Пышка не твоего круга, мажор

Мама присвистнула.

— Надя, а ты точно не юрист?

— Нет. Но я много раз спорила с арендодателем своего салона. Это почти высшее образование.

Я посмотрела на часы.

17:48.

Через двенадцать минут Матвей Романов должен был войти в нашу кондитерскую.

Я вдруг увидела помещение его глазами.

Маленький зал. Четыре столика. Две витрины. Стены цвета тёплого молока, которые мы красили сами. Полка с банками варенья. Старый снимок папы у кассы. Вывеска с буквой, которую давно пора заменить. Занавеска на двери в кухню. Кресло у окна, где Тамара Ильинична иногда сидела так долго, будто входило в стоимость пирожного.

Здесь не было мрамора.

Не было хрусталя.

Не было людей с гарнитурами и лицами, на которых написано: «мы контролируем хаос».

Здесь пахло тестом, карамелью, кофе и жизнью, которая не всегда получалась красивой, но была нашей.

Я поправила волосы, хотя знала, что они всё равно выбились у висков после рабочего дня. На мне было тёмно-синее платье, фартук я сняла, но руки всё ещё пахли сахаром. Я посмотрела на себя в отражении стеклянной витрины.

Пышная девушка из обычной семьи.

Такая, как я.

Не его круга.

Дверь открылась ровно в шесть.

Матвей вошёл без свиты.

И от этого стало почему-то хуже.

Я ожидала помощников, водителя, Викторию Андреевну, кого угодно, кто разбавил бы его присутствие. Но он пришёл один. В тёмном пальто, без смокинга, в обычном деловом костюме, который всё равно стоил, наверное, как половина нашего оборудования. На улице шёл дождь, на его плечах блестели капли, но даже это выглядело не небрежно, а как часть образа человека, которому погода тоже подчиняется в рамках договора.

Он остановился у входа и огляделся.

Не с презрением.

Вот что меня разозлило сильнее всего.

Он не скривился, не усмехнулся, не показал, что помещение кажется ему маленьким. Он просто смотрел внимательно. На витрину, на стены, на таблички с ценами, на папину фотографию, на маму за стойкой, на Надю с распечатками.

Потом его взгляд остановился на мне.

— Алина Сергеевна.

Не Алина.

Не девушка.

Не «та самая».

Алина Сергеевна.

Надя под столом легонько пнула меня ногой, видимо, чтобы я не выглядела слишком удивлённой.

— Матвей Игоревич, — ответила я. — Всё-таки нашли дорогу.

— У вас заметная вывеска.

— У нас честная выпечка. Вывеска делает что может.

Его взгляд на секунду скользнул к окну, где снаружи действительно висела наша упрямая, старенькая вывеска.

— Я не пришёл обсуждать дизайн.

— Жаль. У нас по нему тоже много претензий.

Мама тихо кашлянула.

Матвей перевёл взгляд на неё.

И вот тут произошло то, чего я не ждала.

Он снял перчатки, подошёл ближе и слегка наклонил голову.

— Елена Сергеевна, — сказал он. — Вчера я позволил себе некорректное высказывание в ваш адрес. Приношу извинения.

Кухня, зал, улица за окном — всё на секунду будто остановилось.

Мама растерялась.

Надя подняла брови.

Я смотрела на Матвея и пыталась понять, это часть переговорной стратегии или в нём действительно что-то треснуло после ночи, проведённой под ударами комментариев.

Мама ответила не сразу.

— Я принимаю извинения, — сказала она наконец. — Но не понимаю, почему вы не начали с моей дочери.

Матвей медленно повернулся ко мне.

В его лице ничего не изменилось, но я почувствовала, как воздух стал плотнее.

— Потому что с вашей дочерью разговор будет длиннее, — произнёс он.

— Надеюсь, не настолько длинный, чтобы остыли эклеры, — вмешалась Надя. — У нас деловая встреча, а не дуэль в трёх актах.

Матвей посмотрел на неё.

— Вы?

— Надежда. Подруга Алины и временно человек, который читает мелкий шрифт.

— Юрист?

— Почти. Я умею видеть ловушки, даже если их посыпали сахарной пудрой.

Его губы чуть дрогнули.

Не улыбка. Но близко.

— Полезный навык.

— В вашем окружении, уверена, незаменимый.

Я едва не поперхнулась воздухом.

Матвей снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула и сел за столик у окна. Не в центр. Не во главу. Просто сел там, где было свободно.

Этот жест тоже был рассчитанным.

Я не обольщалась.

Матвей Романов, вероятно, умел занимать любую комнату так, чтобы все решили, будто он всего лишь вежлив. Но всё равно было странно видеть его здесь, под нашим старым светильником, рядом с вазочкой, в которой лежали карамельки для детей.

Я села напротив.

Мама осталась у стойки.

Надя устроилась рядом со мной, как адвокат без диплома, но с боевым настроем.

Матвей достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Я ознакомился с вашими условиями.

— Быстро.

— Я быстро читаю.

— И что скажете?

Он положил лист на стол.

— Полная предоплата возможна.

Я не ожидала, что он согласится так сразу.

Видимо, это отразилось на лице, потому что он чуть наклонил голову.

— Вы думали, я начну торговаться?

— Я думала, вы начнёте объяснять, что такие условия не ставят компании вашего уровня.

— Такие условия ставят люди, которые считают, что у них есть рычаг.

— А у меня он есть?

— Сейчас — да.

Надя тихо сказала:

— Мне нравится слово «сейчас». Такое честное.

Матвей не отвёл взгляд от меня.

— Второй пункт требует уточнений. Формулировка о публичном унижении слишком широкая.

— Ваше вчерашнее высказывание в неё попадает?

— Да.

Он сказал это спокойно.

Без спора.

И этим сбил меня сильнее, чем любым возражением.

— Тогда формулировка достаточно точная, — ответила я.

— Не совсем. Если гость мероприятия напишет в личном блоге, что ваши десерты ему не понравились, это не унижение.

— Если он напишет, что я не должна находиться рядом с приличными людьми, потому что не вписываюсь в его представление о красивой жизни, — это унижение.

— Согласен.

Снова это слово.

Согласен.

Мне хотелось спросить, кто он и что сделал с Матвеем Романовым из вчерашнего зала. Но я не стала. Не нужно было давать ему понять, что простая человеческая адекватность уже выглядит для меня почти фокусом.

— Третий пункт, — продолжил он, — согласование публикаций. Примем, если сроки согласования не будут срывать график.

— Я не собираюсь сидеть у телефона круглосуточно, ожидая, когда ваша компания решит использовать моё имя.

— Вам будут направлять материалы заранее.

— И без слова «недоразумение».

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вас задело именно оно?

— Меня задело многое. Но «недоразумение» удобно тем, что никому не нужно быть виноватым.

Матвей молчал несколько секунд.

— Хорошо. Слово не используем.

Надя быстро сделала пометку.

— Четвёртое, — сказал он. — Право отказаться от мероприятия при нарушении условий. Принимается, если факт нарушения фиксируется письменно.

— То есть если кто-то оскорбит меня при гостях, я должна попросить его подождать, пока оформлю акт?

— Нет. Но договор должен работать не на эмоциях, а на доказательствах.

— Удобно.

— Практично.

— Для кого?

— Для обеих сторон, если вы действительно хотите работать, а не только продолжать ссору.

Я откинулась на спинку стула.

Вот он.

Настоящий Матвей.

Не тот, который извиняется перед мамой и спокойно принимает пункты. А тот, который одной фразой возвращает разговор в привычную для себя плоскость: хватит эмоций, давайте к делу.

— Вы считаете, я хочу продолжать ссору?

— Я считаю, вам сейчас выгодно быть человеком, который не уступил Романову.

— А вам выгодно сделать вид, что Романов никого не унижал.

— Верно.

Он сказал это без попытки смягчить.

Прямо.

И от этого я вдруг почувствовала странное уважение. Небольшое. Осторожное. Нежелательное.

— Значит, мы оба понимаем, зачем здесь сидим, — сказала я.

— Да.

— Тогда не будем делать вид, что это жест доброй воли.

— Не будем.

Мама поставила на стол две чашки кофе.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Мам?

— Переговоры переговорами, а человек с дороги.

Матвей поднял на неё взгляд.

— Спасибо.

— Не за что. Кофе платный.

Надя резко уткнулась в бумаги.

Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться.

Матвей достал кошелёк.

Мама посмотрела на него так, будто он плохо понял устройство мира.

— После переговоров.

— Конечно.

Эта короткая сцена почему-то разрядила воздух. Не полностью. Но достаточно, чтобы мы снова смогли говорить без ощущения, что каждая фраза летит ножом.

Мы обсуждали условия почти час.

Матвей оказался жёстким, но не глупым. Не давил там, где понимал, что мы не отступим. Уточнял детали. Менял формулировки. Один раз позвонил Виктории Андреевне и приказал подготовить обновлённый договор к завтрашнему утру. Слово «приказал» подходило идеально: говорил он спокойно, но так, что на другом конце, кажется, люди уже бежали.

Я наблюдала за ним и пыталась не забывать, кто передо мной.

Мужчина, который вчера назвал меня «такие, как ты».

Мужчина, чья семья, возможно, собиралась перестроить наш район.

Мужчина, который пришёл сюда не потому, что его замучила совесть, а потому что видео мешало бизнесу.

И всё же он сидел в нашей маленькой кондитерской, пил мамин кофе без сахара, отвечал на мои условия и ни разу не посмотрел на меня так, как вчера у десертного стола.

Не надо, Алина.

Я почти услышала собственный внутренний голос.

Не придумывай ему оправданий из пары нормальных фраз. У богатых мужчин есть особый талант: они могут один раз повести себя прилично — и женщина уже начинает объяснять себе, почему вчерашнее хамство было не настоящим.

Нет.

Вчерашнее было настоящим.

Как и сегодняшнее.

В человеке иногда помещается больше одной правды. От этого он не становится безопаснее.

Когда основные пункты были согласованы, Матвей закрыл папку.

— Значит, завтра вам направят договор. Первый аванс поступит после подписания.

— Не аванс, — поправила я. — Предоплата.

— Предоплата, — повторил он.

— И ещё одно.

Он поднял глаза.

— Слушаю.

Я достала распечатку с баннером проекта «Высокий берег» и положила перед ним.

Мама напряглась.

Надя перестала писать.

Матвей посмотрел на лист.

И его лицо стало чуть более закрытым.

Почти незаметно.

Но я уже начинала понимать: у Матвея Романова не так много случайных реакций. Если его лицо стало закрытым, значит, вопрос попал в точку.

— Что это? — спросил он.

— Ваш новый проект.

— Я знаю.

— Где он будет?

— Информация будет раскрыта на презентации.

— Не играйте со мной в пресс-релиз. Где он будет?

Он медленно отодвинул чашку.

— Почему вас это интересует?

— Потому что на схеме очень похож наш район.

Мама у стойки замерла.

Матвей посмотрел на неё, потом на меня.

— Проект касается нескольких кварталов.

— Каких?

— Алина Сергеевна…

— Адреса.

— Сейчас я не могу обсуждать детали.

Я усмехнулась.

Вот и ответ.

— Значит, касается.

— Я этого не сказал.

— А что сказали?

— Что не могу обсуждать детали.

— Вы собираетесь заключить контракт с кондитерской, которая может оказаться на территории вашего проекта, и называете это деталями?

Его взгляд стал жёстче.

— Не передёргивайте.

— Я не передёргиваю. Я спрашиваю прямо: ваша компания собирается выкупать или сносить дома на нашей улице?

Слово «сносить» прозвучало слишком громко в маленьком зале.

За окном прошёл мужчина с пакетом, остановился у витрины, посмотрел внутрь и пошёл дальше. Обычная улица. Обычный вечер. Люди возвращались домой, не зная, что, возможно, кто-то уже нарисовал вместо их домов стеклянные башни и назвал это новой высотой жизни.

Матвей молчал.

И его молчание было хуже ответа.

Мама села на стул у стойки.

Надя тихо сказала:

— Матвей Игоревич, лучше ответить сейчас. Потому что если мы найдём это сами, доверия не останется совсем.

Он посмотрел на неё.

— Доверие не было частью договора.

— Зато скандал — был, — ответила она. — А второй скандал вы сейчас точно не хотите.

Матвей снова перевёл взгляд на меня.

— Проект находится в стадии согласований.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать.

— Можете или хотите?

— Алина.

Он впервые за вечер произнёс моё имя без отчества.

Тихо.

Жёстко.

И от этого между нами снова вспыхнуло вчерашнее напряжение. Не бальный зал, не видео, не гости — просто он и я, две разные жизни, столкнувшиеся лбами у стола, где пахло кофе и карамелью.

— Не называйте меня так, когда собираетесь уйти от ответа, — сказала я.

Он сжал челюсть.

— Вы не понимаете масштаб проекта.

— А вы не понимаете масштаб слова «дом».

— Дом можно перенести.

Я даже не сразу поверила, что он это сказал.

Мама тихо охнула.

Надя закрыла глаза.

А я смотрела на Матвея и чувствовала, как всё хорошее, что он успел сделать за этот час — извинение перед мамой, спокойный тон, согласие на условия, — откатывается куда-то назад, потому что передо мной снова сидел человек из мира, где чужую жизнь можно перенести, если она мешает красивой схеме.

— Дом нельзя перенести, — сказала я медленно. — Можно перенести мебель. Кассу. Столы. Вывеску, даже если она висит на честном слове. А дом — нет.

— Иногда изменения необходимы.

— Кому?

— Городу. Людям. Инфраструктуре.

— Как удобно говорить от имени людей, не спросив их.

— Вы думаете, старые кварталы можно сохранить только потому, что у кого-то там воспоминания?

— Я думаю, что если для вашего будущего нужно стереть наше прошлое, то с этим будущим что-то не так.

Он поднялся.

Не резко, но разговор явно закончился по его решению.

— Я пришёл обсудить контракт, а не градостроительную политику.

Я тоже встала.

— А я теперь не уверена, что хочу подписывать контракт с человеком, который, возможно, завтра придёт за моим домом.

— Вы смешиваете личное и деловое.

— Вы вчера смешали моё тело, моё происхождение и мою работу в одной фразе. Не вам учить меня разделять.

Он застыл.

На его лице впервые за вечер мелькнуло что-то похожее не на раздражение, а на усталость. Словно я попала в место, которое он сам не хотел трогать.

Но длилось это мгновение недолго.

— Договор вам пришлют утром, — сказал он. — Решение за вами.

— Нет, Матвей Игоревич. Решение за вами тоже. Если ваш проект касается нашего района, я хочу знать до подписания.

— Я не могу раскрывать закрытую информацию.

— Тогда не ждите открытого доверия.

Он взял пальто со спинки стула.

Мама встала.

— Вы так и не ответили.

Матвей остановился у двери.

— Елена Сергеевна, я понимаю ваше беспокойство.

— Нет, — сказала мама тихо. — Не понимаете. Вы говорите о кварталах. А я здесь мужа похоронила, дочь вырастила и каждый угол своими руками вымыла. Для вас это проект. Для меня — жизнь.

Он молчал.

Я видела его профиль в тёплом свете нашей маленькой кондитерской. Красивый. Холодный. Уже не такой безупречный, как вчера, но всё ещё слишком далекий.

— Завтра, — сказал он наконец, — я смогу сказать больше.

— Почему не сейчас? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

— Потому что завтра утром совет директоров утвердит финальную территорию проекта.

В груди стало пусто.

— И наша улица в списке?

Он посмотрел прямо на меня.

— Да.

Одно слово.

Всего одно.

Но иногда одного слова достаточно, чтобы весь твой мир перестал быть устойчивым.

Мама опустилась на стул.

Надя тихо выругалась себе под нос.

А я стояла и смотрела на мужчину, который пришёл предложить нам контракт, а принёс новость, от которой наши тарталетки, заказы, вывеска, даже вчерашний скандал вдруг стали маленькими и почти смешными.

Матвей открыл дверь.

С улицы в кондитерскую ворвался холодный влажный воздух.

— Завтра я пришлю вам не только договор, — сказал он. — Я пришлю схему территории. И если вы хотите бороться, лучше сначала понять, против чего именно.

— А вы? — спросила я.

Он задержался на пороге.

— Что я?

— Вы на чьей стороне?

Вопрос прозвучал раньше, чем я успела решить, имею ли право его задавать.

Матвей долго смотрел на меня.

Потом сказал:

— Я пока не знаю.

И ушёл.

Дверь закрылась за ним тихо, почти вежливо.

Я осталась посреди нашей маленькой кондитерской, где пахло кофе, карамелью и внезапным страхом.

За окном Матвей сел в чёрную машину. Через несколько секунд она растворилась в мокром вечернем потоке.

Телефон на столе снова завибрировал.

Я взяла его почти машинально.

Новое уведомление из городского канала.

«После скандала с кондитерской Морозовой компания Романовых готовит презентацию элитного квартала. По неподтверждённым данным, под застройку может попасть исторический район с малыми семейными бизнесами».

Под публикацией уже набирались комментарии.

Я медленно подняла глаза на маму.

Она смотрела не на телефон.

На стены.

На витрину.

На папину фотографию у кассы.

На наш дом, который кто-то уже, возможно, посчитал недостаточно дорогим, чтобы оставить.

И тогда я поняла: вчера Матвей Романов стал моим личным врагом случайно.

Сегодня — официально.

Глава 3. Пари золотых мальчиков

Утром Матвей Романов прислал мне карту моего будущего исчезновения.

Не лично, конечно. Такие люди редко делают грязную работу собственными руками, даже если грязь всего лишь цифровая, аккуратно упакованная в письмо с корпоративной подписью и вежливым обращением. В восемь тринадцать на почту кондитерской пришло сообщение от Виктории Андреевны Климовой. Тема письма была сухой: «Материалы по проекту “Высокий берег” и обновлённый договор».

Я смотрела на экран и почему-то не открывала вложение.

Мама стояла рядом с чашкой кофе, к которому так и не притронулась. Надя пришла раньше открытия, принеся с собой ноутбук, зарядку, блокнот и выражение лица человека, который собирается воевать не эмоциями, а таблицами.

— Открывай, — сказала она.

— Я не хочу.

— Это не тот случай, когда незнание делает жизнь приятнее.

— Я знаю.

Но палец всё равно не нажимал на файл.

Вчера вечером, после ухода Матвея, мы почти не говорили. Мама долго сидела у витрины и смотрела на папину фотографию, будто ждала от неё ответа. Надя пыталась искать хоть какие-то открытые данные по проекту, но всё упиралось в красивые формулировки, дочерние структуры, расплывчатые схемы и обещания «бережной городской трансформации». Я ненавидела это выражение сразу и целиком. Трансформация звучала мягко. Почти заботливо. Как будто дом сам хотел превратиться в стеклянную башню, а маленькие магазины — в лобби с мраморной стойкой.

К полуночи мама сказала:

— Идите домой.

— Мам…

— Я не развалюсь за ночь.

— Я не об этом.

— А я об этом. Если утром окажется, что нас действительно хотят выдавить отсюда, мне понадобятся силы. И тебе тоже. Так что хватит смотреть на стены так, будто они уже прощаются.

Она сказала это ровно, но я видела, как ей трудно.

Мы выросли в этой кондитерской. Не физически, конечно, хотя иногда мне казалось, что я действительно провела здесь больше часов, чем в собственной комнате. Папа поставил первую витрину, мама выбирала цвет стен, я в двенадцать лет криво написала мелом на доске «свежие булочки», и папа сказал, что это уже почти реклама. У нас не было дворцов, запасных квартир, семейных трастов и фамилии, которая открывает двери. У нас была эта маленькая точка на старой улице. Место, где люди знали не только цену эклера, но и то, что мама по вторникам любит крепкий чай, а я не выношу, когда карамель называют просто «сладкой штукой».

И теперь кто-то нарисовал поверх этого прямоугольник.

Новая высота городской жизни.

Я наконец открыла вложение.

На экране появилась схема.

Не рекламная, не размытая, не та, что вчера была на сайте. Эта была точнее. С улицами. Номерами домов. Цветными зонами. Маленькими пометками, которые для чужого глаза, наверное, ничего не значили, а для меня вдруг стали приговором.

Наш дом был в жёлтой зоне.

Кондитерская — тоже.

Я не сразу поняла, что перестала дышать.

— Покажи, — тихо сказала мама.

Я повернула ноутбук.

Она наклонилась ближе, всмотрелась и очень медленно поставила чашку на стол. Кофе в ней дрогнул, расплескавшись тёмным ободком по белому блюдцу.

— Это мы, — произнесла она.

Надя молча придвинулась к экрану.

— Жёлтая зона, — сказала она, читая пояснения. — Объекты первоочередного выкупа и последующей интеграции в коммерческую инфраструктуру проекта.

— Какая красота, — сказала я. — Нас не снесут. Нас интегрируют.

Мама села.

Я ждала, что она заплачет. Наверное, была готова к этому больше, чем к её тишине. Но мама просто сцепила руки и посмотрела на старую стену у кухни. Там, за дверью, была маленькая царапина в форме полумесяца. Папа оставил её, когда тащил первый стеллаж и отказался ждать грузчиков, потому что «мы сами, Лен, мы всё сами».

— Они не имеют права просто так забрать, — сказала я.

Надя подняла глаза.

— Просто так — нет. Но если начнут выкупать помещения, давить через аренду, предлагать условия соседям по отдельности, создавать ощущение неизбежности… Это не быстро, но очень неприятно.

— Неприятно? — Я почти рассмеялась. — Надь, неприятно — это когда крем расслоился за час до выдачи заказа. А это…

Я не договорила.

Потому что если назвать вслух, станет слишком настоящим.

Мама вдруг сказала:

— Что с договором?

Я повернулась к ней.

— Мам.

— Что с договором, Алина?

— Ты сейчас думаешь о контракте?

— Я сейчас думаю о том, что если нам придётся бороться, нам нужны деньги. Не красивые слова, не гордость в комментариях, не чужие лайки. Деньги, юрист, время и возможность не закрыться через месяц.

— То есть ты предлагаешь работать на них?

— Я предлагаю взять с них столько, сколько они готовы заплатить за свою чистую картинку, и потратить это на то, чтобы они не смогли стереть нас с карты.

Надя медленно подняла палец.

— Елена Сергеевна, я официально хочу записывать ваши фразы и продавать как мотивационные открытки.

Мама не улыбнулась.

— Не надо превращать это в шутку.

— Не буду.

Я снова посмотрела на договор.

Обновлённая версия уже учитывала почти все наши условия. Полная предоплата. Отдельный пункт о публичных высказываниях. Согласование любых материалов с нашим именем. Возможность отказаться от участия при нарушении условий. Штрафы. Чёткие сроки. И сумма, от которой у меня снова неприятно сжалось в груди.

Романовы умели платить так, чтобы совесть звучала тише.

Но мама была права.

Деньги можно было превратить в защиту. В консультации. В документы. В ремонт, если всё затянется. В дыхание, пока вокруг нас сжимается чья-то дорогая рука.

— Они хотят, чтобы мы сегодня приехали на закрытый клубный вечер, — сказала Надя, пролистывая письмо. — Не основная презентация, а что-то вроде внутренней встречи с партнёрами и ближним кругом. Формат: дегустация, неформальное общение, предварительное знакомство с концепцией проекта.

— Ближний круг? — переспросила я.

Словосочетание прозвучало хуже, чем хотелось.

— Да. И вот это, — Надя ткнула пальцем в письмо, — выглядит как первая попытка показать: смотрите, Алина Морозова сотрудничает с нами, значит, никакого конфликта нет.

— А если я не поеду?

— Тогда контракт под вопросом.

Мама посмотрела на меня.

— Поедешь.

— Мам.

— Поедешь, — повторила она. — Не как украшение их вечера. Не как девочка, которую привели показать. Как человек, который пришёл выполнить работу и посмотреть им в глаза.

— В глаза? Там, скорее всего, будет Кира, его мать и ещё десяток людей, которые вчера мысленно выбрали мне место у служебного входа.

— Значит, покажешь им, что служебный вход тоже ведёт внутрь, если человек идёт не за подачками.

Я смотрела на маму и вдруг понимала: вчера Матвей задел не только меня. Он разбудил в ней что-то, что долгие годы спало под усталостью, счетами и осторожностью. Мама боялась, да. Но теперь этот страх не сгибал её. Он выпрямлял.

Наверное, упрямство у нас действительно семейное.

К вечеру я снова оказалась перед зеркалом.

Только на этот раз не в отеле, не в нашем рабочем платье и не рядом с тележками, где пахло сахаром и картоном. Я стояла в маленькой комнате за кондитерской, перед старым зеркалом на дверце шкафа, и пыталась решить, как должна выглядеть девушка, которую ведут в круг людей, уже успевших решить, что она там лишняя.