойно подошёл и сел на край матраса. И я... я снова, подчиняясь какому-то странному, животному инстинкту, сама перебралась к нему на колени. Это уже становилось пугающе привычным: обвила руками его мощную шею, пряча лицо и утыкаясь носом в его горячую кожу. С ним было безопасно. С ним призраки отступали.