Пышка не твоего круга, мажор

Улыбка матери Матвея исчезла на долю секунды.

— В нашем кругу ценится такт.

— В моём тоже. Поэтому я не комментирую гостей, которые подходят не за пирожными, а за возможностью почувствовать себя выше.

У блондинки округлились глаза. Не от оскорбления, скорее от удовольствия. Видимо, вечер внезапно стал интереснее.

Мать Матвея наклонилась чуть ближе.

— Девочка, вы слишком резко говорите для человека в вашем положении.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается знакомий жар.

В вашем положении.

Они все говорили одинаково. Разными голосами, разными словами, но смысл всегда был один: помни место.

— Моё положение сейчас у десертного стола, — сказала я. — Если захотите попробовать тарталетку, советую начать с карамельной. Она честнее большинства светских разговоров.

Блондинка всё-таки рассмеялась. Уже открыто.

— Матвею точно стоило выбрать другого поставщика.

— Матвей Игоревич не выбирал меня лично, — ответила я. — Иначе, думаю, мы бы с вами не познакомились.

— Кира, — холодно сказала мать Матвея. — Пойдём.

Кира.

Значит, невеста. Или почти невеста. У таких женщин даже имя звучит как тонкая шпилька.

Они ушли, оставив после себя аромат дорогих духов и ощущение, что я только что получила ещё одну невидимую отметку в списке людей, которым сегодня не понравилась.

Мама подошла ко мне через минуту.

— Кто это был?

— Мать Романова и, кажется, женщина, которая считает, что белое платье даёт право на чужую самооценку.

— Алина.

— Я почти вежливо.

Мама посмотрела на меня устало.

— Ты сегодня как спичка.

— Зато не как коврик.

Она хотела ответить, но к столу подошла пара гостей, и мы обе снова стали профессиональными. Улыбки, рекомендации, салфетки, маленькие щипцы, ровный голос. Я делала всё идеально. Возможно, даже слишком идеально, будто хотела доказать не им, а себе: моя резкость не отменяет моей работы.

Ближе к концу вечера десертов осталось меньше трети.

Это было хорошо.

Очень хорошо.

Несмотря на ссору, несмотря на Романова, несмотря на его мать и Киру, люди ели наши пирожные, фотографировали их, спрашивали контакты. Я уже почти позволила себе выдохнуть, когда у стены заметила того самого молодого мужчину с телефоном. Он стоял рядом с двумя девушками, показывал им экран, и все трое смотрели то на телефон, то на меня.

У меня внутри похолодело.

Я подошла к ним раньше, чем успела себя остановить.

— Простите, — сказала я. — У вас вопрос по десертам?

Мужчина поднял глаза и слишком быстро убрал телефон.

— Нет, всё отлично.

Одна из девушек улыбнулась странно — сочувственно и одновременно жадно.

— Вы очень смелая.

Я напряглась.

— В каком смысле?

— Ну… так ответить Романову.

Вторая девушка ткнула первую локтем.

— Лер, перестань.

— Что? Уже всё равно все смотрят.

Мир на секунду сузился до одного слова.

Все.

— Что смотрят? — спросила я.

Мужчина неловко кашлянул.

— Видео.

— Какое видео?

Он переглянулся с девушками.

— С вашей… перепалкой. Там уже в канале выложили. В городском светском. Кто-то из гостей снял.

Я протянула руку.

Не знаю зачем. Наверное, хотела увидеть сама, чтобы не представлять хуже.

Мужчина поколебался, потом повернул экран ко мне.

Видео начиналось с того момента, где Матвей говорил: «Всё равно такие, как ты, здесь долго не задерживаются». Картинка была чуть дрожащей, но звук — чистый. Слишком чистый. Потом я. Моё лицо, моё платье, мои руки, мой голос:

«Зато такие, как вы, часто путают дорогой костюм с достоинством».

Подпись под видео была короткой:

«Наследника Романовых поставила на место пышная кондитерша на благотворительном вечере. Скандал в “Астория Гранд”».

Пышная кондитерша.

Я смотрела на экран, и мне казалось, что зал наклоняется.

Не сильно. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы понять: моя жизнь, возможно, только что свернула не туда, куда я её вела.

— Сколько просмотров? — спросила я.

Мужчина убрал телефон, но я успела увидеть цифру.

Она была слишком большой для нескольких минут.

Мама подошла сзади.

— Алина? Что случилось?

Я повернулась к ней.

И не успела ответить.

Потому что у другого конца зала Матвей Романов уже смотрел на меня.

Не просто смотрел.

Он знал.

Кто-то показал ему видео. Кто-то сказал. Кто-то шепнул. Вокруг него стояли люди, но его лицо больше не принадлежало вечеру. Не гостям. Не фонду. Не благотворительности. Оно стало тем самым лицом мужчины, который привык держать мир в руке и вдруг обнаружил, что маленькая пышная девушка из кондитерской стала трещиной на его безупречной витрине.

Он медленно пошёл ко мне.

Гости расступались почти незаметно, но я видела. Богатые люди умеют делать вид, что ничего не происходит, даже когда поворачиваются всем телом к скандалу.

Мама схватила меня за запястье.

— Не говори ничего.

Я посмотрела на неё, потом на Матвея.

— Постараюсь.

— Алина.

— Мам, правда постараюсь.

Матвей остановился напротив.

Теперь между нами не было коробок. Не было фартука. Не было иллюзии, что всё ещё можно свернуть в сторону и назвать рабочим недоразумением.

— Вы довольны? — спросил он.

Я подняла подбородок.

— Чем именно?

— Своими пятью минутами славы.

— Я не выкладывала видео.

— Но наслаждаетесь.

— Пока не успела. Вы слишком быстро подошли.

У него дрогнула челюсть.

— Удалите.

— Что?

— Видео. Свяжитесь с тем, кто выложил, и удалите.

Я посмотрела на него почти с удивлением.

— Вы правда думаете, что я управляю светскими каналами Москвы?

— Я думаю, вы прекрасно понимаете, кто это мог сделать.

— Кто-то из ваших гостей.

— Сегодня все гости мои.

— Вот у них и спросите.

Он наклонился ближе. Не настолько, чтобы это выглядело неприлично, но достаточно, чтобы я услышала, как изменился его голос.

— Вы не понимаете, во что ввязались.

— А вы не понимаете, что не всё в этой жизни можно приказать убрать.

— Можно многое.

— Видимо, кроме собственного хамства из чужого телефона.

Его глаза потемнели.

— Вы очень быстро забываете, что ваша кондитерская получила этот вечер благодаря моему фонду.

— А ваш фонд получил десерты, которые гости хвалят весь вечер.

— Вы считаете себя незаменимой?

— Нет. Я просто не считаю себя мусором, который можно отодвинуть ногой.

Впервые за весь вечер в его лице мелькнуло что-то живое. Не раскаяние. Не стыд. Скорее раздражённое удивление. Словно я снова ответила не по сценарию.

— Матвей, — рядом появилась Кира, мягко положив ладонь ему на рукав. — Не трать время. Пресса уже подхватила. Надо дать комментарий, что это была неудачная провокация со стороны подрядчика.

Подрядчика.

Провокация.

Я медленно перевела взгляд на неё.

— Если вы назовёте правду провокацией, она от этого не станет ложью.

Кира улыбнулась мне так нежно, что стало холодно.

— Милая, правда — это то, что останется в репутации. А не то, что вам показалось в моменте.

— Тогда берегите свою. Она сейчас звучит не очень.

Её улыбка застыла.

Матвей убрал её руку со своего рукава.

Очень спокойно.

Но я заметила.

— Кира, не сейчас.

Она моргнула. Быстро, почти незаметно. Видимо, не привыкла, чтобы её отодвигали. Тем более ради разговора со мной.

— Как скажешь, — произнесла она и отошла, но не ушла. Осталась рядом, в нескольких шагах, чтобы видеть всё.

Матвей снова посмотрел на меня.

— Завтра вы приедете в мой офис.

Я даже рассмеялась. Тихо, без веселья.

— Нет.

— Это не просьба.

— Именно поэтому нет.

— Алина.

Моё имя в его голосе прозвучало уже иначе. Не снисходительно, как раньше. Жёстче. Личнее. Опаснее.

— Матвей Игоревич, — я специально добавила отчество, — я выполнила свою работу. Десертный стол принят, гости довольны. Остальное — ваша проблема с теми, кто снимает людей без предупреждения.

— Теперь это и ваша проблема.

— Почему?

Он чуть наклонил голову, и в глазах появилась та самая холодная уверенность, от которой, наверное, сдавались подрядчики, партнёры, конкуренты и кто угодно, кто зависел от его решений.

— Потому что завтра вся Москва будет знать ваше имя.

Сердце ударило сильнее.

Не от радости.

От страха, который я не хотела показывать.

Он увидел. Конечно, увидел. Такие люди замечают трещины. Вопрос только в том, наступят ли.

Матвей наступил.

— И не факт, что вам понравится, как именно его будут произносить.

Я сжала пальцы в кулак, но голос удержала ровным.

— Зато произнесут правильно. Алина Морозова. Автор десертного стола, который вы сначала приняли за лишний предмет в зале.

Он смотрел на меня долго.

Потом вдруг сказал:

— Вы очень гордая для девушки, которая стоит на краю.

— На краю чего?

— Возможностей.

Я улыбнулась.

— Нет. Просто вы привыкли считать возможностями только те двери, которые открываются вашей фамилией.

— А вы привыкли романтизировать бедность?

Эта фраза ударила неожиданно сильно.

Я даже ответила не сразу.

Потому что бедность романтизируют только те, кому не приходилось выбирать, что оплатить сначала. Только те, кто говорит о простоте жизни из квартир с панорамными окнами. Только те, кто считает маленькую кондитерскую милой историей, пока не видит, как мама по вечерам молча сидит над цифрами и пытается сделать невозможное обычной арифметикой.

— Нет, — сказала я тихо. — Я привыкла из неё выбираться. Своими руками. Поэтому не надо объяснять мне, где край.

Матвей впервые отвёл взгляд.

Ненадолго.

Но я заметила.

— Завтра в десять, — сказал он, снова собрав лицо. — Мой помощник пришлёт адрес.

— Я не соглашалась.

— Согласитесь.

— Вы всегда так разговариваете с людьми?

— С теми, кто создаёт мне проблемы, — да.

— Тогда неудивительно, что они у вас появляются.

Его губы дрогнули, будто он хотел усмехнуться, но передумал.

— До завтра, Алина Морозова.

Он развернулся и ушёл.

А я осталась стоять у десертного стола, где на серебристых подставках лежали последние пирожные — маленькие, красивые, никому не виноватые в том, что их создательница только что поссорилась с человеком, который мог одним звонком закрыть перед ней половину дверей.

Мама молчала.

Я боялась повернуться к ней.

— Мам…

— Я видела видео, — сказала она.

Я закрыла глаза.

— Прости.

— За что именно?

— За всё.

Она взяла меня за руку.

— Я боюсь, Алина.

Это было хуже упрёка.

— Я тоже, — призналась я.

— Тогда зачем ты продолжаешь?

Я посмотрела через зал на Матвея. Он снова улыбался гостям. Снова был хозяином вечера, идеальным наследником, мужчиной, у которого всё под контролем. Но теперь я знала: контроль дал трещину. И почему-то эта трещина начиналась с меня.

— Потому что если сейчас отступлю, — сказала я, — они решат, что были правы.

Мама долго молчала.

Потом тяжело вздохнула.

— У нас завтра заказ на восемь утра.

Я повернулась к ней, не сразу поняв.

— Что?

— Заказ. Капкейки для детского праздника на соседней улице. Если вся Москва завтра будет произносить твоё имя, пусть хотя бы к крему претензий не будет.

Я вдруг засмеялась.

Нервно, тихо, почти сквозь слёзы, которых не собиралась показывать в этом зале ни одному человеку. Мама тоже улыбнулась, хотя глаза у неё оставались тревожными.

Вечер закончился ближе к полуночи.

Мы собрали пустые подставки, забрали свои контейнеры, подписали акт приёмки. Администратор избегала моего взгляда, но сухо сказала, что претензий к качеству работы нет. Это прозвучало как маленькая победа на фоне большого поражения.

Когда мы вышли через служебный коридор к заднему входу, на улице уже шёл мелкий дождь. Водитель грузовой машины, которую мы арендовали на вечер, курил под козырьком и сразу затушил сигарету, увидев мамин взгляд. Я помогла загрузить коробки, потом достала телефон.

Экран вспыхнул десятками уведомлений.

Сообщения от подруги Нади. От соседки. От незнакомого номера. От поставщика муки. От девочки, которая когда-то работала у нас летом. Несколько пропущенных звонков.

И ссылка.

«Алина, это ты???»

Я открыла.

Видео уже разошлось по нескольким каналам. Подписи становились всё ярче.

«Пышка из кондитерской унизила мажора Романова».

«Скандал на благотворительном вечере: наследнику империи ответили при всех».

«Такие, как ты: фраза Романова взорвала сеть».

Комментарии летели быстрее, чем я успевала читать.

Одни писали, что я молодец.

Другие — что мне просто захотелось славы.

Третьи обсуждали мою фигуру так, будто я была не человеком, а товаром на витрине.

Кто-то спрашивал, где находится наша кондитерская.

Кто-то уже обещал прийти «за теми самыми тарталетками».

Кто-то называл Матвея мерзавцем.

Кто-то защищал его: «Да она сама нарывалась».

Кто-то написал: «Хочу такую девушку в президенты района».

Я выключила экран.

Слишком много.

Мама стояла рядом и смотрела на меня.

— Что там?

Я убрала телефон в сумку.

— Кажется, завтрашний заказ на капкейки — уже не самое страшное.

— А что самое страшное?

Я посмотрела на сияющий фасад отеля. Через стеклянные двери всё ещё выходили гости: красивые, сытые, уверенные. Где-то среди них был Матвей Романов. Человек, который сказал, что такие, как я, здесь долго не задерживаются.

Может быть, он был прав.

Может быть, я действительно не задержусь в его мире.

Но, кажется, уходя, я случайно оставила там след.

— Самое страшное, — сказала я, — что он теперь меня запомнил.

Мама нахмурилась.

— А тебе это зачем?

Я не ответила сразу.

Потому что правильный ответ был: незачем.

Совсем незачем.

Мне не нужен был Матвей Романов. Его мир. Его холодные глаза. Его власть. Его угрозы. Его умение смотреть так, будто человек перед ним должен сам понять, где ниже стоять.

Но где-то глубоко, под страхом и злостью, шевельнулось странное чувство.

Не интерес.

Нет.

Вызов.

А это было опаснее.

Я села в машину рядом с мамой, и мы поехали в наш район, туда, где вывеска с облупившейся буквой «О» ждала нас под дождём, где утром нужно было снова включать свет, замешивать крем, встречать клиентов и делать вид, что жизнь не изменилась за один вечер.

Телефон снова завибрировал.

Незнакомый номер.

Я не хотела брать.

Но взяла.

— Алина Морозова? — спросил мужской голос, деловой и ровный.

— Да.

— Это помощник Матвея Игоревича Романова. Завтра в десять утра вас ждут в офисе «Романов Девелопмент».

Я посмотрела в тёмное окно машины. В стекле отражалось моё лицо: усталое, растрёпанное, с потёкшей тушью у края глаза и всё ещё прямой спиной.

— А если я не приеду?

Пауза была короткой.

— Матвей Игоревич сказал, что вы спросите именно это.

Я сжала телефон крепче.

— И что он велел ответить?

Голос помощника стал ещё ровнее.

— Что тогда он сам приедет к вам. В кондитерскую.

Мимо окна проплывали мокрые улицы, вывески, светофоры, люди под зонтами. Москва жила своей ночной жизнью, а моя — уже не помещалась в прежние границы.

Я усмехнулась.

— Передайте Матвею Игоревичу, что к десяти я занята.

— Каким временем вам удобно назначить встречу?

Я закрыла глаза на секунду.

Вот так они и делали. Не спрашивали, хочешь ли ты. Только уточняли, когда тебя удобнее поставить перед фактом.

— Никаким.

— Алина Сергеевна…

— Запишите точно. Я не приду к мужчине, который не умеет извиняться. Даже если у него офис выше облаков.

И отключила звонок.

Мама посмотрела на меня так, будто хотела перекреститься, но передумала.

— Ты правда не пойдёшь?

Я снова достала телефон. Новые уведомления появлялись одно за другим. Среди них вдруг всплыло свежее сообщение с неизвестного номера.

Без приветствия.

Без подписи.

Всего одна строка:

«Тогда я сам найду дорогу к вашей маленькой кондитерской».

Я смотрела на экран и чувствовала, как сердце начинает биться быстрее.

Не от страха.

И не от радости.

От предчувствия, что сегодняшний вечер был не концом скандала.

Он был только началом.

Глава 2. Девушка со служебного входа

Утро началось не с будильника.

Оно началось с того, что мой телефон, оставленный на кухонном столе между мешком муки и списком заказов, дрожал так настойчиво, будто пытался сам сбежать из нашей кондитерской.

Я открыла глаза ещё до рассвета и несколько секунд лежала неподвижно на узком диване в комнате за пекарней. Вчера мы с мамой вернулись слишком поздно, домой ехать уже не было сил, поэтому остались ночевать здесь: она — в маленьком кресле, которое упрямо называла «почти удобным», я — на диване, где каждая пружина знала мою спину лучше некоторых бывших одноклассников.

За стеной было тихо.

Не совсем тихо, конечно. Улица за окном уже просыпалась: кто-то хлопнул дверью подъезда, где-то проехала первая машина, дворник скреб асфальт у входа в булочную напротив. Наш старый район никогда не спал красиво. Он не просыпался под шелест шёлковых занавесок и запах свежих цветов. Он просыпался скрипом труб, голосами соседей, кашлем автобуса на остановке, щёлканьем вывесок, которые включали владельцы маленьких лавок.

И я любила его именно таким.

Настоящим.

Немного облупленным, шумным, тесным, упрямым.

Нашим.

Телефон снова задрожал.

Потом ещё раз.

Потом пришло сразу несколько уведомлений подряд.

Я повернула голову. Мама спала в кресле, укрывшись клетчатым пледом. Лицо у неё было усталое, но спокойное. На щеке отпечатался край ладони. Рядом на стуле лежал её фартук — старый, с вышитой буквой «М», которую когда-то сделал папа. Я помнила, как он смеялся, когда вручал ей этот фартук на годовщину открытия кондитерской: «Морозова — значит, всё будет сладко, даже если жизнь решит подсолить».

Жизнь, как выяснилось, умела не только подсолить.

Она могла поставить тебя в бальный зал перед Матвеем Романовым, записать твою ссору на видео и отправить её гулять по всей Москве, пока ты пытаешься понять, как после этого жить дальше.

Я осторожно встала, чтобы не разбудить маму, и взяла телефон.

На экране было столько уведомлений, что сначала я просто смотрела на них, не открывая.

Сообщения. Комментарии. Пропущенные звонки. Отметки в публикациях. Новые подписчики на странице кондитерской. Три заявки на торт. Семь сообщений от Нади. Два — от поставщика упаковки. Одно — от номера, который я не знала.

И ещё одно сообщение без имени.

То самое, ночное:

«Тогда я сам найду дорогу к вашей маленькой кондитерской».

Я смотрела на эту строку уже не так, как ночью.

Ночью она звучала как вызов.

Утром — как проблема, которую придётся решать до первой партии капкейков.

Я открыла переписку с Надей.

«Ты жива?»

«Алина, ответь».

«Ты понимаешь, что ты везде?»

«Нет, ну я знала, что ты однажды взорвёшь интернет, но думала, это будет тортом в виде Кремля, а не мажором в смокинге».

«Я утром приду. Не начинай без меня паниковать. Это моя работа».

Я невольно улыбнулась.

Надя была моей подругой с тех времён, когда я ещё верила, что если надеть чёрную кофту, то станешь незаметной. Она тогда сказала мне: «Ты не занавеска, Морозова. Не пытайся висеть у стены». С тех пор я иногда всё равно пыталась, но хотя бы знала, что кто-то придёт и снимет меня оттуда за шкирку.

Я ответила:

«Жива. Не паникую. Пока».

Ответ пришёл почти сразу.

«Пока — это уже прогресс. Через двадцать минут буду».

Я посмотрела на часы. Половина седьмого.

До заказа на капкейки оставалось полтора часа. До открытия кондитерской — два. До визита Матвея Романова, если он действительно решит выполнить ночное обещание, — неизвестно сколько.

Я поставила телефон экраном вниз и пошла на кухню.

На профессиональной кухне утром всегда есть короткий момент, когда ты ещё не включила свет, а помещение уже как будто ждёт. Металлические поверхности тускло отражают серое окно, в воздухе держится вчерашний сладкий след, на стеллажах стоят миски, формы, контейнеры. Всё спокойно. Всё на своих местах. И только ты знаешь, что через час здесь начнётся обычная маленькая буря: тесто, крем, таймеры, заказы, звонки, клиенты, крошки, счета.

Я щёлкнула выключателем.

Свет вспыхнул.

Наша кондитерская проснулась.

Я умылась у маленькой раковины, собрала волосы, надела фартук и достала из холодильника заранее приготовленные заготовки. Работа — лучшее, что можно сделать, когда мир решил обсуждать твою фигуру, голос, характер и перспективы выживания после столкновения с Романовыми.

Крем не спрашивает, зачем ты ответила мажору.

Тесто не пересылает видео друзьям.

Духовка не пишет комментарии.

В этом была честность, которой мне очень не хватало.

Я взяла миску, начала взбивать сливочную массу для капкейков и почти успокоилась, пока телефон снова не завибрировал. Я покосилась на него, но не подошла.

Ещё через минуту раздался звонок стационарного телефона кондитерской.

Вот это уже было хуже.

Стационарный номер знали клиенты. Настоящие. Те, кто заказывал торты на дни рождения, пироги на семейные ужины и эклеры «просто потому что пятница». Если они начнут звонить, значит, скандал добрался не только до светских каналов, но и до наших людей.

Я вытерла руки о полотенце и сняла трубку.

— Кондитерская «Морозова», доброе утро.

На другом конце повисло короткое молчание.

Потом женский голос спросил:

— Это вы вчера тому богачу ответили?

Я закрыла глаза.

Началось.

— Да, это была я.

— Ага. Значит, не монтаж.

— Нет.

— Я хотела заказать торт на пятницу, но теперь даже не знаю.

Я сжала трубку чуть крепче.

— По какой причине?

Женщина фыркнула.

— По такой, что мне скандалы не нужны. У меня муж человек серьёзный, гости приличные будут. А вдруг к вам теперь журналисты ходят или ещё кто? Нам лишнее внимание ни к чему.

Я смотрела на белый крем в миске. Гладкий, плотный, послушный. Как бы я хотела, чтобы разговоры тоже можно было взбить до нужной консистенции.

— Понимаю, — сказала я ровно. — Тогда вы можете отказаться от заказа.

— А предоплата?

— Предоплату вернём сегодня.

— Вот как? Без скандала?

— Мы делаем десерты. Скандалы — не наш профиль.

Она помолчала.

— Ладно. Я подумаю.

— Хорошо.

Я положила трубку и несколько секунд стояла неподвижно.

Первый звонок — минус заказ.

Неплохо для начала знаменитости.

Мама вошла в кухню, на ходу завязывая волосы.

— Кто звонил?

Я повернулась.

— Клиентка сомневается насчёт торта.

— Из-за видео?

— Из-за того, что её муж серьёзный, а гости приличные.

Мама устало провела ладонью по лицу.

— Я боялась этого.

— Я тоже.

— И что теперь?

Я посмотрела на миску.

— Теперь доделываем капкейки.

— Алина.

— Мам, если мы сейчас сядем и начнём оплакивать репутацию, крем сам себя не отсадит.

Она хотела возразить, но в этот момент стационарный телефон зазвонил снова.

Мы обе посмотрели на него.

Мама сняла трубку.

— Кондитерская «Морозова», доброе утро.

Я продолжила взбивать крем, но слушала каждое слово.

Лицо мамы сначала было настороженным, потом удивлённым.

— Да, это мы… На сегодня? Нет, на сегодня мы не успеем большой заказ… Да, тарталетки можем сделать к вечеру, если количество небольшое… Откуда вы узнали? А, видео… Понятно. Спасибо. Нет, нет, конечно, записываю.

Она взяла карандаш, быстро записала адрес и количество, потом повесила трубку и посмотрела на меня.

— Тридцать тарталеток к вечеру.

— От кого?

— Какая-то девушка. Сказала, хочет попробовать «те самые, после которых мужчина в смокинге забыл манеры».

Я не выдержала и рассмеялась.

Мама тоже улыбнулась, но тревога никуда не делась.

— Это смешно, — сказала она. — Но нестабильно.

— Знаю.

— Сегодня могут прийти из любопытства. Завтра забудут. А Романовы не забудут.

Фамилия повисла на кухне, как холодная тень.

Я снова взяла телефон и открыла последние публикации. Лучше уж знать, что происходит, чем бояться собственной фантазии.