Веди мою руку

Но я упрямо молчала. Просто смотрела прямо перед собой на дворники. Не хочу говорить. И не буду. Нахрен мне это надо? Это моя личная головная боль, мои призраки, я сама должна захлебнуться в этой грязи.

— Аня, мать твою, кто это?! — уже требовательнее надавил он.

Нахрен. Пусть идёт к чёрту со своими допросами.

— Сидите здесь, — леденящим шёпотом бросил Максим, выразительно посмотрев мне прямо в зрачки. — Посмеешь выйти из машины — пожалеешь. Обещаю.

«Почему он опять мне командует? Кто он такой, чтобы запирать меня здесь?»— злая, глухая обида обожгла грудь.

— Макс, ну ты куда?! — тут же испуганно прикрикнула сзади Ритка, дёргая его за плечо.

Но тот лишь проигнорировал сестру, громко хлопнул тяжёлой водительской дверцей, прямо под ливнем достал из пачки сигарету и жадно закурил. Сделав одну мощную затяжку, он быстрыми, размашистыми шагами пошагал сквозь потоки воды на другую сторону дороги — туда, куда ушёл парень.

В салоне воцарилась удушливая тишина. Рита медленно перегнулась со своего сиденья вперёд, осторожно положила руку мне на плечо и тихо, умоляюще прошептала:

— Ань… Если ты правда знаешь, кто этот человек… лучше скажи мне. Пожалуйста. Макс ведь его сейчас...

Но она не договорила.

Сзади раздался резкий, тяжёлый скрежет — крышка багажника со скрипом взлетела вверх. Мы обе синхронно вздрогнули и обернулись. В следующую секунду в багажное отделение с глухим, корявым стуком сбросили что-то очень тяжёлое. Старый Марк II даже ощутимо прогнулся, скрипнув задними амортизаторами. Послышался хлёсткий хлопок закрывшегося железа.

Парни на улице совершенно спокойно, не торопясь, докурили свои сигареты, побросали бычки прямо в лужу и расселись по своим местам в салоне. Дверцы захлопнулись. Из открывшихся окон на нас тут же густо повеяло сыростью ночного дождя, бензином и едким табачным дымом.

— Ну, как дела? — довольно, почти хищно улыбнулся Максим, поворачиваясь ко мне всем телом и поглядывая на моё побелевшее лицо.

И прежде чем я успела хотя бы моргнуть или отсчитать очередную секунду, он просто нагнулся вперёд, перехватил мой подбородок и крепко, властно поцеловал меня прямо в губы. Его губы были холодными от уличного ливня и горькими от никотина, но от этого поцелуя у меня внутри словно предохранители сорвало. Он оторвался от меня, плавно провёл большим, мозолистым пальцем по моей щеке, стирая остатки моих слёз, и задорно подмигнул.

Я окончательно опешила. Воздух застрял в лёгких. Что это сейчас было? Что, с ним вообще такое? Куда делся тот хмурый, циничный палач из подвала?

— Сейчас повеселимся, — проговорил он, улыбаясь так широко и безумно, как никогда в жизни. Глаза его бешено горели азартом.

Он резко врубил передачу, рванул руль, и Марк с рёвом и пробуксовкой сорвался с места, вылетая обратно на пустую тёмную трассу.

— Ты знала, Ань, что ты у меня умница? — громко, сквозь гул мотора проговорил он, глядя только на дорогу и не поворачивая ко мне головы. — Чёрт, да ты просто чертовски умная девочка! — он со всей силы от избытка эмоций победно ударил ладонью по рулю.

С заднего сиденья тут же оглушительно и весело рассмеялся Миша, довольно потирая свои ушибленные кулаки.

глава 10

Мы уже приблизились к особняку Фила. Дорога пролетала под колёсами моего автомобиля с бешеной скоростью. Дворники со скрипом метались по лобовому стеклу, едва справляясь с потоками ливня. По пути я набрал старику по сотовому — коротко, без лишних соплей обрисовал, что планы немного меняются и товар в багажнике требует отдельной, сугубо деликатной приёмки. Вдаваться в детали по телефону я не стал, Фил и так всё понял по моему рявку в трубку.

Аня периодически косилась на меня с пассажирского сиденья. Испуганно, затравленно, вжимаясь в Риткину толстовку, будто я прямо сейчас превращался на её глазах в одного из тех монстров, что караулили её в подвалах. Но меня это не волновало. Я был в полном, абсолютном бешенстве от дикого охотничьего азарта. В венах бурлил чистый адреналин, смешанный с запахом дешёвого табака.

Всего лишь один её испуганный, случайный взгляд в окно — и такая прекрасная, бесценная находка на грязном городском тротуаре. Оказалось, даже её глухое молчание способно говорить о многом. Я поймал себя на пугающей мысли: я был готов бежать за её грёбаным взглядом как преданная собачонка, вырывая глотки любому, на кого укажут эти остекленевшие зелёно-карие глаза. Это было нездорово. Это ломало весь мой хвалёный цинизм и контроль, но мне было наплевать.

Я до сих пор не знал, зачем я её поцеловал. Мои губы до сих пор горели от этого короткого, судорожного касания. Наверное, это напугало её до усрачки. А может, ей было противно до тошноты — прикасаться к чужому мужику после всего, что с ней сотворили в том ангаре. Но в ту секунду мне просто наглухо сорвало крышу от ярости и радости. Мне до безумия, до дрожи в разбитых кулаках хотелось прикоснуться к ней, присвоить себе её первый осознанный проблеск реальности, доказать, что её мертвец в углу — ничто по сравнению со мной. Живым, злым и готовым ради неё пустить этот город на растопку.

Марк II с рёвом пролетел сквозь бесшумно открывшиеся металлические ворота особняка Фила и с сухим хрустом затормозил на гравии прямо у крыльца подвального корпуса. Сзади в багажнике что-то глухо заворочалось и жалобно заскулило. Наша «терапия» прибыла по адресу.

Когда Миша и Рита вышли из машины, я запер двери изнутри и повернулся к Ане. Она была натянута как струна, вжавшись в сиденье, а её пальцы судорожно комкали ткань куртки.

— Вообще-то, детка, терапия должна была быть совсем не такой, — глухо проговорил я, всматриваясь в её бледный профиль. — Я просто хотел вывезти тебя в одно тихое место за городом, погулять, разжечь костёр и пожарить маршмеллоу. Сделать что-то... нормальное. Но, думаю, то, что ждёт нас сейчас, даже круче.

Я толкнул дверь, вышел под непрекращающийся ливень и, обойдя капот, открыл пассажирскую дверцу. Протянул ей руку. Аня несмело приняла её, ватно шагнула на мокрую траву и тут же проследила взглядом за парнями. Миха с Антоном уже выволакивали из багажника извивающееся, уродливое тело этого связного. Из его разбитого носа густо текла кровь, заливая подбородок и воротник куртки. Миша всегда любил портить чужие лица — видимо, сказывалась его собственная жажда мести за ту разукрашенную харю, с которой он ходил всю последнюю часть жизни.

Ублюдок вскинул голову и сквозь пелену дождя вдруг увидел Аню. Она мгновенно напряглась всем телом, растеряв последние остатки вменяемости, и буквально вжалась в меня, ища защиты. Я крепко приобнял её одной рукой, притягивая к своему боку и зарываясь пальцами в её влажные тёмные волосы, прижимая её голову к своей груди.

— Не бойся, детка. Он тебе больше ничего не сделает. Я обещаю, — леденящим шёпотом проговорил я ей в макушку.

— Аня! — истошно закричал ублюдок, хлюпая кровью и пытаясь вырваться из хватки парней. — Ты, сука!.. Ты должна была сдохнуть! Роман тебя из-под земли достанет!

Договорить он не успел. Миха с размаху вкатил ему коленом прямо под дых. Парень захлебнулся собственным криком, согнулся пополам, и парни поволокли его хнычущую тушу через открытые двери подвального корпуса.

Я заглянул Ане в глаза. В них горел огонь — туман диссоциации на секунду полностью отступил, обнажая чистую, концентрированную ненависть.

— Если хочешь, ты можешь просто посмотреть со стороны, что с ним будет, — тихо сказал я, фиксируя её взгляд. — Либо... ты можешь поучаствовать.

Она тут же вздрогнула, уставившись на меня в упор. В её голове прямо сейчас происходила невидимая ментальная битва. Она думала, размышляла, взвешивала... а потом медленно, но чертовски уверенно кивнула.

Мои губы сами собой расплылись в такой идиотской, коварной и безумной улыбке, какую я от себя никогда не ожидал. Какого хера я творю? По всем законам логики я, как нормальный мужик, должен был оградить её от этого дерьма, запереть в доме, защитить её хрупкую девичью психику. Но мне казалось, что только так сейчас будет верно. Она не должна быть жертвой. Она должна была сама, своими руками отомстить за каждую каплю своей боли, за свою растоптанную семью. А моя задача — быть её тенью. Опорой. Просто помочь и повести её дрожащую руку в нужном направлении.

— Я научу тебя, — прошептал я, склоняясь к её лицу так низко, что почти коснулся её холодного носа своими губами. — Пошли.

Мы вошли в подвал. Это помещение разительно отличалось от той спешно оббитой войлоком коробки, где Аня гнила последние недели. Здесь царил стерильный, хирургический холод. В центре комнаты под яркой, бьющей по глазам неоновой лампой стоял тяжёлый железный стул, к которому Миха с Антоном уже привязывали этого ублюдка. Тот извивался, пачкая пол кровавыми соплями, но парни работали чётко.

Я крепко держал Аню за руку. Её пальцы были ледяными, но она больше не вырывалась. Я медленно провёл её в глубь комнаты, к массивному железному столу, и она тут же, словно заворожённая, принялась разглядывать разложенные на металле инструменты. Здесь было всё: от хирургических скальпелей, зажимов и длинных игл до тяжёлых кастетов и пушек. Я аккуратно снял с её плеч куртку, но она даже не повела головой — её взгляд прилип к холодному железу, которое хищно блестело под светом лампы.

Я развернул её к себе лицом. Взял со спинки стула плотный чёрный прорезиненный фартук и накинул ей через голову, аккуратно завязывая тесьму на её тонкой талии.

— Не хочу, чтобы ты запачкалась, — негромко отозвался я, заглядывая ей в глаза. — С чего хочешь начать?

Аня посмотрела на меня с чистым, неподдельным недоумением. Ей казалось, что это какой-то сюрреалистичный сон. Я лишь мягко, ободряюще улыбнулся и повернулся к столу.

— Смотри.

Я взял со стола тонкий, идеально заточенный скальпель. Сталь тускло звякнула.

— Ты чё, Макс, идиот, что ли, совсем?! — громом среди ясного неба раздался тяжёлый, злой голос Антона. Он стоял у дверей, скрестив руки на груди, и его лицо перекосило от искреннего возмущения. — Ты реально хочешь её во всё это дерьмо ввязать? Башку включи! У неё и так проблемы с головой, её месяц из петли вытаскивали, а ты её сейчас ещё сильнее доламываешь!

— Заткнись, Тох, — леденящим шёпотом огрызнулся я, даже не оборачиваясь к нему. Внутри всё вспыхнуло от глухого раздражения. — Если не замолчишь, проблема будет уже у тебя. Понял? Моя девочка в полном порядке.

Я снова перевёл взгляд на Аню. Зафиксировал её расширившиеся зрачки и задорно подмигнул ей.

— Я уверен, прямо сейчас она точно в полном порядке.

— Ты тоже больной, Макс, честное слово... Конченый психопат, — угрюмо отозвался Антон, сплюнул на кафель и вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой тяжёлую железную дверь.

— Так вот, — как ни в чём не бывало начал я снова, приподнимая лезвие перед лицом Ани. — Это скальпель. Думаю, ты и так прекрасно знаешь, для чего он нужен.

Она медленно, едва заметно кивнула. Я стал постепенно, один за другим, показывать ей инструменты, ровным, почти лекторским тоном объясняя, что конкретно мы с ними делаем, для каких суставов они подходят и как глубоко нужно вгонять сталь, чтобы человек подольше оставался в сознании.

Всё это время привязанный к стулу ублюдок дико, истошно шипел, брызгал слюной и пытался крыть нас матом, пока Миха сзади со всей дури не затянул у него на ротовой полости плотную грязную тряпку. На подвальный этаж опустилось глухое мычание.

— Ну, Миха, зачем ты так сразу? — шутливо отозвался я, косясь на друга. — Дай парню высказаться.

— У меня вообще-то беременная жена наверху, если ты забыл, — хмуро буркнул Миша, завязывая тугой узел на затылке связного. — И её безумный запор, гормоны и токсикоз. Нам только её лишний раз нервировать не хватало, если этот петух тут ультразвуком заорёт.

Аня от этих слов внезапно замерла и смешно поджала губы, пытаясь сдержать рвущийся наружу нервный смешок. И это движение её лица снова меня дико, до дрожи в костях раззадорило. Она что, посмеяться хотела? Сквозь весь свой ад вспомнила Риткины кухонные тирады?

«Чёрт… Да, детка, смейся! — мысленно взмолился я, чувствуя, как адреналин бьёт по мозгам. — Смейся, это лучшая музыка для моих ушей».

— Ладно, — я резко посерьёзнел и повернулся к Михе. — Свободен. Дальше мы сами разберёмся.

Миша понимающе кивнул, бросил короткий взгляд на Аню и бесшумно вышел из палаты. Мы остались втроём.

Я дотянулся до края железного стола, нажал на кнопку старого диктофона, который зашипел, запуская запись, а затем аккуратно взял Аню за плечи и развернул свою девочку лицом к сидящему на стуле парню.

глава 11

Аня

Первым делом в мою ладонь вложили длинную, тонкую хирургическую иглу.

Стоило моим пальцам ощутить этот холодный металл, как в горле твёрдым комом встал удушливый спазм. Всё моё существо сжалось. Сколько... сколько таких чёртовых иголок вгоняли мне под кожу за эти проклятые недели? Раз за разом, день за днём. В ангаре, потом в этой стерильной клинике. После каждого укола по венам разливался вязкий, липкий дурман, туман поглощал мой разум, лишая воли. Тогда я не чувствовала физической боли. Но я до тошноты, до крика внутри ощущала то омерзение, которое со мной вытворяли, пока я лежала неподвижным овощем. А когда дурман спадал... приходила боль. Настоящая, рвущая на части. Бывали дни, когда я была настолько слаба и накачана химией, что даже мочилась под себя, не в силах доползти до края матраса.

От одного этого мимолётного воспоминания моё тело сковала дикая, крупная судорога. Челюсть свело, а пальцы рефлекторно сжали металл до белых костяшек. Время внутри меня замерло на отметке ноль.

— Не бойся, — мягко, едва различимо прошептал прямо над ухом голос Максима.

Его дыхание обожгло мокрую от пота шею. Он медленно подошёл со спины, накрыл мою дрожащую кисть своей огромной, горячей и мозолистой ладонью. Осторожно, сантиметр за сантиметром, он потянул мою руку вперёд, в сторону привязанного к железному стулу Данила.

Данил Пожарский. Двадцать девять лет. Верная, цепная шестёрка мажора Романа Гурьянова. И последняя, самая конченая мразь этого грёбаного города.

Я размышляла об этом, глядя на то, как ублюдок дико дёргается на стуле, хрипя сквозь грязную тряпку на рту. Моя рука под плотным руководством Максима опустилась ниже. Остриё иглы коснулось тыльной стороны ладони Данила, привязанной к подлокотнику стула. Я повела рукой. Металл со скрипом поцарапал его кожу, оставляя за собой лишь бледную, быстро наливающуюся кровью красную полосу. Данил замычал, забился в путах, его глаза расширились от ужаса.

Шёпот Максима за спиной странно расслаблял меня. Успокаивал, будто вкалывал под кожу совершенно другое, спасительное лекарство. И — чёрт возьми — Олег впервые не приходил в свой угол. Его не было в этой комнате. Он мне был пока здесь просто не нужен. Ведь всё, что я сейчас делала — я делала ради него. Ради его памяти. Месть смывала его кровь с моих рук.

— Смелее, детка. Посмотри на него, он в полном ожидании, — снова вкрадчиво прошептал голос Максима, вибрируя где-то у меня в груди.

И я повернула к нему лицо. Чисто инстинктивно, упрямо, желая посмотреть на него в упор. Я хотела на него посмотреть. Лицо Максима оказалось так близко, что я видела каждую мелкую ссадину на его жёсткой коже, чувствовала, как от него пахнет табаком, дождём и мокрой кожей его куртки. А ещё я наконец-то, сквозь всю эту больничную химию и страх, отчётливо почувствовала его личный аромат. Приятный, густой хвойный запах с едва различимой, странной ноткой сладкой карамели. Этот контраст сбивал с толку.

— Он уже трепещет от ожидания, девочка моя, — тихо, со зловещей ухмылкой проговорил он, глядя мне прямо в зрачки.

От этих его слов по моей коже мгновенно, табуном пронеслись дикие мурашки. «Девочка моя»... Почему он меня так зовёт? Разве я давала ему на это право? Он что... присвоил меня? Счёл своей собственностью после того, как смыл с меня грязь в своей ванной? Или у него просто тип общения такой — со всеми бабами?

Эта мысль обожгла меня изнутри, я резко, судорожно дёргала рукой, пытаясь отстраниться. И в эту же секунду длинная хирургическая игла под весом моей ладони с сухим, влажным хрустом наполовину вошла в тыльную сторону ладони Данила. Прямо между костей.

Ублюдок на стуле мгновенно истошно зашипел, взвыл сквозь кляп и бешено заколотился в верёвках, выгибая спину дугой от резкой боли. Кровь тонкой струйкой брызнула на металл подлокотника.

— Нежнее, детка. Чего ты так торопишься? — негромко посмеялся Максим, ни капли не удивлённый моей вспышке. Его ладонь продолжала надёжно фиксировать мои пальцы.

А я просто замерла, во все глаза уставившись на его руку. Я сделала это случайно. Не специально, честное слово. Но то, как тонкая стальная игла теперь упрямо торчала из его окровавленной плоти, покачиваясь в такт его судорожным вздохам... это зрелище внезапно придавало мне дикий, пугающий интерес. Пустота внутри меня начала заполняться чужой, заслуженной болью.

Максим, довольный моей внезапной смелостью, коварно улыбнулся и предложил мне правила этой игры.

— План действий такой, детка, — вкрадчиво проговорил он, не убирая ладони с моего плеча. — Я задаю вопросы. Но если тебе не нравится его ответ, или ты чувствуешь, что эта мразь нагло лжёт — ты выполняешь любое действие. Какое сама захочешь. Главное условие: оно не должно его убить или отключить. Просто пускай слегка подергается и побудоражит свои нервы. Идёт?

Я молча кивнула.

Максим подошёл к стулу и одним резким движением сорвал с лица Данила окровавленную тряпку. Ублюдок тут же судорожно вдохнул воздух и сразу, брызгая слюной, стал плескать в нашу сторону грязные, отборные оскорбления. Он орал, обещал сгноить нас в канаве, кричал, что Роман скормит нас свиньям.

Но мы с Максом просто смотрели на него. Спокойно. Равнодушно. Словно перед нами выл не человек, а пойманная в капкан бродячая собака.

— Не слушай его, детка, — лениво отозвался Максим, косясь на бьющегося в путах Данила. — Они всегда так громко ругаются, когда до усрачки боятся. Выбирай себе новую игрушку на столе, а я пока придумаю первый вопрос.

Я медленно повернулась к металлическому верстаку. Мой взгляд скользнул по рядам блестящих зажимов, скальпелей и игл, но остановился на другом. Тяжёлый армейский нож. Он лежал чуть поодаль от медицинского хлама. Обычное с виду оружие с широким матовым лезвием, но оно мне почему-то сразу чертовски понравилось. Я протянула руку, взяла его за рукоять и перевернула. На тёмном металле была грубая, старая гравировка — странные, глубоко нацарапанные чьи-то инициалы: «Р. А.».

Максим внимательно проследил за моим выбором. Заметив, какую именно вещь я взяла, он сначала сильно нахмурился, и в его льдистых глазах промелькнула тень какого-то старого воспоминания. Но уже в следующую секунду он снова коварно улыбнулся.

— Если хочешь, я потом тебе его подарю, — тихо сказал он, делая шаг ко мне. — Но только тогда, когда тебе станет совсем лучше. Договорились?

Я лишь коротко кивнула, не отводя взгляда от острого лезвия. Сталь манила меня своей простотой. Она была честной. Намного честнее тех людей, что ломали мою жизнь.

— Итак, — Максим повернулся к привязанному Данилу, и его голос мгновенно налился свинцовой, убийственной тяжестью. — Вопрос первый. Где сейчас скрывается Роман Гурьянов? Нам нужен точный адрес его пентхауса или загородного клуба, в котором эта сука заперлась.

Данил на стуле дико, безумно оскалился, дёрнулся всем телом и просто грязно выругался, а затем со всей дури сплюнул кровью прямо под ноги Максиму.

— Пошёл ты нахуй, палач! Я тебе ничего не скажу! — проорал он.

Но я даже не обратила внимания на его крик. Я стояла, заворожённо разглядывая рукоять ножа, проводя подушечкой большого пальца по вырезанным буквам «Р. А.». В голове снова зашумело, уводя меня куда-то далеко от этого сырого подвала.

— Ань, — тут же негромко, но строго позвал Максим, и я крупно вздрогнула, возвращаясь в реальность. Он легонько коснулся моего локтя. — Ты немного отвлекаешься. Сосредоточься на цели.

Я виновато поджала губы и послушно кивнула.

— Попробуем ещё раз, — Максим сделал шаг ближе к стулу, нависая над связным своей огромной тушей. — Пожарский, не придуривайся. Твой хозяин Роман швыряет деньгами, а ты ради него тут кровью истекаешь. Давай адрес. Где он?

Данил судорожно сглотнул, его глаза заметались по комнате, и он заговорил — слишком быстро, слишком заискивающе, пытаясь выдать фальшивую уверенность за правду:

— Его нет в городе! Клянусь вам, он улетел! Дня три назад собрал шмотки и рванул за границу, в Эмираты! Его не достать, слышите?! Он далеко!

Я посмотрела на его дрожащие губы, на то, как судорожно пульсировала жилка у него на шее, и кожей почувствовала: он врёт. Нагло, трусливо пытается выгородить своего мажора, чтобы мы отпустили его. Туман в моей голове окончательно рассеялся. Я медленно перехватила поудобнее рукоять армейского ножа с инициалами «Р. А.», сделала уверенный шаг вперёд и вплотную подошла к его привязанной фигуре.

Я медленно занесла матовое лезвие над его привязанной рукой, замирая в каких-то жалких миллиметрах от дрожащей кожи. Кончик ножа тускло поблёскивал прямо над его ладонью.

Данил судорожно втянул ноздрями воздух, уставившись на сталь. Он перевёл на меня безумный, умоляющий взгляд, в котором была трусость.

— Николаева… ты же не убийца, — хрипло, давясь собственной слюной и кровью, проговорил он. — Зачем тебе это дерьмо? Разве ты сможешь потом спокойно жить с мыслью, что ты… ты стала такой же тварью, как этот ублюдок Рогов? Что скажут твои родители, Аня? Подумай о них!

Я тут же вся напряглась, качнувшись вперёд. Каждое его слово падало в меня раскалённым свинцом.

Данил заметил эту перемену. На его окровавленных губах даже промелькнула слабая, торжествующая ухмылка — этот дебил искренне подумал, что нащупал мою слабость и задел меня за самое живое. Да, он задел. Только просчитался с направлением.

— Да, Николаева… — зашептал он быстрее, ловя ртом воздух. — Они точно не будут тобой гордиться, если ты сейчас…

— Мои родители мертвы, ублюдок, — леденящим шёпотом прошипела я ему прямо в испуганное лицо.

И прежде чем он успел хотя бы моргнуть, я со всей дури вонзила нож прямо в его ладонь. Тяжёлое стальное лезвие с влажным хрустом пробило плоть, сухожилия и кости насквозь, выйдя с обратной стороны подлокотника. Нож пригвоздил его руку к железному стулу.

Данил заорал. Это был уже не человеческий крик — он взвыл так дико, истошно и оглушительно, что за закрытой железной дверью подвала наверняка вздрогнул Антон. Ублюдок заколотился в путах, его глаза едва не вылезли из орбит от болевого шока. От этого жуткого напряжения и страха у него между ног прямо сквозь штаны хлынула тёмная струя, и под железным стулом стремительно потекла вонючая лужа.

— Упс, — лениво проговорил Максим за моей спиной, складывая руки на груди и с циничной усмешкой разглядывая мокрый пол под связным. — Слабоват паренёк. Обмочился со страху.

Он подошёл ближе, бережно положил свою большую ладонь мне на плечо и мягко притянул назад, заставляя отпустить рукоять ножа.

— Детка, поаккуратнее, — негромко, с улыбкой пожурил он меня, и в его голосе сквозь суровость проскользнула чистая гордость за мои новые зубки. — Он от такой дозы адреналина может прямо сейчас и отключиться. Давай чуток нежнее. Мы ведь никуда не торопимся. У меня к этой мрази ещё очень много вопросов. А Роман Гурьянов сам себя из-под земли не выкопает.

Я тяжело, загнанно дышала, глядя на окровавленную рукоять, торчащую из его руки. По лицу всё ещё стекали капли, но туман в голове окончательно пропал. Я посмотрела на Максима — он спокойно достал из кармана новую сигарету и щёлкнул зажигалкой, ожидая, пока Данил перестанет выть и вернёт себе дар речи для следующего вопроса.

Я смотрела на Максима пристально, не отводя взгляда от огонька его зажигалки.

— Что такое? — негромко проговорил он, выпуская первую тонкую струю дыма. Его льдистые глаза внимательно сканировали моё лицо. — Тебя мутит от крови?

— Нет, — твёрдо проговорила я, чувствуя, как внутри нарастает странная, лихорадочная смелость. Я указала глазами на пачку в его руке: — Можно мне тоже?

Максим нахмурился. Его тёмные брови сошлись у переносицы, а взгляд стал оценивающим, почти покровительственным.

— Не думаю, — проговорил он со своей привычной суровой хрипотцой. — Это же вредно для девушек. Тем более для таких хрупких.

Я лишь упрямо поджала губы, продолжая смотреть ему прямо в глаза и не делая ни шага назад. Максим замер. Он немного посмотрел на меня, изучая это новое, упрямое выражение на моём лице, потом перевёл взгляд на тлеющий кончик своей сигареты. На секунду в сыром подвале воцарилась тишина, сквозь которую пробивался лишь тяжёлый, прерывистый хрип Данила на стуле.