Веди мою руку

— Блять… — тихо шикнул я, опустив голову вниз и шумно задышав через плотно сжатые зубы.

Я как-то вообще не подумал в своём припадке ярости и упрямства, что именно мне придётся с ней делать дальше. С неё в любом случае нужно было снимать всё бельё до единой нитки. Сначала у меня промелькнула тупая мысль просто ополоснуть её прямо так, в трусах и топе, но потом дошло: не будет же она ходить в сыром, а сменного шмотья я наверх не натаскал.

— А, к чёрту! — ругнулся я, вскидывая голову. — Ты всё равно об этом завтра не вспомнишь, а я обещаю тебе никогда не напоминать.

Я подошёл вплотную, быстро расстегнул плотный топ, скинул его на пол, а следом потянул вниз хлопковые трусы. Одной рукой придерживая её за талию, я просто затолкал её хрупкое тело прямо под горячие струи воды.

Аня вздрогнула всем телом, когда капли ударили по её бледной коже, и резко развернулась ко мне лицом. Наркотический туман в её глазах на секунду расступился, уступая место чистой, звенящей боли.

— Помоги мне… — в который раз выдохнула она, глядя мне прямо в душу своими огромными зелёно-карими глазами.

— Помогу, помогу, — угрюмо буркнул я, дотягиваясь до полки и хватая жёсткую мочалку и бутылку с гелем для душа. — Вот сейчас и помогу. Сначала избавлю тебя от этого подвального смрада, а потом уже со всем остальным разберёмся. Ты же в курсе, девочка, что подыхать в чистоте намного лучше?

Я выдавил приличную порцию геля и упрямо, с силой стал тереть мочалкой её плечи, шею, спину, стараясь обходить стороной свежие, едва затянувшиеся багровые шрамы на лопатках, где раньше торчали ржавые крюки. Но она больше не сопротивлялась. Она просто стояла под водой и смотрела на меня в упор своим остекленевшим взглядом.

Чёрт, это просто сводило меня с ума. Она была похожа на призрак. Красивый, голый, измученный призрак, запертый в четырёх стенах моей ванной. За эту неделю синяки на её теле начали понемногу бледнеть и сходить, страшные гематомы желтели, а благодаря тому, что она хоть что-то ела, её кожа перестала обтягивать кости так пугающе, она начинала едва заметно набирать вес.

Мне приходилось трогать её везде, скользя мыльной мочалкой по её телу, не делая отступов ни на сантиметр. В какой-то момент я поймал себя на том, что просто закрываю глаза и до хруста зажимаю зубы, когда мои руки касались её бёдер или груди. Не потому, что мне было противно. Вовсе нет. Она была женщиной, чертовски красивой бабой, а я был здоровым 28-летним мужиком и, чего греха таить, любил касаться женщин везде, забирая своё с лихвой. Но не сейчас. Не с ней.

Сейчас, смывая с неё грязь, я чувствовал себя последней, самой конченой мразью на этой земле. Настоящим стервятником. Но у меня просто не было другого выбора — в этом доме ей никто, сука, нормально не помогал. Сестре Рите я явно не дам заниматься этой чернухой, она слишком чистая для этого болота. А та старая стерва-сиделка… Да ей за её отношение первой пулю в лоб пустить надо.

Я выключил воду, сорвал с крючка большое махровое полотенце и бережно, словно хрустальную вазу, закутал в него дрожащую, чистую Аню. Дело было сделано. Но пожар внутри меня от её близости разгорелся с такой силой, что я уже физически хотел пойти и выпустить кому-нибудь кишки, просто чтобы заглушить этот дикий, пугающий стук сердца.

Я вынес чистую, закутанную в полотенце Аню из ванной и понёс по длинному коридору второго этажа. В огромном загородном особняке Фила у каждого из нашей палаческой семёрки была своя личная комната. Моя берлога располагалась в самом конце крыла, подальше от суеты и лишних глаз.

Я толкнул ногой тяжёлую дверь, зашёл внутрь и аккуратно опустил её на край своей кровати. Комната выглядела именно так, как и подобает жилью человека, который привык существовать на чемоданах и кормить смерть. Никакого уюта. Огромная, застеленная тёмным армейским покрывалом двуспальная кровать, массивный дубовый шкаф, а у окна — тяжёлый письменный стол, заваленный стреляными гильзами, чертежами каких-то городских коммуникаций и разобранными частями запасного ПМ. На полу валялись мои старые берцы, а в углу у двери стоял открытый сейф для оружия. Настоящее логово хищника.

Аня сидела неподвижно, из-под махровой ткани полотенца торчали только её бледные худые плечи и влажные тёмные волосы.

— Сиди здесь и ничего, блять, не трогай, — строго приказал я ей, нависая над ней всей своей огромной тушей. — Иначе…

Я осёкся и раздражённо повертел головой по сторонам. Мой взгляд скользнул по столу с деталями пистолета, по острому охотничьему ножу, который лежал на тумбочке, по стеклянному стакану из-под виски. Твою мать. Я только сейчас понял, что в моей комнате было просто дохера всего, чем человек в её состоянии мог за секунду прикончить себя. Из неё суицидальные мысли пёрли, как фонтан, а я притащил её на склад холодного оружия.

Но Аня даже не смотрела на ножи. Я проследил за её пустым, направленным в одну точку взглядом и криво, зло усмехнулся. Она снова уставилась в глухой тёмный угол между шкафом и стеной. Её губы беззвучно задрожали. Она видела его. Своего мёртвого Олега.

Меня этот бред выбесил окончательно. Напряжение дня, новость о Ритке и этот призрачный ублюдок смешались внутри в один гремучий коктейль. Я резко сделал шаг к шкафу, вытянул руку и с силой ткнул указательным пальцем прямо в пустоту, в самый центр тёмного угла.

— Иначе я лично прикончу этого урода, который сидит у меня в углу! — рявкнул я.

Девка от моего крика и жеста дико вздрогнула всем телом, словно её ошпарили. В её остекленевших глазах впервые за всё время мелькнула не пустота, а сильный, живой испуг за своего мертвеца. Она судорожно подожала колени к груди, сильнее кутаясь в полотенце, и с ужасом посмотрела на мою руку, которая виртуально держала за горло её галлюцинацию. Моя угроза сработала лучше любых замков и верёвок.

— Вот так-то. Жди здесь, — буркнул я, тяжело дыша через нос.

Я развернулся, подошёл к столу, сгрёб в ящик все опасные железки, запер его на ключ и быстрыми шагами вышел из комнаты, плотно захлопнув за собой дверь. Мне нужно было спуститься вниз, найти Риткины пакеты с чистым сухим шмотьем и вернуться, чтобы одеть эту девку.

глава 5

Прошло несколько часов. Время перевалило далеко за полночь, но в особняке Фила было тихо. Аня спала на моей кровати, укутавшись в тёмное армейское покрывало по самый нос. Я же, скинув косуху и оставшись в одной чёрной футболке, лежал рядом — прямо поверх одеяла, закинув руки за голову. Из угла в угол по потолку ползали тени от блёклого лунного света, пробивавшегося сквозь мокрое окно. Было тошно. Настроение — дрянь, новость о Ритке жгла нутро раскалённым железом, но уйти из комнаты я не мог.

Чтобы хоть как-то заглушить эту звенящую, давящую тишину, я листал в руке чужой старый журнальчик, который нашёл на тумбочке, и просто вслух читал какие-то дебильные новости. Болтал монотонно, словно сам с собой: про погоду, про дурацкие налоги, про аварии на дорогах. Мне казалось, что мой ровный, глухой голос хоть немного прижимает её безумие к полу, не давая ему разгореться.

Вдруг Аня беспокойно заелозила в кровати. Покрывало сбилось. Она начала что-то сдавленно, хрипло бурчать себе под нос, а через секунду её тело резко свело судорогой. Она заметалась по матрасу, начала дико брыкаться, махать руками во все стороны и задыхаться, словно отчаянно пыталась спастись от кого-то, кто навалился на неё всей массой.

— Блять… — выругался я, мгновенно садясь на постели. — Опять началось.

Ей явно сейчас было тотально дерьмово, и снилась ей точно не поляна с единорогами. В этом её кошмаре её прямо сейчас резали на куски, ломали пальцы и втаптывали в грязный матрас ангара.

— Прошу, не надо! Прекратите! Олег, нет! — истошно закричала она.

Этот звонкий девичий голос, сорвавшийся на первобытную, дикую панику, бил мне прямо под рёбра, наизнанку выворачивая всё, что ещё оставалось во мне живого. На лбу у неё выступил крупный холодный пот, пальцы судорожно скрючились, раздирая ногтями простынь.

— Ань! Аня, блять, очнись! — я подскочил к ней, схватил за худые плечи и принялся изо всех сил тормошить. — Аня! Это сон! Слышишь меня, сука, проснись!

Но она не слышала. Она продолжала кричать, выть раненым зверем и реветь, не разжимая зажмуренных глаз. Её колотило так, что кровать ходила ходуном. Я вообще не знал, как ей помочь, матерился на всю комнату, чувствуя себя полным, беспомощным придурком.

— Да что за нахрен! — прошипел я и, потеряв терпение, наотмашь дал ей короткую, несильную пощёчину.

Звук удара сухим щелчком разорвал комнату. Аня тут же распахнула глаза, резко втянув в себя воздух. На какую-то долю секунды мне показалось, что её взгляд стал чистым, сфокусированным. Сердце внутри меня предательски подпрыгнуло. Но — мать его за ногу — она всё равно смотрела сквозь меня. Абсолютно пустая, стеклянная матрица. Не знаю, понимала ли она вообще в тот момент, кого видит перед собой, или я для неё был частью её бесконечного кошмара.

Она тяжело, со свистом выдохнула. Медленно перевела взгляд в свой любимый тёмный угол у шкафа, словно проверяя, на месте ли её призрачный спутник. Видимо, убедившись, что мёртвый Олег никуда не делся, Аня послушно повернулась на бок, поджав подбородок к груди.

А затем в тишине комнаты раздался странный, монотонный звук.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Она начала отстукивать указательным пальцем чёткий, ритмичный стук по деревянной спинке кровати. Я сначала вообще не понял, что за херня происходит. Столбенел, глядя на её бледную руку. А потом до меня внезапно дошло. Это секунды. Чёртовы секунды. Она с хирургической точностью отсчитывала ритм.

— Что ты делаешь? — глухо проговорил я, наклоняясь к ней.

Но она молчала, продолжая монотонно вбивать ноготь в дерево. Тук. Тук. Тук.

— Что ты, нахрен, делаешь?! — взбесился я. Напряжение сорвало тормоза. Я резко рванул её за руку на себя, заставляя перестать стучать. — Отвечай мне!

Аня подалась вперёд, её лицо оказалось в паре сантиметров от моего, и я почувствовал её горячее, прерывистое дыхание.

— Они придут… — едва слышно, леденящим душу шёпотом произнесла она, и её зрачки расширились от ужаса. — Через тридцать минут они придут поиграть. Время пошло. Раз. Два. Три...

Меня аж перекосило от этой её фразы. Я тут же со злостью оттолкнул её обратно на подушки.

— Никто к тебе больше не придёт, дура! — рявкнул я, тяжело поднимаясь на ноги. — Те ублюдки уже гниют в земле, ясно тебе?! Я лично выпустил им кишки!

Я сел обратно на край кровати, сгорбился и с силой потёр лицо ладонями, пытаясь содрать с себя эту удушливую усталость. Зачем мне всё это нахрен надо? Какого хера я вообще в это ввязался? Мне казалось, что с такими раскладами я сам быстрее стану законченным психом и уеду в дурку, нежели эта мёртвая девка хоть на шаг вернётся в реальную жизнь.

В этот момент за дверью на первом этаже послышался тяжёлый гул подъехавшей машины и громкий хлопок входной двери. Миха вернулся. Я медленно опустил руки от лица, чувствуя, как внутри, вместо бабской жалости, снова просыпается первобытная, чистая ярость палача. У меня в кармане лежал шнурок Ани, в голове был её безумный отсчёт секунд, а внизу ждал ублюдок, который заставил плакать мою сестру.

Я спустился вниз, напрочь позабыв в этот момент, где вообще оставил девчонку, и резко замер у подножия лестницы. В холле было прохладно, пахло сыростью от мокрого асфальта за дверью. Но ждал меня не Миха со своими виноватыми объяснениями.

Там стоял Фил. Он лениво засунул руки в карманы своего неизменного пальто, а за его спиной переминались с ноги на ногу двое крепких, широкоплечих ребят в стерильно-белых больничных халатах. Они выглядели скорее как вышибалы из подпольного клуба, чем как санитары.

— Ну, как дела? — ровным, прокуренным голосом спросил старик, вскинув на меня цепкий взгляд.

— Нормально, — отрезал я, буравя глазами незваных гостей. — А это ещё кто такие?

— Отвезут нашу девочку на лечение, — Фил кивнул на людей в халатах. — Я через свои каналы нашёл одну закрытую частную клинику. Хорошее место, надёжное. Там её подлечат, уберут эту чёртову судорогу и выведут дрянь из крови. Вернут её нам уже вменяемой. Думаю, месяца им хватит, а там посмотрим, что с ней делать дальше.

Внутри меня будто гранату взорвали. Вся ярость, которую я копил последние часы, мгновенно сменила вектор.

— Ты что, сука, её в дурку отсылаешь?! — рявкнул я, делая шаг вперёд.

Фил лишь равнодушно пожал плечами, даже не поменяв позы.

— Она доставляет слишком много проблем парням, Макс. И сильно отвлекает от дел. Нам нужно искать заказчика, а не караулить её судороги в подвале.

— Я сам её отвезу, — сквозь зубы прошипел я, переводя леденящий взгляд на бугаёв в халатах. — А вы, уроды, пальцем её троньте — и я вам обоим кишки вскрою прямо на этом паркете. Ясно?

Санитары заметно напряглись, один из них инстинктивно убрал руку за спину, но Фил поднял ладонь, призывая их к спокойствию.

— Адрес, — выплюнул я, глядя в лицо старику.

Фил удивлённо вздёрнул седые брови. Он явно не ожидал от меня такой бешеной вспышки собственничества по отношению к девке, которую я ещё неделю назад называл грязным пятном. Но адрес он всё же назвал.

— Чтобы я через десять минут никого из этих амбалов здесь не видел, — прорычал я, разворачиваясь.

Я взлетел обратно на второй этаж, на ходу подхватывая из гостиной остатки тёплых шмоток, которые днём бросила Рита. Залетев в свою комнату, я обнаружил Аню в той же позе на краю кровати.

Мне пришлось снова одевать её. Только теперь уже по-нормальному, в тёплые уличные вещи: плотную толстовку, дутые штаны и куртку. На моё удивление, она оказалась странно податливой. Будто у неё отключилась последняя воля к сопротивлению. Когда я глухо командовал: «Приподними ногу», «Сунь руку сюда», — она послушно выполняла приказы.

Я опустился перед ней на одно колено, чтобы завязать шнурки на кроссовках. И в этот момент из дверного проема раздался тихий, ироничный смешок Фила. Старик поднялся следом и теперь молча наблюдал за этой картиной.

— Ты что, Макс, её за этот день надрессировал? — хмыкнул он.

— Никого я не дрессировал, — огрызнулся я, дёргая за шнурок так, что кожа на кроссовке скрипнула. — Просто привёл её в чувство.

— Похвально, — посерьёзнел Фил. — Но давай быстрее. У тебя ночью ещё дело есть по её мажору.

Закончив со шнурками, я резко поднялся на ноги и осмотрел Аню. Она сидела упакованная в тёплые вещи, но её взгляд по-прежнему намертво впивался в тот самый пустой угол.

— Ну чё сидишь? Пошли. И ты пошёл, урод невидимый, — злобно прошипел я в пустоту угла, давая понять её призраку, кто здесь хозяин.

Я взял Аню за руку и потянул за собой. И тут произошло то, чего я вообще не ожидал. Её тонкие, ледяные пальцы судорожно сжали мою ладонь. Она не просто пошла следом — она испуганно придвинулась ко мне почти вплотную, чуть ли не вжимаясь своим плечом в меня. Девка кожей чувствовала, что я — её единственная реальная стена. Единственное спасение от тех ублюдков, которые каждую секунду преследовали её во снах и наяву.

Мы вышли на лестницу. Ноги у неё после недели на верёвках и жестоких судорог были абсолютно ватными, не держали её толком. На третьей ступени она оступилась и едва не полетела вниз. Я ругнулся, подхватил её под ягодицы и бедра и легко поднял на руки, прижимая к груди.

Аня тут же обвила мою шею тонкими руками, прячась от всего мира, и до боли уткнулась носом мне в кожу чуть ниже уха.

— Они придут поиграть… — мертвенным, вкрадчивым шёпотом выдохнула она прямо мне в шею, и у меня по спине стаем поползли дикие, леденящие мурашки. Её голос звучал как проклятие. — Раз… два… три… Они уже рядом. Шесть… семь… восемь… Мне не сбежать. Тридцать пять… тридцать шесть…

Я почувствовал, как её тёплые слёзы прожигают мне кожу на шее, смешиваясь с её прерывистым дыханием. Я до хруста костей сжал её в своих объятиях, перешагивая через последние ступени холла, мимо притихшего Фила.

— Прекрати считать, Аня, — глухо, но чертовски твёрдо проговорил я ей прямо в макушку. — Никто к тебе больше не придёт. Я здесь. Слышишь? Я.

Я вынес её на улицу под холодную ночную изморось, рванул дверь Марка II и бережно усадил её на переднее сиденье.

Дорога до окраины города заняла чуть больше получаса. Дождь хлестал по лобовому стеклу моего Марка II, смывая дорожную грязь и превращая мир за окном в размытое серое месиво. Навигатор вывел меня к высокому глухому забору, усаженному по верху колючей проволокой. За тяжёлыми автоматическими воротами, которые открылись только после звонка Фила, показалось массивное трёхэтажное здание из тёмного кирпича. Закрытая частная клиника для душевнобольных. Мрачное, зловещее место, где человеческое безумие прятали от глаз нормального мира.

Я заглушил мотор, обошел машину и рванул переднюю дверцу. Аня сидела неподвижно, уставившись перед собой. Я снова аккуратно поднял её на руки — невесомую, хрупкую, пахнущую свежестью после ванной. Стоило мне прижать её к себе, как она рефлекторно, словно испуганный ребёнок, снова уткнулась носом мне в шею, обвив руками мои плечи.

— Помоги мне… — едва различимо прошептала она, и её горячее дыхание обожгло мне кожу.

— Я здесь, девочка. Держись, — глухо отозвался я.

Я толкнул тяжёлую стеклянную дверь и занёс её в стерильный, пугающе тихий вестибюль больницы. Навстречу нам тут же вышла строгая, немолодая женщина в идеально накрахмаленном белом халате — судя по всему, главврач этой богадельни. Я коротко назвал имя Фила, давая понять, от кого мы приехали. Женщина понимающе кивнула, не задавая лишних вопросов, и жестом указала на коридор, ведя меня к палате.

Мы прошли мимо нескольких железных дверей. В самом конце коридора нас ждал нужный блок. Я занёс Аню внутрь и замер, оглядывая помещение. Комната была точь-в-точь как в моих худших предчувствиях: стены, оббитые мягкими душными квадратами, одинокая железная койка, намертво прикрученная к полу, простая тумбочка, стул и узкое окно, затянутое прочной металлической сеткой. Абсолютная пустота. Ничего лишнего для людей, чью голову вечно посещают плохие мысли о смерти.

Я бережно усадил Аню на край матраса. В этот момент врачиха шагнула вперёд и протянула мне плотный сверток серой ткани с длинными завязками.

— Думаю, лучше это сразу надеть на неё, пока мы изучаем её анамнез и подбираем терапию, господин, — ровным, лишённым эмоций голосом проговорила она, протягивая мне смирительную рубашку.

Внутри меня всё мгновенно перекосило от бешеной ярости. Я до хруста сжал зубы, чувствуя, как желваки ходят ходуном.

— Она не дикая собака, — леденящим шёпотом прошипел я, глядя женщине прямо в глаза. — И она не бросается на людей. Поняла меня?

Я проигнорировал протянутую тряпку, быстро скинул с Ани верхнюю куртку и кроссовки, оставив её в тёплой толстовке и штанах, которые выбрала Ритка. Мягко уложил её на подушку и укрыл тяжёлым больничным одеялом до самого подбородка. Аня послушно закрыла глаза, свернувшись калачиком.

— Будь послушной девочкой, — негромко проговорил я, наклоняясь к ней. — Я скоро тебя заберу. Слышишь? Скоро.

Я на секунду задержался и коротко поцеловал её в холодный бледный лоб. После чего резко развернулся и решительным шагом направился к выходу из палаты, на ходу буквально выхватив из рук опешившей врачихи смирительную рубашку.

Тяжёлая металлическая дверь палаты закрылась за нашими спинами со страшным, глухим стуком. Мы остались в пустом коридоре. Я повернулся к женщине в халате и смерил её таким диким, звериным взглядом, от которого она невольно вжалась спиной в стену.

— Если я узнаю, что вы колите её под овоща и ни хера путного не делаете... — я резко вскинул руку и поматал серой смирительной рубашкой прямо у неё перед носом, — или если эта дрянь будет надета на ней, или вы решите просто связывать её бинтами ради своего удобства... Просто знайте.

Я молниеносным движением выхватил из-под косухи свой ПМ и с сухим металлическим щелчком плотно приложил холодное дуло прямо к её бледной голове. Женщина мгновенно замерла, её зрачки расширились от первобытного ужаса, а лицо стало белее её халата. Она даже дышать перестала.

— ...пуля в лоб будет сначала у вас, — прошипел я ей прямо в лицо, вдавливая ствол сильнее. — А потом у всех остальных в этой клинике, кто окажется причастен. Я буду навещать её тогда, когда сам захочу. Днём, ночью — мне плевать. И предупреждать об этом я не думаю. Даже не надейтесь, что вы будете готовы к моим визитам. Она моя, ясно вам? Ваша единственная задача — помочь ей вернуться в реальность. Если нет... то я помогу вам. Покормлю вами червяков на местном кладбище.

Женщина судорожно, едва заметно кивнула, с трудом сглатывая застрявший в горле ком.

— Все... всё будет сделано в лучшем виде, господин Рогов... Как требуется, — заикаясь, едва слышно выдавила она.

Я медленно опустил пистолет, закинул его обратно в кобуру и наглухо застегнул куртку. Стиснув зубы от разрывающей изнутри злости и тоски, я ещё раз обернулся и посмотрел сквозь маленькое квадратное окошко в двери. Там, в полумраке палаты, лежала ко мне спиной Аня. Чистая, хрупкая и абсолютно одинокая в своём персональном аду.

Я развернулся и быстрыми, тяжёлыми шагами ушел прочь из клиники.

глава 6

Аня

Всё, что я видела перед глазами — это сплошное белое пятно.

Я не помню, в какой именно момент сознание начало корыстными, болезненными толчками возвращаться ко мне. Но это было самое ужасное, что могло со мной случиться. Лучше бы я осталась в той темноте. Память выжжена: я не помню своего прошлого, не помню, кем я была, не помню, как дышать без боли. Всё, что осталось — это настоящее. И теперь мне приходится каждый божий день терпеть новые издевательства.

Да, меня больше не насиловали толпой на грязном полу. Мне не наносили новых увечий, не резали лопатки ржавым железом и не вкалывали ту липкую, дешёвую дрянь, от которой потолок ангара кружился со скоростью карусели. Но они всё равно издевались. По-своему. Психологически. Садистски.

Каждое утро меня приковывали к этой проклятой кровати. Люди в белом кричали на меня, обзывали, брезгливо кривили губы и монотонно, раз за разом вбивали в мою пустую голову, что я просто использованная подстилка. Что моё место на кладбище, в безымянной канаве, и что они просто зря тратят на меня своё драгоценное время.

Особенно злилась женщина. Та самая, в накрахмаленном халате, которая пахла горьким лекарственным спиртом и дешёвым мылом. Она приходила в ярость от того, что я не хочу лечиться по её приказам, что я не улыбаюсь и мне не становится лучше. У неё истекало какое-то её личное, важное время. Я видела, как у неё тряслись поджатые губы. И тогда она шла на месть: пичкала меня горькими таблетками, удваивая дозу вопреки всем медицинским картам. Меня часами полоскало на кафельном полу, выворачивало наизнанку чуть ли не кровью от дикой интоксикации, пока стены палаты плавились и текли вниз, как грязный воск.

А потом она внезапно становилась шёлковой. Лживой, приторной, пугающе вежливой. Это происходило всегда по одной причине.

Я слышала шаг. Тяжёлый, уверенный, грохочущий шаг берцев по больничному линолеуму. Этот голос... Он всегда приходил ко мне. Часто. Очень часто. Низкий, вибрирующий, пахнущий морозом, бензином и дорогим табаком. Но я никогда не смотрела на него. Я упрямо отворачивалась к стене, натягивая одеяло до самых ушей. Я не хотела видеть мужчин. Физически не могла их выносить, не хотела слышать их дыхание. Потому что этот человек — не мой Олег. А других мне было не надо. Мне нужен был только он. Мой нежный, мой убитый мальчик. Но его не было рядом. И не будет уже никогда.

В моменты, когда чужак садился на край моей кровати, у меня начиналась дикая паника. Боль скручивала грудную клетку, лёгкие сводило жестокой, удушливой судорогой, и я плакала. Сильно, часто, захлёбываясь собственными слезами до режущей, невыносимой боли в глазах.

И тогда в тёмном углу палаты, прямо между тумбочкой и шкафом, появлялся Олег. Он сидел там, на полу, весь залитый багровой, подсохшей кровью. Олег смотрел на меня, улыбался своей бледной, мёртвой улыбкой и звал меня к себе. Но он никогда не говорил, что конкретно мне нужно сделать, чтобы прийти. Он только кричал на меня, срывая голос, когда этот чужак пытался коснуться моей руки или заговорить со мной. Олег яростно требовал: «Не смотри на него! Не смей отвечать! Только я!»И я слушалась. Я верила только своему мертвецу.

А потом всё снова и снова повторялось по кругу. Чужак уходил, оставляя после себя шлейф табачного дыма. Мужской шаг затихал в коридоре. И в белой комнате снова начинался ад: тишина, двойные дозы таблеток, рвота, крики санитаров и упрёки Олега из угла.