Пышка не твоего круга, мажор

Надя сидела на диване и командовала процессом так, будто готовила меня не к мероприятию, а к историческому поединку.

— Чёрное платье не надевай.

— Почему?

— Потому что они решат, что ты пытаешься выглядеть стройнее, строже, незаметнее и вообще просишь прощения своим силуэтом.

— Моему силуэту никто не выдавал обязанности по извинениям.

— Вот именно. Поэтому надевай синее.

Я посмотрела на тёмно-синее платье, которое висело на дверце. Оно было проще вчерашнего, но сидело лучше. Мягкая ткань не прятала меня, а собирала. Линия талии, открытые запястья, небольшой вырез, ничего лишнего. В нём я не выглядела как женщина, случайно забежавшая в дорогой мир с подносом в руках. В нём я выглядела как человек, которого трудно не заметить.

— Слишком нарядно? — спросила я.

— Для них — недостаточно дорого. Для тебя — достаточно красиво. Значит, идеально.

— Ты сегодня удивительно злая.

— Я не злая. Я стратегически раздражённая.

Мама вошла без стука, держа в руках небольшую коробку.

— Десерты готовы. Карамельные тарталетки, эклеры с ванильным кремом, шоколадные мини-пирожные и профитроли.

— Профитроли опять строят из себя башню? — спросила я.

— Нет. Сегодня они лежат культурно. После вчерашнего я не хочу, чтобы у нас ещё и десерты смотрели на людей свысока.

Я улыбнулась, но тут же заметила, что мама слишком тщательно поправляет крышку коробки. Так она делала, когда волновалась.

— Я справлюсь, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда почему ты так смотришь?

Она подошла ближе и поправила прядь у моего лица.

— Потому что ты моя дочь. Я могу знать, что ты справишься, и всё равно хотеть закрыть тебя собой от всех этих людей.

От этих слов в груди стало тепло и больно одновременно.

— Мам, я не маленькая.

— Для меня это не имеет значения.

— Я не позволю им снова себя унизить.

— Я боюсь не только этого.

— А чего?

Мама посмотрела мне в глаза.

— Я боюсь, что они будут не грубыми. Грубость ты выдержишь. Я боюсь, что они будут вежливыми так, чтобы ты сама почувствовала себя лишней.

Я молчала.

Потому что именно этого боялась и я.

Крик легко отразить. Оскорбление можно вернуть. Но вежливое презрение проникает тоньше. Оно не ломает дверь, оно просачивается под ней, пока ты сама не начинаешь думать: может, действительно не стоило приходить; может, они правы; может, мой голос слишком громкий, платье слишком простое, тело слишком заметное, происхождение слишком очевидное.

Мама взяла мои руки.

— Помни, зачем ты едешь.

— За контрактом.

— Не только.

— За информацией.

— И за тем, чтобы не отдать им нашу гордость бесплатно.

Я кивнула.

В шесть тридцать за мной приехала машина.

Не та вчерашняя, мамина, арендованная для перевозки коробок, где пахло картоном и мокрыми ремнями. Чёрный автомобиль с водителем в идеально выглаженной рубашке остановился у нашей кондитерской так тихо, будто не хотел касаться старого асфальта. Несколько соседей сразу выглянули из окон. Тамара Ильинична, которая покупала у нас пирожные час назад, появилась у подъезда с лицом, выражавшим одновременно тревогу и удовольствие от происходящего.

— Ну что, — сказала она, подходя ближе, — князь прислал карету?

— Скорее эвакуатор для моей нервной системы.

— Не показывай им нервы. Показывай зубы. Улыбкой, конечно. Мы же приличные люди.

— Постараюсь.

Она оглядела меня с ног до головы и одобрительно кивнула.

— Хорошая. Не тоненькая тростинка, которая при первом ветре переломится. Нормальная женщина. Пусть смотрят и завидуют.

— Тамара Ильинична…

— Что? Я комплимент делаю. В моём возрасте комплименты уже не обязаны быть изящными.

Мама помогла поставить коробки в багажник. Надя сунула мне в сумку папку с копией условий, зарядку, бумажные салфетки и маленькую ручку.

— Зачем ручка? — спросила я.

— Чтобы подписывать договор или закалывать врагов. По обстоятельствам.

— Надь.

— Шучу. Почти.

Я села в машину.

Когда дверь закрылась, шум улицы стал глухим, будто кто-то накрыл наш район стеклянным колпаком. Водитель уточнил адрес и больше не говорил. Я смотрела в окно, как наши знакомые дома медленно остаются позади, и пыталась не думать, что, возможно, скоро они будут так же исчезать не из окна машины, а из жизни.

Закрытый клуб находился в одном из переулков недалеко от набережной.

Снаружи здание выглядело почти скромно: старинный фасад, тяжёлая дверь, мягкий свет за высокими окнами. Но охрана у входа, тишина перед дверью и отсутствие вывески говорили яснее любой рекламы: сюда не приходят случайно. Сюда либо приглашают, либо не существуют.

Я вышла из машины, поправила пальто и взяла коробку с десертами.

Водитель тут же потянулся помочь.

— Я сама.

Он отступил, но так аккуратно, будто ему было велено не спорить со мной, если я вдруг решу нести на руках весь дом.

У входа меня встретила Виктория Андреевна Климова.

Сегодня она была в светлом костюме, идеально спокойная, идеально собранная, с тем же голосом, которым вчера по телефону предлагала превратить конфликт в «взаимовыгодное решение».

— Алина Сергеевна, добрый вечер.

— Добрый. Надеюсь, сегодня меня сразу внесли в список людей, которых не надо принимать за мебель.

Она не моргнула.

— Вы в списке гостей.

— Интересный рост. Вчера деталь, сегодня гость.

— Обстоятельства меняются.

— Люди реже.

Виктория Андреевна чуть склонила голову.

— Матвей Игоревич ожидает вас в зале. Десертная зона готова, персонал клуба поможет с расстановкой.

— Персонал клуба может помочь донести подставки. Расставлять буду я.

— Разумеется.

Она открыла дверь, и я вошла.

Внутри клуб оказался таким, каким богатые люди, наверное, представляют себе уют: тёмное дерево, глубокие кресла, приглушённый свет, книжные полки, на которых книги выглядели как часть дорогого декора, и камин, в котором огонь горел слишком дисциплинированно, чтобы казаться живым. Здесь не пахло едой, пылью, улицей или чужими духами вперемешку. Здесь пахло кожей, деревом и деньгами, которые никогда не спешат.

В зале было человек двадцать.

Мужчины в костюмах без галстуков, женщины в платьях, которые казались простыми только до того момента, пока ты не представлял их цену. Смех, низкие голоса, бокалы, лёгкая музыка. На большом экране у стены застыл кадр будущего «Высокого берега»: башни, воздух, свет, террасы, люди без забот и без лишних килограммов памяти за плечами.

Матвей стоял у камина.

Не один.

Рядом с ним был высокий русоволосый мужчина с ленивой улыбкой и девушка с короткими тёмными волосами. Чуть дальше — Кира. Сегодня она была в красном платье, и выглядело это как заявление: я здесь не для фона. Я здесь, чтобы меня боялись заметить слишком поздно.

Матвей увидел меня почти сразу.

Это было неприятно.

Я могла бы убедить себя, что просто вошла заметно. Что он следил за дверью из-за деловой необходимости. Что ему нужно было убедиться, приехала ли я. Но его взгляд нашёл меня слишком быстро и остановился слишком точно.

Будто он ждал.

Я ненавидела эту мысль.

Он направился ко мне. Спокойно, без улыбки, как человек, который идёт не встречать, а принимать.

— Алина Сергеевна.

— Матвей Игоревич.

Он посмотрел на коробку.

— Помочь?

Вопрос был такой простой, что я на секунду растерялась.

Вчера он не спросил бы. Вчера он приказал бы кому-то убрать, передвинуть, не мешать. Сегодня спросил.

И это меня только разозлило, потому что в нём, как выяснялось, умел существовать нормальный человек. Просто включался он, видимо, по расписанию репутационного отдела.

— Спасибо, справлюсь.

— Я не сомневаюсь.

Пауза.

Слишком короткая, чтобы её назвать смущением. Но достаточно длинная, чтобы я услышала в ней продолжение: теперь уже не сомневаюсь.

— Зона там, — он указал в сторону длинного стола у окна. — Виктория сказала, что вы предпочитаете сами контролировать выкладку.

— Удивительно, как быстро ваша команда учится.

— Когда это выгодно.

— Честно.

— Сегодня я стараюсь не тратить ваше время на красивые упаковки.

— Кроме проекта на экране?

Он посмотрел на экран.

— Это отдельный разговор.

— Для вас, может быть.

— Для нас обоих, — сказал он тише. — Но не здесь.

Я хотела ответить, но в этот момент к нам подошёл тот самый русоволосый мужчина. Близко. Слишком уверенно. Он держал бокал, улыбался и смотрел на меня с таким откровенным любопытством, будто перед ним была не женщина, а редкий экспонат, который вчера случайно сбежал из витрины.

— Так вот она какая, — протянул он. — Девушка, которая заставила Матвея Романова впервые за год стать мемом.

Матвей не улыбнулся.

— Артём.

— Что? Я же восхищаюсь. Обычно, чтобы его лицо стало таким напряжённым, нужен совет директоров, отец или Кира в плохом настроении. А тут — кондитерская.

Я посмотрела на Артёма.

— Если хотите попробовать десерты, они будут через десять минут. Если хотите обсудить мою биографию, боюсь, меню не хватит.

Он засмеялся.

— Острая.

— Свежая. Сегодняшняя.

Кира подошла как раз вовремя, чтобы услышать последние слова.

— Матвей, ты не представишь нас? Или девушка из народа теперь входит в зал без церемоний?

Её голос был мягким, почти ласковым. Только в этой ласке чувствовалось лезвие.

Матвей повернулся к ней.

— Кира, это Алина Морозова. Владелица кондитерской, с которой мы сотрудничаем.

— Совладелица, — поправила я. — Вторая владелица — моя мать.

— Разумеется, — сказал Матвей.

Кира протянула мне руку.

Я пожала.

Её пальцы были холодными и тонкими. Она сжала мою ладонь чуть сильнее, чем требовалось, и улыбнулась.

— Кира Воронцова. Старый друг семьи.

— Очень старый? — спросила я раньше, чем успела остановиться.

Артём тихо фыркнул.

Глаза Киры блеснули.

— Достаточно близкий, чтобы знать, кого Матвей обычно приводит в наш круг.

Наш круг.

Вот он, главный герой вечера.

Не Матвей. Не проект. Не контракт.

Круг.

Слово было круглым, закрытым и гладким. В нём не было углов, за которые можно зацепиться. Ты либо внутри, либо снаружи. И если тебя пустили ненадолго, не стоит путать экскурсию с принадлежностью.

— Надеюсь, у вашего круга есть столовые приборы, — сказала я. — Тогда вечер уже пройдёт лучше, чем мог бы.

Артём расхохотался уже открыто.

Кира не отвела взгляд.

— Смело для случайной девочки из народа.

Фраза попала.

Не потому, что была новой. Ничего нового в ней не было. Меня всю жизнь пытались уменьшить до случайности. Случайно прошла отбор. Случайно сказала удачную фразу. Случайно стала заметной. Случайно оказалась рядом с теми, кто родился с правом быть в центре.

Но ударило другое: Матвей стоял рядом.

И молчал.

Я медленно повернулась к нему.

Он смотрел на Киру, не на меня. Лицо спокойное, закрытое. Челюсть чуть напряжена. Я уже знала этот знак: он недоволен. Но недовольство, которое не превращается в слово, для окружающих не существует.

Кира тоже это знала.

И улыбнулась шире.

— Не обижайтесь, Алина. Это не оскорбление. Просто констатация. Вы же действительно из другого мира.

— Да, — сказала я. — В моём мире, например, сначала пробуют десерт, а потом решают, достоин ли человек разговора.

— Какая милая привычка.

— Попробуйте. Вдруг понравится быть приличной.

Артём снова сделал вид, что кашляет в бокал.

Матвей наконец сказал:

— Кира, достаточно.

Не резко.

Не так, как я бы хотела.

Но сказал.

Кира повернула к нему голову.

— Я просто знакомлюсь.

— Ты умеешь знакомиться лучше.

— С теми, кто останется надолго, — ответила она.

Вот теперь воздух вокруг нас стал по-настоящему холодным.

Я посмотрела на Матвея. Он не сразу ответил. И этого было достаточно.

Кира выиграла маленький раунд.

Не потому, что сказала что-то особенно умное. А потому, что заставила его выбирать публично, и он выбрал не меня. Он выбрал тишину. Осторожность. Свой круг. Свой порядок, где бывшая почти-невеста имеет право на колкость, а девушка из кондитерской должна быть благодарна уже за то, что её не выставили сразу.

Я улыбнулась.

— Не волнуйтесь, Кира. Я не планирую задерживаться в местах, где люди считают воспитание роскошью.

И пошла к десертному столу.

Спина была прямой. Шаги — спокойными. Я даже коробку несла так, будто внутри лежали не пирожные, а документы на владение этим клубом.

Только ладони вспотели.

И сердце билось слишком быстро.

Виктория Андреевна помогла мне разложить подставки, хотя, кажется,делала это впервые в жизни. Она подавала тарелки осторожно, будто боялась испачкать не пальцы, а репутацию.

— Вам не стоило реагировать на Киру Сергеевну, — сказала она негромко.

— А ей не стоило начинать.

— Здесь это не работает так просто.

— Заметила. Здесь хамство называется традицией, если его произносит правильный человек.

Виктория посмотрела на меня.

— Вы очень быстро наживаете врагов.

— У меня талант.

— И всё же вам лучше быть осторожнее. Кира Сергеевна не просто гость.

— Бывшая невеста?

Виктория не ответила.

Ответила пауза.

Я расставила эклеры ровным рядом.

— Значит, бывшая.

— Их семьи давно связаны.

— Семьи или они?

— Иногда это одно и то же.

Я подняла на неё глаза.

Виктория Андреевна не выглядела злой. Она выглядела человеком, который слишком давно работает рядом с богатыми людьми и научился говорить правду так, чтобы формально её не сказать.

— Вы предупреждаете меня? — спросила я.

— Я делаю так, чтобы вечер прошёл без новых скандалов.

— Тогда начните с тех, кто их провоцирует.

— Они не считают, что провоцируют.

— Конечно. Когда человек стоит наверху, ему кажется, что он просто смотрит вниз.

Виктория ничего не ответила.

Я закончила выкладку, поставила карточки с названиями десертов и на секунду позволила себе посмотреть на результат.

Красиво.

Не клубно-дорого, не холодно-безупречно, а по-настоящему красиво. Тарталетки сияли тонкой карамельной глазурью, эклеры лежали ровно, профитроли под тёмным шоколадом выглядели почти торжественно. Наш стол был маленьким островом тепла в этом зале, где всё казалось выверенным до последнего вдоха.

К десертам быстро потянулись гости.

Сначала осторожно. Потом активнее. Богатые люди тоже любят сладкое, просто делают вид, что это не слабость, а часть дегустационного опыта.

Я отвечала на вопросы, рассказывала про состав, давала визитки, принимала комплименты. Некоторые были искренними. Некоторые звучали так, будто человек удивлён: надо же, у простой женщины получилось нечто съедобное. Но я держалась.

Пока не увидела, как Матвей снова смотрит на меня из другого конца зала.

Он разговаривал с двумя мужчинами, но взгляд время от времени возвращался ко мне. Не пристальный, не откровенный. Контролирующий.

Или внимательный.

Не важно.

Я отвернулась первой.

Ближе к середине вечера меня попросили вынести дополнительную коробку с тарталетками, оставленную в маленькой подсобке за залом. Я была даже рада уйти на пару минут. В этом клубе воздух был слишком дорогим и слишком плотным. От него уставали плечи.

Подсобку мне показал официант — узкая комната рядом с коридором, ведущим к закрытому лаунжу. Я забрала коробку, уже собиралась вернуться, когда из-за полуоткрытой двери донёсся смех.

— Нет, ну признай, она эффектная, — говорил Артём. — Не в вашем привычном формате, конечно, но глаз цепляет.

Я остановилась.

Не потому, что хотела подслушивать.

Просто ноги сами замерли, когда ты слышишь разговор о себе в месте, где тебя и так оценивают с первой секунды.

— Эффектная? — протянул другой мужской голос. — Она Матвею репутацию чуть не утопила, а ты говоришь эффектная.

— Зато какая реклама. Сегодня половина города знает, что у Романовых есть совесть. Правда, в лице кондитерской.

Несколько человек засмеялись.

— Матвей зря её притащил, — сказал третий. — Такие девочки быстро начинают думать, что их позвали не ради картинки, а потому что они равные.

— О, началось. Лев, ты у нас специалист по социальным лифтам?

— Я специалист по тому, как такие истории заканчиваются. Пару дней внимания, пару публикаций, потом ей объяснят, где подписывать, где улыбаться, где молчать.

Я почувствовала, как пальцы сжались на коробке.

Где подписывать.

Где улыбаться.

Где молчать.

— А если не объяснят? — спросил Артём с ленивым интересом.

— Сбежит сама.

— Пари?

Молчание длилось секунду.

Потом кто-то усмехнулся.

— На что?

— На ящик шампанского. Ставлю, что она выдержит три мероприятия.

— Три? Да она после сегодняшнего уйдёт хлопнув дверью.

— Не уйдёт, — сказал Артём. — У неё глаза упрямые.

— Упрямство дешёвое, если аренда дорогая.

Опять смех.

Я стояла в коридоре, и коробка в руках вдруг стала тяжёлой.

Не от веса.

От понимания, что для них я была не человеком и даже не проблемой. Я была развлечением. Ставкой. Новым эпизодом в скучной жизни тех, кто мог спорить не о деньгах, а о том, сколько выдержит чужое достоинство перед их насмешками.

— Матвей в пари не пойдёт? — спросил кто-то.

Я напряглась.

Пауза.

Потом голос Матвея.

— Нет.

Одно слово.

Ровное.

Холодное.

У меня почему-то дрогнуло сердце. Глупо, нелепо, неправильно. Но дрогнуло. Он не участвовал.

— Почему? — рассмеялся Артём. — Боишься проиграть?

— Я не ставлю на людей.

Снова пауза.

Я закрыла глаза.

Эта фраза могла бы быть хорошей.

Могла бы.

Если бы после неё он сказал ещё хоть что-нибудь.

Если бы добавил: хватит. Если бы обозначил границу. Если бы хотя бы раз поставил свой круг на место так же уверенно, как вчера ставил меня.

Но он молчал.

И кто-то другой тут же сказал:

— Благородно. Почти трогательно. Значит, мы без тебя. Я ставлю, что девочка из карамели не доживёт до презентации.

— А я, — голос Киры прозвучал мягко, лениво, почти близко, — думаю, она задержится. Такие часто цепляются за шанс, даже если он им жмёт.

В комнате снова засмеялись.

Матвей ничего не сказал.

Вот так просто.

Он не поставил на меня.

Но и не защитил.

Иногда молчание не нейтрально. Иногда оно просто выбирает сторону тех, кто говорит громче.

Я медленно поставила коробку на ближайший столик в коридоре.

Руки дрожали. Не сильно. Достаточно, чтобы я поняла: если сейчас войду туда и начну говорить, голос может сорваться. А я не хотела давать им ещё одну сцену. Ещё один ролик. Ещё одну ставку.

Пусть спорят о том, как я уйду.

Я уйду так, чтобы им стало неудобно сидеть.

Я вернулась в подсобку, открыла коробку и достала чистую карточку для названия десерта. Ручка лежала в сумке — та самая, которую Надя дала «для договора или врагов». Я усмехнулась, хотя глаза неприятно щипало.

Врагов сегодня было много.

Бумага — одна.

Я написала медленно, аккуратно, без злости в почерке:

«Передайте своему кругу: я не сбежала. Я просто не работаю для тех, кто не умеет вести себя за столом».

Потом положила карточку поверх тарталеток, закрыла коробку и отнесла её не в зал, а обратно к двери лаунжа.

Я не стала стучать.

Просто открыла.

Все повернулись.

Их было шестеро. Артём сидел на подлокотнике кресла, рядом тот самый Лев, ещё двое мужчин, Кира у маленького столика и Матвей у окна. На столе стояли бокалы, на экране в углу застыла презентация «Высокого берега», а в воздухе ещё висел остаток их смеха.

Он оборвался, когда они увидели меня.

Очень удобно.

Значит, всё-таки понимали.

Я вошла ровно на два шага и поставила коробку на стол.

— Дополнительные тарталетки, — сказала я. — Раз уж вы так увлечены дегустацией моей выдержки.

Артём первым опустил взгляд на карточку.

Прочитал.

Его улыбка исчезла.

Потом карточку увидел Лев. Потом Кира. Потом Матвей.

Я смотрела только на него.

Не на остальных.

На него.

Потому что именно его молчание оказалось самым громким.

Матвей прочитал записку и поднял глаза.

— Алина…

— Не надо, — сказала я спокойно. — Сегодня без длинных разговоров. У вас здесь, я вижу, всё уже обсудили.

Кира откинулась на спинку кресла.

— Вы подслушивали?

Я повернулась к ней.

— Нет. Вы говорили достаточно громко для людей, которым нечего стыдиться.

Лев усмехнулся:

— Вы слишком болезненно реагируете на шутки.

— А вы слишком часто называете шуткой то, за что приличные люди извиняются.

Артём поднялся.

— Слушайте, я не хотел…

— Хотели, — перебила я. — Просто не думали, что я услышу.

Он замолчал.

Вот это было приятно. Не победно, нет. Просто правильно.

Матвей сделал шаг ко мне.

— Мы выйдем и поговорим.

— Нет.

— Алина.

— Нет, Матвей Игоревич. Я сегодня уже достаточно послушала. Теперь послушаете вы. Один раз и без права перебивать.

Он остановился.

В зале за моей спиной звучала музыка. Где-то смеялись гости, официанты продолжали носить бокалы, проект «Высокий берег» продолжал сиять на экранах так, будто под ним не было нашей улицы.

А я стояла в комнате, где богатые мужчины только что спорили, сколько я выдержу.

И вдруг больше не боялась.

— Я подписала ваши условия, потому что моей семье нужны деньги, — сказала я. — Не буду делать вид, что это не так. Вы все, наверное, именно это и хотели услышать: простая девочка из народа пришла за шансом. Да, пришла. Только не за вашим разрешением быть рядом. Не за местом в вашем кругу. Не за тем, чтобы кто-то из вас решил, достаточно ли я тонкая, тихая, удобная или благодарная.

Кира чуть сузила глаза.

Лев отвёл взгляд первым.

Я продолжила:

— Я пришла работать. Десерты на столе — моя работа. Контракт — тоже. А ваше пари, ваши улыбки, ваши комментарии про аренду и то, кто сколько выдержит, — это не светский юмор. Это плохое воспитание, которому слишком долго хлопали, потому что оно родилось в дорогих семьях.

Артём тихо сказал:

— Сильно.

— Я не для рецензии говорю.

Он поднял ладони, сдаваясь.

Матвей всё ещё смотрел на меня. Лицо закрытое, но в глазах было что-то тяжёлое. Не раздражение. Хуже. Понимание.

Запоздалое.

— Контракт остаётся в силе, — сказала я. — Потому что я не разрываю деловые обязательства из-за чужой невоспитанности. Но сегодня моя работа закончена. Остаток десертов можете раздать гостям, увезти домой или поставить на полку рядом с вашими представлениями о людях ниже вас. Мне всё равно.

— Вас никто не держит, — сказала Кира.

Я улыбнулась.

— Вот именно. В этом наша с вами разница. Вы всё время говорите так, будто я мечтаю остаться.

Она побледнела от злости, но промолчала.

Я повернулась к Матвею.

— А вам отдельное спасибо.

Он чуть заметно напрягся.

— За что?

— За то, что не поставили на меня.

Он не успел ответить.

Я добавила:

— Жаль, что не хватило смелости снять ставки.

Это попало.

Я увидела.

Не по лицу даже — по тому, как он замер. Как рука, лежавшая на спинке кресла, сжалась. Как взгляд на долю секунды стал не холодным, не хозяйским, а почти потерянным.

Но я не собиралась утешать его собственной совестью.

Я развернулась и вышла.

В зале на меня оглянулись несколько гостей. Наверное, лицо у меня было слишком спокойным для женщины, которая только что оставила свой первый крупный контракт на тонкой грани скандала. Виктория Андреевна почти сразу появилась рядом.

— Что произошло?

— Уточните у ближнего круга.

— Алина Сергеевна…

— Десертный стол заполнен. Работа выполнена. Акт можете прислать на почту. Если ваша компания считает, что я нарушила договор, оформляйте письменно.

— Вы уходите?

— Да.

— Матвей Игоревич в курсе?

— Теперь да.

Я прошла к гардеробу, забрала пальто и сумку. Сердце колотилось так, что я едва слышала собственные шаги, но внешне держалась. Я очень старалась держаться. Потому что стоило мне выйти из этих стен, сесть в любую машину, оказаться вне их взглядов — и тогда уже можно будет трястись, злиться, возможно, даже плакать.

Но не здесь.

Не для них.

На улице было холодно. Дождь закончился, и город блестел мокрым асфальтом, отражая фонари. У входа стоял тот же водитель, но я прошла мимо.

— Алина Сергеевна, машина…