Пышка не твоего круга, мажор

Алекс Скай

Пышка не твоего круга, мажор

Глава 1. Не твоего круга

Я всегда знала: у богатых людей даже воздух другой.

Не чище, не лучше — просто чужой. Отполированный до блеска, пропитанный дорогими духами, тишиной ковров и привычкой не замечать тех, кто приносит им кофе, держит перед ними двери и исчезает раньше, чем на белой скатерти успевает появиться крошка.

В тот вечер я впервые вошла в отель «Астория Гранд» не через боковой вход.

И, честно говоря, это уже было маленькой победой.

— Алин, ты точно всё проверила? — мама в пятый раз поправила крышку на коробке с муссовыми пирожными, хотя крышка и так сидела идеально. — Может, надо было ещё раз пересчитать?

— Мам, если мы пересчитаем ещё раз, пирожные сами встанут и уйдут от стыда.

Она посмотрела на меня так, будто хотела улыбнуться, но тревога всё равно победила.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Триста мини-десертов, шесть видов, сорок безе, двадцать пять тарталеток с карамелью, башня из профитролей, которую я ненавижу всей душой, потому что она смотрит на меня свысока.

— Башня не может смотреть.

— Может, если ты с ней всю ночь воюешь.

Мама наконец улыбнулась. Устало, мягко, с той самой морщинкой у губ, которая всегда появлялась, когда она пыталась спрятать волнение за бытовыми хлопотами. Её ладони пахли ванилью и тёплым тестом. Мои — сахарной пудрой, пергаментом и страхом.

Страх тоже имеет запах. Немного металлический, немного влажный. Как у монеты, которую долго сжимаешь в кулаке.

Перед нами стояли две тележки с коробками. Наш маленький логотип — «Морозова. Домашная кондитерская» — на крафтовых наклейках выглядел почти смешно среди мрамора, зеркал и золотых ручек отеля. Маленький, скромный, честный. Как и мы.

Я провела пальцем по краю одной коробки и заставила себя вдохнуть ровнее.

Сегодня нас увидят.

Не районные постоянные клиенты, которые заходили за эклерами после работы и знали маму по имени. Не соседки, которые брали пироги «к чаю, потому что свои уже не те». Не ребята из кофейни на углу, которым я иногда оставляла обрезки бисквита просто так.

Сегодня нас увидят люди, которые решают, кому открывать двери, а кого оставлять снаружи.

И я собиралась войти.

В длинном тёмно-зелёном платье, купленном не в бутике, а в обычном магазине после трёх примерок и одного почти отчаянного взгляда на ценник. Платье сидело хорошо. Даже красиво. Оно не скрывало меня полностью, не превращало в чёрную занавеску, не делало вид, будто у меня нет бёдер, груди, мягкого живота и всего того, что я слишком долго пыталась утянуть, сгладить, уменьшить.

Сегодня я решила не уменьшаться.

Я заколола волосы низко, оставив у лица пару прядей, накрасила губы спокойным ягодным оттенком и почти поверила, что имею право выглядеть так, будто пришла сюда не просить, а работать.

— Алина, — мама коснулась моего плеча. — Помни: ты это заслужила.

Я посмотрела на неё.

— Мы заслужили.

Она отвела взгляд, и я сразу поняла: сейчас скажет что-то привычное, материнское, жертвенное.

— Главное, чтобы у тебя получилось. Мне уже много не надо.

— Мам.

— Что?

— Не начинай вот это «мне много не надо». Я ради этого и стараюсь, чтобы тебе наконец было надо всё. Новая печь, нормальная витрина, вывеска без облупившейся буквы «О», отпуск хотя бы на неделю.

— У нас буква не облупилась, она характерная.

— Она висит на честном слове.

— Зато своя.

Я сжала её руку.

— Вот именно. Своя. Поэтому мы сегодня должны показать этим людям, что за нашей маленькой вывеской стоит не районная лавочка, а дело, которое может вырасти.

Мама кивнула, но я видела, как у неё дрожит уголок рта. За последние семь лет после папиной смерти она привыкла жить осторожно: не мечтать слишком громко, не брать лишнего, не ждать слишком многого. Осторожность спасала нас от разочарований, но иногда мне казалось, что она же и держит нас в тесной комнате без окон.

Я хотела открыть окно.

Даже если снаружи окажется холодно.

Мы прошли по служебному коридору вместе с администратором отеля — сухой женщиной в чёрном костюме, которая называла меня «Алина Сергеевна» так ровно, будто это было не имя, а строка в договоре. Она бросала на тележки внимательные взгляды, иногда сверялась с планшетом и не задавала лишних вопросов.

— Размещение десертного стола в малом бальном зале, — сказала она. — Гости начнут собираться через сорок минут. У вас есть двадцать пять минут на финальную выкладку.

— Нам хватит, — ответила я быстрее, чем успела испугаться.

— Надеюсь.

Слово было нейтральным. Совершенно нейтральным. Но я всё равно услышала в нём привычное: посмотрим, что вы там из себя представляете.

Мы вошли в зал.

И я на секунду забыла, как дышать.

Малый бальный зал оказался совсем не малым. Хрустальные люстры отражались в зеркальных панелях, высокие окна выходили на вечернюю Москву, где огни уже рассыпались по стеклу золотыми точками. На круглых столах лежали белые скатерти, такие гладкие, будто их выглаживали не руками, а чьей-то безупречной волей. В центре зала стояла сцена с экраном, на котором медленно сменялись фотографии: дети, мастерские, благотворительный фонд, улыбающиеся спонсоры.

Всё выглядело дорого.

Даже сострадание здесь выглядело дорого.

— Вот здесь, — администратор указала на длинный стол у левой стены. — Декор согласован. Ничего не менять без разрешения координатора.

Я посмотрела на стол.

Серебристые подставки. Стеклянные колпаки. Тёмно-зелёные ленты в цвет моего платья, потому что я три дня переписывалась с декоратором и доказывала, что десертный стол должен выглядеть не «миленько», а элегантно. Мелочь, но я за неё боролась.

Мама тихо сказала:

— Красиво.

— Будет ещё красивее.

Мы начали выкладку.

В этом я была спокойнее всего. Руки знали, что делать. Пирожные становились рядами, профитроли — кругом, безе — лёгкими облаками на краю стола. Тарталетки я поставила ближе к центру: они были почти идеальны, тонкая основа, солёная карамель, ореховая крошка. Наш маленький риск — не слишком сладко, не слишком привычно, не «как у всех».

Вокруг мелькали официанты, флористы, люди с гарнитурами. Кто-то спорил о свете, кто-то поправлял карточки рассадки, кто-то шёпотом ругал поставщика льда. Я двигалась в этом чужом, дорогом хаосе всё увереннее.

Может быть, правда получится.

Может быть, сегодня кто-нибудь попробует наш десерт и спросит: «Кто это сделал?»

Может быть, завтра у нас появятся новые заказы.

Может быть, мама перестанет считать каждую квитанцию с таким лицом, будто цифры на бумаге решают, сколько нам можно мечтать.

Я ставила последнюю карточку с названием «Тарталетка с солёной карамелью и лесным орехом», когда за спиной раздался мужской голос:

— Почему это ещё здесь?

Не громко.

Но так, что сразу стало понятно: этот человек привык, что после его слов люди начинают двигаться быстрее.

Я обернулась.

Он стоял в нескольких шагах от стола, высокий, тёмноволосый, в идеально сидящем смокинге. Не просто красивый — опасно красивый. Слишком правильные черты, слишком спокойный взгляд, слишком дорогая уверенность в каждом движении. Такие мужчины не входят в зал. Они занимают его, даже если просто стоят у стены.

Рядом с ним замерла та самая администратор с планшетом.

— Матвей Игоревич, — сказала она, и в её голосе впервые появилась человеческая тревога. — Десертный стол почти готов.

Матвей Игоревич.

Романов.

Я узнала фамилию раньше, чем лицо. Её невозможно было не узнать: строительная империя, благотворительные вечера, глянцевые интервью, элитные кварталы, скандалы вокруг сноса старых зданий, фотографии в деловых изданиях. Наследник, управляющий, золотой мальчик с ледяными глазами.

И хозяин сегодняшнего вечера.

Он даже не посмотрел на меня сразу. Сначала окинул взглядом стол, потом коробки, потом мою маму, которая держала в руках пустой контейнер и, кажется, решила стать невидимой.

— Я спрашиваю, почему коробки стоят на виду, — произнёс он. — Гости будут здесь через полчаса. Это не ярмарка выходного дня.

У меня внутри что-то неприятно сжалось.

Администратор быстро повернулась ко мне:

— Алина Сергеевна, уберите упаковку в служебную зону.

— Мы уже убираем, — сказала я.

Матвей наконец посмотрел на меня.

И вот это было хуже.

Потому что в его взгляде не было злости. Злость хотя бы признаёт, что ты существуешь. А он смотрел так, будто оценивал помеху в интерьере: слишком заметную, слишком неуместную, требующую устранения.

Его глаза скользнули по моему платью, по фартуку, который я повязала поверх, чтобы не испачкаться при выкладке, по моей фигуре, задержались на руках, испачканных каплей карамели, и вернулись к лицу.

— Вы из персонала? — спросил он.

Я моргнула.

Не от вопроса. От тона.

— Я отвечаю за десертный стол.

— Значит, из персонала.

Мама тихо втянула воздух.

Я почувствовала это кожей.

В такие моменты во мне всегда просыпались сразу две Алины. Одна — взрослая, разумная, которая понимала: сегодня важный вечер, нельзя портить шанс, нельзя ссориться с человеком, от которого зависит контракт. Вторая — девочка из старого двора, которую однажды в школе назвали «булочкой» так громко, что смеялась вся раздевалка, и которая потом три дня делала вид, что ей всё равно.

Вторая Алина умела кусаться.

Я заставила себя улыбнуться.

— Если вам удобнее так думать, пожалуйста.

Он чуть приподнял бровь.

— Мне не нужно думать. Мне нужно, чтобы зал был готов.

— Зал будет готов.

— Тогда почему вы стоите и разговариваете?

Эта фраза прозвучала чуть громче, чем предыдущие.

Достаточно громко, чтобы несколько официантов у стены повернули головы. Женщина-флорист замерла с веткой эвкалипта в руке. Администратор резко опустила взгляд в планшет, будто там внезапно появилась очень важная строка.

А я почувствовала, как по шее поднимается жар.

Не от стыда даже.

От того, что он делал это при людях.

Я могла проглотить многое. Резкий тон. Ошибку. Даже высокомерие. Но публичное унижение имеет особый вкус — горький, плотный, как пережжённый сахар.

— Потому что вы задали мне вопрос, — ответила я. — Я решила, что на вопросы здесь принято отвечать.

На секунду зал будто стал тише.

Матвей Романов посмотрел на меня внимательнее.

Вот теперь он меня увидел.

Не полностью, конечно. Такие люди не видят сразу. Но достаточно, чтобы понять: помеха в интерьере умеет говорить.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Алина Морозова.

— Алина, — он произнёс моё имя без отчества, как делают люди, которые заранее ставят тебя ниже себя. — Я объясню один раз. Сегодня вечер федерального уровня. Здесь будут партнёры фонда, инвесторы, пресса и люди, для которых важна безупречность. Если вы отвечаете за участок работы, вы обеспечиваете порядок, а не устраиваете дискуссию с организатором.

Мне хотелось сказать: «А если организатор не умеет отличать порядок от хамства, кто за это отвечает?» Но мама стояла рядом. Наши десерты стояли рядом. Наш шанс стоял рядом, хрупкий, как тонкая сахарная сетка на верхушке профитрольной башни.

Я проглотила первую фразу.

— Я вас услышала.

— Надеюсь.

Он уже собирался отвернуться.

Наверное, для него разговор был окончен. Он поставил меня на место, обозначил границы, зал сохранил свою безупречность. Можно идти дальше, к важным людям, важным деньгам, важным рукопожатиям.

Но в этот момент мама нечаянно задела локтем одну из пустых коробок. Коробка соскользнула с тележки и упала на пол.

Звук был негромкий.

Но Матвей повернулся так резко, будто рухнула люстра.

— Господи, — произнёс он холодно. — Неужели нельзя нанять людей, которые хотя бы коробки держат в руках?

Мама побледнела.

Я увидела, как она наклонилась за коробкой, слишком быстро, слишком виновато, будто это она испортила вечер, репутацию фонда и всю жизнь Матвея Романова одним куском картона.

И что-то внутри меня щёлкнуло.

Я шагнула вперёд и подняла коробку сама.

— Можно, — сказала я. — Но тогда вам придётся сначала научиться видеть в людях людей.

Он застыл.

Администратор закрыла глаза.

Мама шепнула:

— Алина…

Я уже не могла остановиться. Есть момент, когда молчание становится дороже любого контракта. Особенно если рядом стоит твоя мать, которая всю жизнь работала так, что пальцы к вечеру не разгибались, и какой-то мужчина в дорогом смокинге считает, что имеет право говорить о ней как о некачественно нанятой функции.

Матвей медленно повернулся ко мне полностью.

— Что вы сказали?

Я держала коробку в руках и чувствовала, как картон слегка проминается под пальцами.

— Вы слышали.

— Повторите.

— Не стоит. Здесь, кажется, ценят порядок.

Его лицо не изменилось, но взгляд стал жестче. Очень холодный, собранный взгляд человека, который не привык, чтобы ему отвечали. Не спорили — именно отвечали, не дрожа и не извиняясь заранее.

Он сделал шаг ближе.

— Вы понимаете, где находитесь?

— В малом бальном зале отеля «Астория Гранд». У десертного стола, который через двадцать минут должен стать лучшей частью вашего вечера.

— Самоуверенно.

— Нет. Профессионально.

Он усмехнулся уголком губ.

— Профессионалы не устраивают сцены.

— Сцены устраивают те, кто отчитывает людей при посторонних, чтобы выглядеть выше.

У стены кто-то тихо кашлянул. По залу прошла едва заметная волна напряжения. Люди делали вид, что заняты делом, но все слушали. Я ощущала их взгляды — на спине, на плечах, на лице. И ещё я ощущала взгляд мамы. В нём было всё сразу: страх, гордость, ужас и бесконечное «доченька, только не сейчас».

Конечно, именно сейчас.

Потому что потом такие разговоры не случаются. Потом тебе говорят: «Надо было ответить». Потом ты лежишь ночью и придумываешь идеальные фразы. Потом человек вроде Матвея Романова уже сидит в своём автомобиле, а ты всё ещё стоишь у мойки и ненавидишь себя за то, что улыбнулась.

Я не хотела потом.

Матвей наклонил голову.

— Кто утвердил этого поставщика?

Администратор вздрогнула.

— Матвей Игоревич, кондитерская прошла конкурсный отбор. Дегустационная комиссия выбрала…

— Я спросил, кто утвердил поставщика, а не кто ел пирожные на дегустации.

Мама опустила глаза.

И вот это добило меня окончательно.

— Я не поставщик, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Да?

— Я автор этого десертного стола. А это, — я указала на маму, — моя мать и совладелица нашей кондитерской. Мы не случайные люди с улицы, которых можно унижать ради вашего настроения.

На лице администратора отразилось такое отчаяние, будто я только что сама подожгла скатерть. Матвей молчал. И чем дольше он молчал, тем отчётливее я понимала: извинений не будет.

Не потому, что он не понял.

Потому что извиняться передо мной было бы для него слишком большим снижением.

Он оглядел стол ещё раз. Медленно, оценивающе, почти лениво. Потом его взгляд вернулся ко мне.

— Значит, вы та самая Морозова.

Я сжала коробку сильнее.

— Та самая.

— Забавно.

— Что именно?

— Я ожидал увидеть кого-то другого.

— Более подходящего к интерьеру?

Он чуть заметно улыбнулся.

— Более сдержанного.

— А я ожидала, что благотворительный вечер ведут люди с благородными манерами. Мы оба сегодня удивлены.

Вот теперь он перестал улыбаться.

Мама тихо сказала:

— Алина, хватит.

Я слышала её. Правда слышала. Но остановиться уже не могла, потому что это было не только обо мне. Это было обо всех разах, когда нас просили «не обострять». Когда старый район называли «перспективной зоной под застройку». Когда люди в костюмах приходили, смотрели на нашу улицу и говорили так, будто дома, лавки, дворы, судьбы — просто неудачно расположенные метры.

Матвей Романов был из того же мира.

Из мира, где сначала решают, сколько стоит земля, а потом замечают, что на ней кто-то живёт.

Он приблизился ещё на шаг. Между нами осталось меньше метра. Я почувствовала запах его парфюма — дорогой, древесный, холодный. Такой же уверенный, как он сам.

— Алина Морозова, — сказал он почти тихо. — Вы сейчас стоите на мероприятии, которое может дать вашему маленькому делу больше, чем вы заработаете за год. Я бы на вашем месте выбирал слова аккуратнее.

— А я бы на вашем месте аккуратнее выбирала, кого унижать.

— У вас очень высокая самооценка.

— Нет. Просто не настолько низкая, как вам удобно.

Он смотрел на меня так, будто решал, раздавить сразу или сначала изучить, почему я не раздавилась.

В этот момент в зал вошли первые гости.

Смех, шелест платьев, шаги, приветствия. Мир дорогого вечера начал заполнять пространство, а мы всё ещё стояли друг напротив друга у стола с десертами, как две стороны одной очень неправильной витрины: он — наследник империи, я — пышная девушка из маленькой кондитерской, которая должна была быть благодарна уже за то, что её пустили внутрь.

Я видела, как несколько гостей замедлили шаг.

Высокая женщина в серебристом платье бросила на нас любопытный взгляд. Молодой мужчина достал телефон, будто проверял сообщение, но камера была направлена слишком удобно. Я заметила это краем глаза, но поздно.

Матвей тоже заметил.

И, конечно, вместо того чтобы закончить разговор достойно, сделал то, что умеют люди его круга: выбрал фразу, которая должна была поставить точку и оставить его сверху.

— Всё равно такие, как ты, здесь долго не задерживаются.

Он сказал это негромко.

Но микрофоны не нужны, когда в зале умеют слушать чужое унижение.

Слова повисли между нами, и я вдруг почувствовала странное спокойствие. Почти прозрачное. Будто вся злость, весь страх, вся обида осели на дно, а наверху осталась только ясность.

Такие, как ты.

Я слышала это всю жизнь в разных вариантах.

Такие, как ты, не носят облегающие платья.

Такие, как ты, не нравятся красивым парням.

Такие, как ты, должны быть благодарны за любую работу.

Такие, как ты, не заходят через парадный вход.

Такие, как ты, знают своё место.

Я поставила коробку на тележку.

Медленно. Аккуратно.

Потом сняла фартук.

Мама едва слышно выдохнула:

— Алина, пожалуйста…

Я повернулась к Матвею.

И улыбнулась.

Не мило. Не вежливо. Не так, как улыбаются заказчикам, от которых зависит оплата.

А так, как улыбаются человеку, который только что сам выдал тебе оружие.

— Зато такие, как вы, — сказала я ясно, чтобы слышали не только он и администратор, — часто путают дорогой костюм с достоинством.

В зале стало тихо.

Не полностью, конечно. Где-то у входа продолжали звучать голоса, звякнул бокал, кто-то неловко рассмеялся и тут же замолчал. Но рядом с нами тишина сгустилась, стала почти осязаемой.

Матвей не отвёл взгляд.

И я тоже.

Мне было страшно. До дрожи в коленях. До сухости во рту. До понимания, что контракт, возможно, только что умер прямо на белой скатерти среди моих идеальных тарталеток.

Но вместе со страхом пришло другое.

Я не исчезла.

Он попытался поставить меня ниже, а я осталась стоять.

Это оказалось почти счастьем.

Очень глупым, очень опасным, совершенно несвоевременным счастьем.

Первой очнулась администратор.

— Матвей Игоревич, гости…

Он не ответил ей. Его взгляд всё ещё был на мне.

— Вы пожалеете, — произнёс он.

Без крика. Без угрозы в привычном смысле. Просто как человек, который редко ошибается в прогнозах.

Я наклонила голову.

— Возможно. Но это будет моё сожаление. Не ваше распоряжение.

Его лицо стало совсем непроницаемым.

На секунду мне показалось, что он скажет что-то ещё. Что сейчас он сделает шаг, сократит расстояние, надавит голосом, властью, фамилией, деньгами — всем тем, чем привык давить на людей. Но в зал уже входили гости, и рядом стояла пресса, а Матвей Романов, как я быстро поняла, мог позволить себе многое, кроме потери контроля на публике.

Он выпрямился.

— Уберите лишнее со стола, — сказал он администратору, будто меня больше не существовало. — И проследите, чтобы вечер прошёл без подобных… деталей.

Слово «деталей» он произнёс после маленькой паузы.

Я прекрасно поняла, что деталь — это я.

Он ушёл к гостям. Его сразу окружили люди: пожатия рук, улыбки, лёгкие наклоны головы, идеальная светская маска. Через несколько секунд уже невозможно было догадаться, что этот мужчина только что унижал поставщицу десертов у стены. Он смеялся, слушал, отвечал, выглядел безупречно.

Как будто ничего не произошло.

А у меня внутри всё ещё звенело.

Мама взяла меня за локоть.

— Ты что наделала?

Я повернулась к ней, и вот тут силы чуть не кончились. Потому что мама не злилась. Она боялась. За меня, за нас, за кондитерскую, за счета, за завтрашний день, за всё, что я поставила под удар одной фразой.

— Мам…

— Алина, он Романов.

— Я знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Такие люди не забывают.

— А мы должны забывать? Каждый раз, когда нас ставят на место?

Она сжала губы.

— Иногда надо молчать ради дела.

— Ради какого дела, если нас при этом можно растоптать?

— Ради нашего.

Я не нашла ответа сразу.

Потому что она была права.

И я была права.

И именно это хуже всего.

Мы быстро убрали коробки. Мама почти не говорила. Я видела, как она поправляет десерты чуть более резкими движениями, чем нужно, и чувствовала вину. Не за то, что ответила Матвею. За то, что ответила так, будто последствия достанутся только мне.

Но последствия у нас всегда были общие.

Вечер начался.

Музыка стала мягче, свет приглушили, у сцены собрались гости. Десертный стол пользовался успехом — это я отметила почти машинально. Люди брали тарталетки, возвращались за второй, спрашивали у официантов, кто готовил. Несколько женщин фотографировали эклеры. Один мужчина в дорогих часах сказал, что профитроли «удивительно приличные», и я решила считать это комплиментом, потому что в его устах, видимо, выше была только государственная награда.

Я стояла чуть в стороне и следила, чтобы всё выглядело идеально.

Внешне я была спокойна.

Внутри — нет.

Каждый раз, когда Матвей появлялся в поле зрения, плечи сами напрягались. Он работал залом мастерски. Улыбался старшим мужчинам, внимательно слушал женщин, легко касался локтей, представлял гостей друг другу, говорил со сцены о помощи, ответственности и будущем города.

О будущем города.

Я едва не рассмеялась, когда услышала это.

Такие, как он, очень любили говорить о будущем. Особенно если для этого будущего нужно было снести чьё-то прошлое.

После официальной части гости снова разошлись по залу. К десертному столу подошла женщина лет пятидесяти пяти — высокая, тонкая, в жемчужном сером платье. У неё было лицо человека, который умеет улыбаться так, чтобы собеседник почувствовал себя недостаточно хорошо воспитанным.

— Вы та самая девушка? — спросила она.

Я сразу поняла: речь не о десертах.

— Зависит от того, какую именно девушку вы имеете в виду.

Её улыбка стала чуть острее.

— Которая решила устроить маленькое представление перед началом вечера.

Рядом с ней остановилась блондинка в белом платье. Очень красивая, очень ухоженная, с тонким бокалом в руке и взглядом, которым можно было резать стекло. Она смотрела на меня не как на соперницу — тогда я ещё даже не понимала, что могу оказаться для неё чем-то вроде раздражителя. Она смотрела как на неловкое пятно, появившееся на дорогой ткани.

— Мама, — сказала блондинка с ленивой усмешкой, — не стоит. Девушка просто переволновалась. Для некоторых такие вечера действительно испытание.

Мама.

Значит, передо мной была мать Матвея Романова.

А блондинка… кто? Невеста? Подруга семьи? Украшение его круга? В любом случае, из тех женщин, которых в этот зал вписывали без усилий. Узкие плечи, гладкая кожа, бриллианты у ключиц, спокойная уверенность человека, который никогда не спрашивал себя, достаточно ли хорошо выглядит, чтобы его пустили внутрь.

— Десерты вам понравились? — спросила я.

Женщина слегка удивилась.

— Простите?

— Вы подошли к десертному столу. Я решила, что вас интересуют десерты.

Блондинка тихо рассмеялась.

— Какая смелая.

— Какая рабочая, — поправила я. — Мне платят за десерты, не за обсуждение моего характера.