Веди мою руку

Я сижу на кровати, отстукивая пальцем секунды по деревянной спинке, и внутри меня, под слоем наркотического тумана, закипает что-то первобытное, первозданное и злое. Я больше не хочу просто плакать. Я мечтаю прирезать их всех. Своими руками. Вонзить тупую пластиковую ложку в глаз этой шёлковой суке-врачихе, перерезать глотку каждому санитару, а потом... потом наконец-то пойти к Олегу. В его уютную, чистую темноту. Я хочу этого. Безумно. До дрожи в каждой измученной клетке своего тела.

Я не говорю им о том, что мне лучше. Не хочу говорить, не хочу смотреть. Зачем им знать? Я просто продолжаю монотонно выстукивать секунды ногтем по холодному дереву спинки.

У меня появилось новое время. Те капли в грязном ангаре больше мне были не нужны, потому что сюда больше не приходили со мной поиграть. Здесь, в этой белой глухой коробке, я выстукивала совершенно другое время — время, когда они придут связать меня. Заковать в серую удушливую рубашку и пичкать силой вместо еды какой-то горькой, вязкой гадостью, от которой горит в груди. Ведь, по их словам, только этого жранья я здесь и заслужила.

Я отстукиваю. Раз. Два. Три...

В коридоре раздаются шаги. Тяжёлые, гулкие. Я замираю, но палец продолжает вбивать ритм в спинку койки. Я уже готова. Восемь. Девять. Десять.

Скрип двери. Двенадцать...

— Николаева, к тебе гости, — испуганно-приторный голос женщины бьёт по ушам.

Я не сбиваюсь. Я стучу. Считаю. Четырнадцать. Пятнадцать.

— Вы сказали, что ей лучше, — раздаётся над ухом другой голос.

Но он сегодня злой. Очень злой, пропитанный опасным, леденящим холодом. Я помню его. Он обещал однажды, что заберёт меня. Обещал, что никто больше не придёт.

Олег снова появился в своём углу. Но сегодня он не улыбался — он дико злился. Его мёртвое лицо исказилось от ярости. Он видит пришедшего чужака, а я — нет. Я не смотрю. Не хочу. Я только считаю. Мой палец чеканит секунды. Сейчас этот грозный мужчина снова уйдёт, и моё привычное время вернётся. Начнётся ад.

— Пятьдесят четыре, — прошептала я, мёртвым взглядом уставившись в угол, где сжимал кулаки Олег. — Пятьдесят пять...

За моей спиной женщина в халате вдруг запаниковала. Её шёлковый голос дал трещину, она начала испуганно заикаться, оправдываться, лепетать что-то про дозировки и карты.

— Я её забираю, — наотмашь отрезал его голос. Металл. Чистый металл.

— Вы... вы не можете! Филипп дал ровно месяц! Бумаги ещё не готовы! — заголосила она.

— Я сказал: я её забираю! — крикнул он, и этот рявк заставил стены палаты задрожать.

Женщина замолчала на полуслове, начав заикаться ещё сильнее. Этот звук... звук её трусливого, животного страха был для меня как лучшая мелодия. Губы сами собой поползли в стороны, и на моём лице расплылась безумная, пугающая улыбка.

— Шестьдесят девять, — прошептала я в такт удару ногтя.

— Ань... — тихо, совсем близко позвал меня чужак.

В его голосе больше не было злости на меня. Только какая-то странная, тяжёлая глухая боль. Но мне нельзя отвлекаться. Мне надо считать. Я должна точно знать своё новое время...

— Семьдесят пять, — прошептала я в пустоту белой стены.

— Ань, — снова позвал меня этот низкий, хриплый голос.

И как только к моей ноге сквозь тонкую ткань больничных штанов прикоснулась его большая, горячая ладонь, я крупно вздрогнула. В минутную слабость, накрывшую меня с головой, показалось, что он сейчас тоже будет меня связывать. Что он сейчас достанет эту проклятую серую рубашку, начнёт кричать, унижать и пичкать горькой химией. Я так устала от этого. Я так безумно хочу наконец всё закончить.

Я дёрнулась всем телом, сильнее сжимаясь в оборонительный комок, но какая-то первобытная сила всё же заставила меня поднять голову и посмотреть на него.

Это лицо... Оно было знакомым. Все эти детали — резкие скулы, нахмуренные тёмные брови, льдистые глаза — снова и снова прокручивались в моей голове. Словно дежавю. Словно я уже это когда-то видела. Словно он уже вот так сидел передо мной на краю койки и говорил, что забирает меня. Сон. Это явно очередной вязкий больничный сон.

Я просто молча рассматривала это хищное, красивое мужское лицо, но внутри меня не шевелилось ничего — только звенящая, холодная пустота.

А Олег сердился. Он сидел в своём углу, и его мёртвые глаза наливались яростью. Он считал, что я предаю его. Предаю тем, что просто смотрю на другого мужчину. Ему было невыносимо больно от моего взгляда, потому что этот живой человек сейчас стоял рядом, а Олег — нет. Чужак мог физически коснуться моей кожи, почувствовать моё дыхание, а Олег — нет. И моему мёртвому жениху было больно от того, что он не смог меня спасти на той даче. Ему было больно за то, что он был вынужден беспомощно смотреть, что со мной творят те твари. А мне... мне было больно до безумия чувствовать его вину и каждую секунду видеть перед глазами, как сталь раз за разом входила в его грудь.

— Ты пришёл мне помочь? — проговорила я, и мой собственный голос показался мне чужим.

Он ведь обещал. Этот человек много раз обещал мне помочь.

Он медленно протягивает ко мне свою огромную, мозолистую ладонь. На её костяшках виднелись свежие, подсохшие ссадины. И эта рука не дрожит.

— Меня зовут Максим Рогов, — тихо, но отчётливо говорит он, фиксируя мой блуждающий взгляд своим. — И ты едешь со мной.

Я перевела взгляд вниз. Посмотрела на свои тонкие, дрожащие пальцы, на уродливые синюшные шрамы от верёвок на запястьях. Потом снова подняла глаза на него. Внутри моего выжженного нутра не ожило абсолютно ничего. Ни единой искорки надежды. Ни единого желания жить.

— Зачем? — мой голос прозвучал как шелест сухой, мёртвой травы на ветру. — Когда-то меня сломали, Максим. И нет ни одного в мире человека, который способен это вернуть. Знаешь почему? Потому что мёртвого вернуть нельзя. А я уже умерла. Тогда. Вместе с ним.

Я выразительно указала глазами на пустой для него угол палаты, где на полу, в невидимой луже крови, всё ещё корчился в безмолвном, раздирающем крике призрак моего жениха. Олег умолял меня остаться.

Максим даже не повернул головы в сторону пустой стены. Ему было плевать на моих призраков. Он просто сдвинул брови ещё суровее и протянул мне свою ладонь ещё ближе, почти касаясь моих пальцев.

— Мне плевать, Ань, — тихо, но веско, со свинцовой тяжестью в голосе ответил он. — Значит, мы будем мстить за твой труп вместе. Дай мне руку.

Я протянула ему руку, и как только его огромные пальцы намертво сжали мои, в голове словно что-то замкнулось. Жажды жить не появилось. Но глубоко внутри, под слоем льда и наркотического тумана, проснулось дикое, отчаянное чувство: мне захотелось его тепла. Сильнее, чем воздуха.

Я тут же резко подалась вперёд и прижалась к нему всем телом, пряча лицо в жесткой коже его куртки. Максим замер. Я знаю, я помню, кем я стала. Он наверняка считает меня гнилью, к которой противно прикасаться после всего, что со мной сотворили. Я была грязной. Клеймо позора въелось под кожу, и я никогда его не отмою. Я много раз честно пыталась, когда санитары водили меня в ледяной душ. Я драла себя до крови жёсткой, потрёпанной мочалкой, но эта грязь словно впиталась в саму мою суть.

Тогда почему... почему я чувствую, как его сильные руки обхватили мои лопатки? Он ведь прижал меня к себе, да? Или я снова окончательно схожу с ума? Где реальность? Я сейчас проснусь на грязном матрасе в ангаре?

— Максим Владимирович, может быть, вы всё же её оставите? — раздался приторный голос главврача, разрушая момент. — Осталась всего неделя до конца курса...

— Мне плевать, чего у вас там осталось. Я её забираю, — отрезал он, и от звука его голоса у меня по спине пробежала дрожь.

Женщина за его спиной сверлила меня диким, зловещим взглядом. Она смотрела прямо на меня, и я по одним губам, без звука, прочитала её привычный приказ: «Сиди на месте и не шевелись, сука». Волна паники сама собой толкнула меня назад, заставив снова вжаться в угол кровати.

— Вы тогда выйдете, — бархатным, лживым тоном проговорила женщина, переводя взгляд на Максима. — Я переодену её к выписке.

Ухмылка сама собой появилась на моих губах. Кажется, Максим заметил это движение, потому что резко вздёрнул тёмные брови. Идиотка. Она не переодеть меня хочет. Она хочет сделать совершенно другое. Она хочет наказать меня за то, что я уезжаю.

Максим медленно поднялся с матраса и стал отходить к стене палаты, но уходить совсем не собирался. Замер у двери. Ну и пусть. Плевать. Мой план был прост. Если этот мужчина не хочет или не может помочь мне избавиться от мучений, я сама помогу себе. И ей заодно.

Женщина тут же сократила расстояние до меня, её лицо исказилось от злости, она уже занесла руку, чтобы схватить меня за волосы. Но в эту секунду Максим громко окликнул её по фамилии. Это был мой единственный шанс. Не знаю, откуда в моём истощённом теле взялись силы.

Я диким зверем подскочила на кровати, мёртвой хваткой дёрнула толстую верёвку, которой эти твари привязали мою щиколотку к железной ножке койки, чтобы я не смела отходить дальше матраса. Рывок — и потерявшая равновесие врачиха с глухим стуком повалилась прямо на меня. Я мгновенно, не теряя ни секунды, накрутила свободный конец верёвки ей на горло и изо всех сил сдавила, перекрывая кислород. Она захрипела.

Свободной рукой я точным, заученным движением выхватила острую пластиковую ручку из нагрудного кармана её белого халата. И безжалостно, с глухим, влажным хрустом начала вонзать её прямо ей в лицо. Раз за разом. В глаз, в щёку, в подбородок.

Она истошно, оглушительно закричала от дикой боли, заливая простыни кровью. Но для меня этот крик был самой прекрасной музыкой. Мой личный, долгожданный плейлист мести. Я тыкала пластиковым остриём с бешеной скоростью, задыхаясь от ярости, пока меня просто силой, стальными руками не сорвали с бьющейся в конвульсиях женщины. Врачиха рухнула на пол, зажимая руками изуродованное лицо и захлёбываясь собственным криком.

Я перевела дикий, тяжело дышащий взгляд на Максима. Я тяжело, загнанно вздымала грудь, всё ещё сжимая в пальцах окровавленную ручку. По моему лицу крупными каплями стекала чужая тёплая кровь. Я замерла, ожидая, что сейчас он ударит меня, свяжет или начнёт орать.

Но он не злился. На его хищном лице не было ни капли осуждения. Максим просто медленно перевёл взгляд с натянутой верёвки на моей лодыжке на скулящую, катающуюся по полу женщину. Его брови нахмурились ещё сильнее, превращаясь в одну жёсткую линию.

Он молча потянулся к кобуре, достал свой тяжёлый чёрный пистолет и, даже не прицеливаясь, с глухим, хлёстким хлопком выстрела всадил пулю прямо в голову орущей суке. За секунду в палате воцарилась идеальная, звенящая тишина. Багровое пятно быстро расплылось по линолеуму.

Максим убрал ствол, посмотрел на меня и криво, зловеще усмехнулся:

— Детка, ты слишком долго возишься, — лениво отозвался он.

Он спокойно подошёл к кровати, достал свой армейский нож и одним точным движением перерезал верёвку, освобождая мою ногу от железных оков койки.

глава 7

Максим

Я стоял у Марка, припаркованного на обочине у глухой лесополосы, и крепко, но аккуратно держал Аню за волосы, пока её хрупкое тело сотрясали дикие спазмы — её выворачивало какой-то жуткой больничной дрянью. В лицо бил ледяной ночной ветер, капли дождя смешивались с потом на её бледном лбу.

Я злился. Злился на весь этот проклятый мир, на себя, на Фила, который упрятал её в эту дыру, и на неё саму — за то, что она со мной творила одним своим существованием. Свободной рукой я небрежно стёр с лица капли чужой крови, размазав её по скуле, и криво, зловеще усмехнулся.

Я ведь, сука, предупреждал этих тварей в халатах. Приставлял ствол к башке главврача, обещал скормить червям. А они думали, что умнее всех. Думали, скроют от меня то, что творили в своей стерильной закрытой норе. Суки. Они всё равно продолжали привязывать её к койке. Видимо, когда я приехал без предупреждения и ворвался в блок, они просто не успели отвязать её ногу — наспех накинули сверху тяжёлое одеяло, чтобы спрятать верёвку. Думали, я, как обычно, приду, посижу рядом и уеду. Но не сегодня.

На протяжении почти трёх недель я не мог нормально спать. Ни одной чёртовой ночи. Каждый раз, когда я уходил из её белой палаты, меня ломало, как конченого торчка без дозы. Моё нутро требовало контролировать каждый шаг её выздоровления, но всё, что я мог по уговору с Филом — это приехать, дать врачам указания, привезти свои, нормальные лекарства, чтобы облегчить её судороги, и убраться восвояси. А эти медицинские твари ломали её и здесь, удваивая дозы горьких колёс.

Только вот они не учли одного. У моей мёртвой девчонки за этот месяц подросли зубки.

Вспоминал сцену в палате, и у меня до сих пор кровь в жилах закипала. Я чуть не впился в неё прямо там, на залитом кровью линолеуме — от того, как дико, жадно и первобытно она мстила за свою боль, вонзая пластиковую ручку в лицо врачихи. А потом, когда всё закончилось, она напугалась. Увидела меня и замерла, испугалась, что я начну её бить или вязать?

Но я не собирался её винить или ругать. Она сделала то, что должна была. Пока я вёл её под руку по длинному больничному коридору к выходу, Аня, словно хищная кошка, выстреливала злым, остекленевшим взглядом в каждого санитара и охранника, попадавшегося на пути. Она просто указывала на своих обидчиков глазами. А я без лишних слов вскидывал ПМ и пускал им пулю в лоб. Один за другим. Хлёсткие хлопки, брызги на белых стенах, падающие тела. Восемь человек. Я насчитал ровно восемь трупов, оставшихся лежать за нашей спиной.

Но когда мы уже садились в машину, Аня вдруг глухо выдавила, что обидчиков в этой клинике вообще-то было девять.

— Но… — она замялась тогда, судорожно сглотнув. Было видно кожей, как тяжело ей даётся каждое слово, как шевелятся её губы.

И всё же она рассказала, болезненно поморщившись от всплывших картинок. А я лишь до хруста сжал зубы, чувствуя, как руль в моих пальцах едва не гнётся. И теперь мне приходилось стоять у капота в темноте и смотреть, как её выворачивает наизнанку от одних только воспоминаний о девятом ублюдке.

Этот грёбаный санитар... Когда меня не было, он связал её, заковал в смирительную рубашку и попытался вогнать ей свой член прямо в рот. И вогнал. Вот только зубы у девчонки оказались сильнее, чем он думал. Она чуть не откусила этому выродку всё его хозяйство, из-за чего её потом три дня держали на одной воде и двойных дозах химии.

Мне хотелось прямо сейчас развернуться, рвануть обратно в эту лечебницу, найти этого скулящего кастрата и вогнать пулю точно ему между глаз. Но нет. Слишком лёгкая смерть для такой мрази. Пусть помучается, сука. Я его ещё найду. Землю носом перерою, но достану из-под любого камня и устрою ему такую анатомию боли, что он сам будет умолять меня о выстреле.

Аня в моих руках наконец затихла. Её плечи перестали судорожно вздрагивать. Она слабо опёрлась рукой о крыло машины, тяжело и прерывисто дыша. На губах осталась горькая жёлтая пена. Я бережно отвёл мокрые тёмные пряди от её лица, заглядывая в её огромные, дикие глаза.

— Всё, — глухо сказал я, доставая из кармана чистую салфетку и аккуратно вытирая её подбородок. — Больше они к тебе не прикоснутся. Едем домой. У нас с тобой в городе ещё много незаконченных дел. И пара ублюдков, которые задолжали нам слишком много крови.

Я не повёз её к Филу. Старик, конечно, знатно охренеет, когда узнает, что я самовольно выкосил половину персонала закрытой клиники и увёл девку, но мне сейчас было абсолютно насрать на его планы. Включать заднюю я не собирался.

Вместо особняка босса я пригнал нас к воротам своего собственного загородного дома. Огромное двухэтажное здание из тёмного бруса и дикого камня, с панорамными окнами и глухой высокой оградой, стояло на самом отшибе, окружённое вековыми соснами. Я купил этот дом пару лет назад для Ритки, надеялся, что малявка будет жить здесь в тепле и безопасности, подальше от городского смрада. Но сестра наотрез отказалась: мол, до университета ездить далеко, глушь несусветная, одной страшно. В итоге мы оставили дом чисто как убежище, куда планировали приезжать только по самым важным дням.

И сегодня, глядя на тёмный силуэт здания в свете фар, я чётко осознавал: этот важный, переломный день в моей жизни наступил.

Я заглушил мотор, обошёл капот и рванул на себя пассажирскую дверь. Аня сидела в салоне, сжавшись в плотный комок. В её огромных глазах плескался испуг. Она судорожно озиралась по сторонам, мечась взглядом по незнакомым сосновым веткам и тёмному крыльцу. Я кожей, каждым оголённым нервом чувствовал, как её колотит от страха. Ей казалось, что её привезли в новое место для очередных изощрённых пыток.

Я молча протянул ей свою большую ладонь, развёрнутую вверх.

— Выходи. Здесь тебя никто не тронет, — негромко, но со свинцовой уверенностью в голосе произнёс я.

Она долго, мучительно долго смотрела на мои ссадины на костяшках, переводила взгляд на моё лицо, будто сканировала, ищу ли я повод привязать её. Наконец, её тонкие пальцы несмело, дрожа, легли в мою руку. Она сделала шаг на мокрую траву, ватно переступая ногами, и замерла, разглядывая моё убежище.

Я аккуратно придерживал её за талию, чувствуя, как она едва заметно жмётся к моему боку в поисках защиты. Я до конца не понимал, насколько путно её вообще лечили в той чёртовой лечебнице. Хрен знает, какие демоны караулят её сознание по ночам и сколько секунд она успевает отсчитать до того, как в башке взрывается очередная паническая атака. Но одно я знал намертво: отдавать её Филу, парням или прятать в подвал я больше не собираюсь. Она — моя. Мой личный крест и моё добровольное сумасшествие. И только я один в этом проклятом городе вправе решать, что с ней делать дальше, как лечить и на чьих костях выстраивать её новую жизнь.

Я обнял её крепче, закрывая спиной от холодного ночного ветра, и повёл по ступеням к двери дома.

Дом внутри пах деревом, дорогой лакированной мебелью и той особенной, звенящей пустотой, которая бывает только в нежилых помещениях. Огромная гостиная с высокими потолками под крышу и панорамными окнами тонула в ночном полумраке. Лунный свет падал на накрытую белыми чехлами мебель, бросая длинные ломаные тени на полированный паркет. Здесь было тепло — автоматическое отопление работало исправно, но атмосфера всё равно оставалась чужой, не обжитой.

Я аккуратно вёл Аню под руку, чувствуя, как она едва заметно вздрагивает от каждого шороха. Мы поднялись по широкой деревянной лестнице на второй этаж, и тут я немного замялся, резко затормозив у перил. Мать твою, я в своей ярости и спешке совсем забыл, что здесь нет ни черта, кроме одной-единственной подготовленной комнаты, которую я с такой любовью обставлял для Ритки. Моя спальня стояла абсолютно голая, без мебели.

— Нам придётся пару дней переночевать вместе, — отозвался я строго, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно. Словно я не сидел сейчас в полном дерьме из-за своей импульсивности, а всё именно так и было запланировано с самого начала. — Это было поспешное решение — привезти тебя сюда прямо сейчас. Поэтому завтра я наберу парням, и они довезут всё остальное, мебель со склада заберут. Если ты, конечно, не против.

Аня ничего не ответила. Она лишь молча переступила порог Риткиной комнаты и медленно огляделась. Помещение было светлым, уютным, с большой кроватью под пушистым пледом и туалетным столиком. Аня на ходу стянула с себя тяжёлую тёплую куртку и бросила её на кресло, оставшись в свободной толстовке.

Я быстро прошёл в примыкающую к спальне ванную, проверил напор воды, бросил взгляд на трубы — всё работало чисто. Спустился вниз к Марку, забрал с заднего сиденья дорожную сумку с бабскими вещами, которую мы днём собирали с сестрой, вернулся и с глухим стуком бросил её прямо у подножия кровати.

— Твои временные вещи. Кое-что Ритка выбирала, — я открыл шкаф, достал оттуда свежее банное полотенце и мягкий махровый халат, протягивая их ей. — Душ там.

Аня замерла, уставившись на пушистую ткань в моих руках. Её ресницы судорожно дрогнули, она снова молча посмотрела на меня снизу вверх и несколько раз медленно поморгала, будто силясь поверить, что этот кошмар с белыми стенами закончился. А потом тихо, почти интимно спросила:

— А горячая вода есть?

Чёрт. Это вроде был какой-то самый обычный, банальный бытовой вопрос. Но почему-то именно он, сорвавшись с её губ, ударил меня прямо под дых. Сильнее любого кастета в уличной драке. В этом вопросе было столько скрытой, выстраданной боли человека, которого месяц держали на ледяных помоях, что у меня внутри всё перевернулось.

— Есть, — спокойно проговорил я, стараясь держать голос ровным. — Напор хороший. Но если ты хочешь свариться в ней, чтобы смыть с себя всё... то не получится. Только обожжёшься. Не надо.

Она едвазаметно поджала губы, коротко кивнула и скрылась за дверью ванной комнаты.

— Можешь не закрываться! — крикнул я ей вслед, облокотившись на косяк. — Я всё равно эту дверь с петель вынесу, если ты начнёшь там творить какую-нибудь глупость, ясно?!

За дверью потекла вода, но замок на двери так и не щелкнул. Она послушалась. Я облегчённо выдохнул, но не успел я сделать и шага, как дверь ванной снова приоткрылась. Аня робко выглянула наружу, держа в тонких пальцах пластиковый флакон.

— А твоя девушка не против, если я возьму её гель? — тихо спросила она.

— Девушка? — недоумённо уточнил я, нахмурившись.

— Ну... — она чуть потянула флакон вперёд, показывая этикетку с какими-то девичьими цветочками и сладким запахом ванили.

— Это сестры, — отозвался я, и внутри почему-то стало странно легко. — Бери всё, что хочешь. Там в шкафчике полно этого добра.

Дверь закрылась, и на этот раз окончательно. Чёрт. Я криво усмехнулся, медленно опустился на край мягкой кровати и с силой потёр лицо ладонями, слушая доносящийся из-за стены шум горячей воды. Голова раскалывалась от мыслей.

Она вроде бы в норме — разговаривает, задаёт вопросы, реагирует на слова. А вроде бы и абсолютно нет — в глазах по-прежнему гуляет этот жуткий, остекленевший туман, а пальцы то и дело норовят начать отстукивать секунды её личного апокалипсиса. Я точно рехнусь с ней за эти дни. Окончательно съеду с катушек. Но — дьявол меня дери — как же чертовски приятно было осознавать, что она сейчас здесь. За стеной. Живая, чистая и под моей защитой.

Пока Аня принимала душ, я рассчитывал, что это продлится ну минут на тридцать точно. Девчонки ведь всегда долго приводят себя в порядок, трут там что-то, мажут. И мне почему-то казалось: раз она даже про гель спросила, волнуется о таких вещах, значит, сейчас она в полном поряде. Ну, по крайней мере, мозг включился. Думал, будет сейчас там мазаться кремушками и всем тем девичьим добром, что Ритка оставила в шкафчиках.

Но когда Аня не вышла ни через час, ни через полтора, внутри у меня всё нехорошо напряглось. Вода за стеной всё ещё лилась — монотонно, глухо, без остановки.

Я подошел к двери, громко постучал костяшками по дереву. Тишина. Постучал сильнее, уже кулаком. Снова молчок.

— Ань, я вхожу, — глухо предупредил я и нажал на ручку, толкая дверь внутрь.

В глаза сразу ударил плотный, влажный пар — в ванной слегка затуманило от горячей воды. Сквозь эту белую дымку я увидел её. Аня сидела прямо на кафельном полу душевой кабинки, поджав под себя ноги, и медленно, ритмично раскачивалась из стороны в сторону. Горячая вода сверху лилась на неё сплошными, тяжёлыми потоками, насквозь промочив её тёмные волосы, которые облепили лицо и плечи. И она снова... сука, она снова отстукивала пальцем по сливной решётке свой грёбаный ритм.

Я лишь тяжело вздохнул, с силой потерев виски ладонями. Всё моё напускное спокойствие полетело к чертям. Одним рваным движением я скинул с себя косуху, футболку, джинсы, оставшись в одних боксерах, и шагнул прямо к ней, под тёплые, хлещущие потоки. Выключать воду не хотелось — я понимал, что её тут же начнёт колотить от холода, она и так была синей. И, если честно, я вообще не знал, помылась ли она за эти полтора часа хоть как-то.

Судя по тому, что флакон с гелем, который она так бережно брала, успешно и сиротливо остался стоять на раковине нетронутым — ни черта она здесь не сделала. Просто сидела в своём трансе и считала секунды до прихода призраков.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я тебя снова мыл? — хмуро проговорил я, а потом прикусил губу. Идиот. С кем я разговариваю?

От звука моего голоса прямо над ухом Аня резко вздрогнула. Наркотический туман на миг колыхнулся в её зрачках. Я бережно, но крепко приподнял её за подмышки, заставляя подняться на ноги и прижимая спиной к своей груди, чтобы она не рухнула на скользкую плитку.

— Ты полтора часа отпариваешь тут задницу, детка, — негромко сказал я ей прямо в мокрую макушку. — Это слишком долго. Пора завязывать.