Пышка не твоего круга, мажор

Видео действительно разлетелось.

В одном канале мой ответ уже поставили на музыку и сделали короткую нарезку: Матвей говорит свою фразу, я отвечаю, потом крупным планом его лицо. Подпись была почти торжественная: «Когда девушка из простой кондитерской напомнила элите о манерах».

В другом меня назвали «новой народной любимицей».

В третьем — «конфликтной поставщицей, которая сорвала деловую атмосферу благотворительного вечера».

Я пролистала комментарии.

«Она молодец, наконец-то кто-то сказал этим золотым мальчикам правду».

«А с чего она решила, что имеет право хамить заказчику?»

«Кондитерская где? Хочу заказать у них торт».

«Такие женщины всегда агрессивные, потому что комплексы».

«Романов просто сказал как есть».

«Матвей красавчик, а она хайпует».

«Нет, ну ответ сильный».

«Пышка огонь».

«Пусть Романов извиняется публично».

«Да её завтра никто не наймёт».

Я выключила экран.

Пышка огонь.

Пышка хайпует.

Пышка не туда залезла.

Люди удивительно легко заменяли имя словом, которое считали главным во мне. Даже те, кто вроде бы был на моей стороне. Им было проще восхищаться «пышкой», чем женщиной по имени Алина, которая вчера просто не дала унизить свою мать.

— Не читай, — сказала мама тихо.

— Уже.

— И?

— Люди как всегда: половина хочет меня обнять, половина — поставить на место, третья половина — заказать тарталетки.

— В математике у тебя никогда не было сильной стороны.

— Зато в карамели есть.

Мама покачала головой, но уголки губ дрогнули.

Мы работали почти молча. К восьми капкейки были готовы: аккуратные, светлые, с ягодной шапочкой, в коробках с лентами. Я уже собиралась написать курьеру, когда дверь с улицы открылась, и в кондитерскую ворвалась Надя.

Именно ворвалась. Она никогда не входила спокойно, даже когда пыталась.

На ней было длинное пальто цвета мокрой вишни, волосы собраны в высокий хвост, в руках две бумажные чашки кофе и пакет с круассанами из соседней булочной.

— Сначала я скажу главное, — заявила она, едва переступив порог. — Ты вчера была великолепна.

Мама вышла из кухни и строго посмотрела на неё.

— Надя.

— Елена Сергеевна, я понимаю всю серьёзность ситуации, но если я сейчас не скажу, что ваша дочь одним предложением сделала то, о чём половина Москвы мечтала годами, у меня лопнет чувство справедливости.

— У тебя оно и так слишком громкое, — пробормотала мама.

Надя поставила кофе на витрину, обошла прилавок и обняла меня так крепко, что я едва не уткнулась носом в её шарф.

— Живая? — спросила она мне в волосы.

— Пока да.

— Видела комментарии?

— К сожалению.

— Тогда слушай меня внимательно. Не отвечать никому. Не оправдываться. Не писать длинных постов из серии «я не хотела». Не стирать видео, даже если начнут просить. И срочно закрепить на странице кондитерской нормальный пост с фотографией ваших десертов.

Я отстранилась.

— Ты пришла как подруга или как специалист по спасению тонущих в интернете?

— Я многопрофильная.

— Наша страница не готова к такому вниманию.

— Поэтому я здесь.

Надя уже доставала ноутбук из сумки.

Мама вздохнула:

— Девочки, у нас заказы.

— Заказы будут, Елена Сергеевна. Сейчас главное — не дать Романовым сделать из Алины истеричную поставщицу, которая решила прославиться на чужом вечере.

Я замерла.

— Ты думаешь, они попытаются?

Надя подняла на меня глаза.

— А ты нет?

Я молчала.

Конечно, я думала.

Просто надеялась, что утро даст мне хотя бы пять минут без этой мысли.

— Матвей Романов не из тех, кто молча смотрит, как его публично выставляют надменным хамом, — продолжила Надя. — У него на носу презентация нового элитного квартала. Я уже посмотрела новости: через несколько дней у них закрытый показ для инвесторов и городских партнёров. Видео сейчас очень некстати. Особенно фраза «такие, как ты». Она звучит слишком классово. Слишком некрасиво. И слишком точно.

Мама нахмурилась.

— Новый квартал?

Надя щёлкнула по клавишам, развернула к нам экран.

На сайте «Романов Девелопмент» красовался баннер: «Новая высота городской жизни. Презентация проекта “Высокий берег”».

Я наклонилась ближе.

На картинке были стеклянные башни, террасы, зелёные зоны, улыбающиеся люди в светлой одежде. Очень красиво. Так красиво, что сразу становилось понятно: в реальности на этом месте раньше было что-то, что кто-то решил не показывать.

— Где это? — спросила я.

Надя пролистала страницу.

— Они пока пишут расплывчато. Центральный административный округ, историческая зона реконструкции, современная среда для жизни и бизнеса. Любят они эти слова.

Я почувствовала неприятное напряжение под рёбрами.

— Историческая зона реконструкции — это как красиво сказать «снесём всё, что мешает»?

— Обычно да.

Мама подошла ближе, посмотрела на экран и вдруг очень тихо сказала:

— Это не наш район?

Я обернулась к ней.

— Мам.

— Нет, посмотри. Вот эта линия улиц… Они не пишут адрес, но похоже.

Надя увеличила схему. Там не было точных названий, только общий силуэт квартала и несколько ориентиров. Но я слишком хорошо знала наш район. Его кривые улицы, старый сквер, угловой дом с башенкой, где на первом этаже работала мастерская по ремонту часов.

Схема была стилизованной.

И всё равно сердце ударило сильнее.

— Не факт, — сказала я.

Но голос прозвучал неубедительно даже для меня.

Надя внимательно посмотрела на нас.

— Вы что-то слышали?

Мама поджала губы.

— Несколько месяцев назад приходили люди. Говорили про развитие района, про возможные изменения, про выкуп помещений. Мы тогда решили, что это очередные разговоры.

Я вспомнила.

Двое мужчин в дорогих пальто заходили к нам в кондитерскую в конце зимы. Один купил эклер, второй не взял ничего, зато очень внимательно разглядывал стены, окна, потолок. Потом спросил у мамы, собственность ли помещение или аренда. Я тогда резко ответила, что к качеству пирожных этот вопрос отношения не имеет. Они улыбнулись и ушли.

Я почти забыла.

Теперь вспомнила слишком отчётливо.

— Почему ты мне не сказала? — спросила я.

Мама посмотрела на меня устало.

— Ты тогда была загружена заказами. И что бы изменилось? Разговоры ходят постоянно.

— Если это проект Романовых…

— Мы не знаем.

— Но можем узнать.

Надя повернула ноутбук обратно к себе.

— Я попробую поискать документы по закупкам и обсуждениям, но быстро не обещаю. Они могли всё оформить через дочерние структуры.

Стационарный телефон зазвонил снова.

Мама пошла отвечать. Я осталась рядом с Надей, глядя на экран, где сияли стеклянные башни будущего «Высокого берега».

Новая высота городской жизни.

А под ней — возможно, наша кондитерская, мамин фартук, папина надпись на старой стене в подсобке, соседский цветочный магазин, лавка с молниями и пуговицами, двор, где я в детстве пряталась от мальчишек, называвших меня булкой.

Как удобно называть это «территорией».

Территорию легче стереть, чем дом.

Мама вернулась с блокнотом.

— Ещё заказ. На эклеры. На завтра.

— Видишь? — сказала Надя. — Интернет не только кусается, он иногда кормит.

— А иногда приводит к нам Романова, — ответила мама.

Будто по её словам дверь открылась.

Мы все одновременно повернулись.

Но это был не Матвей.

Вошла пожилая Тамара Ильинична из соседнего дома. Маленькая, сухая, в берете, с авоськой и вечным выражением лица «я всё вижу, но пока молчу из милости». Она купила у нас булочки почти каждый вторник последние десять лет и считала себя не клиенткой, а частью наблюдательного совета нашей жизни.

— Ну что, звезда интернета, — сказала она с порога, — мне два пирожных и объяснение, почему я узнала о твоих приключениях от внучки, а не из первых рук.

Мама закрыла глаза.

Надя хрюкнула от смеха.

Я опёрлась ладонями о прилавок.

— Тамара Ильинична, у нас ещё даже открытие через двадцать минут.

— А я не как клиент. Я как общественность.

— Общественности пирожные со скидкой не положены.

— Мне положены. Я тебя помню ещё тогда, когда ты пыталась продать соседям печенье из песка во дворе.

— Это был экспериментальный продукт.

— Это была грязь с листиком мяты.

Я впервые за утро засмеялась по-настоящему.

И стало легче.

Совсем немного, но легче.

Тамара Ильинична подошла к витрине и прищурилась.

— Видела я этого твоего Романова. Красивый, конечно, гадёныш.

— Он не мой.

— Пока не мой — это отдельная категория мужчин. Самая опасная.

— Не начинайте.

— Я и не начинала. Я просто говорю: если придёт, не робей. У богатых мужчин одна беда — им с детства редко говорят «нет». Вот они и вырастают удивлёнными.

Надя подняла палец.

— Золотые слова.

Мама положила Тамаре Ильиничне два пирожных в коробку.

— Не подливайте масла.

— Я не подливаю. Я поддерживаю девочку. Она правильно сказала. Костюм у него дорогой, а манеры как у человека, которому дверь всегда открывали раньше, чем он учился стучать.

Я невольно посмотрела на дверь.

Матвей не пришёл.

Пока.

Вместо него пришли люди.

К десяти утра у нас была очередь.

Не огромная, не как в фильмах, где после вирусного видео вся улица вдруг выстраивается за круассанами, но заметная. Для нашей маленькой кондитерской — почти невероятная. Заходили девушки с телефонами, пара офисных сотрудников из соседнего бизнес-центра, две студентки, мужчина в строгом пальто, который попросил «те самые тарталетки», хотя тарталетки ещё готовились к вечеру.

Некоторые улыбались искренне.

Некоторые снимали витрину.

Некоторые смотрели на меня слишком пристально.

Одна девушка попросила фото. Я отказалась вежливо, но внутри стало неприятно. Я не была актрисой после премьеры. Я не хотела превращаться в картинку с подписью «пышка против мажора». Я хотела продавать хорошие десерты и не краснеть, когда мама открывает счета.

Но мир, кажется, уже решил, что у меня новая роль.

Ближе к полудню пришёл первый неприятный звонок.

Не от клиента.

От мужчины, который не представился.

— Это Морозова? — спросил он без приветствия.

— Да.

— Вы понимаете, что публично оскорбили человека?

Я устала настолько, что даже не испугалась.

— Какого именно?

— Не стройте из себя умную.

— Тогда вам лучше звонить не мне. Я как раз строю.

Он выдохнул в трубку.

— Вам повезло, если всё закончится просто отказом партнёров. С такими людьми лучше не связываться.

— Спасибо за совет.

— Я серьёзно.

— Я тоже. До свидания.

Я положила трубку и поняла, что пальцы всё-таки дрожат.

Мама увидела.

— Кто?

— Заботливый незнакомец.

Надя, которая в этот момент писала пост для нашей страницы, подняла голову.

— Угрозы?

— Скорее дешёвое устрашение.

— Записывай время и номер. Всё фиксируем.

— Ты звучишь как адвокат.

— Я звучала бы убедительнее с дипломом, но берём тем, что есть.

Стационарный телефон снова зазвонил.

Я вздохнула и взяла трубку.

— Кондитерская «Морозова».

— Добрый день. Алина Сергеевна Морозова? — Голос был женский, спокойный, поставленный.

— Да.

— Меня зовут Виктория Андреевна Климова. Я директор по коммуникациям компании «Романов Девелопмент».

Я посмотрела на Надю.

Она сразу выпрямилась.

— Слушаю вас.

— Нам необходимо обсудить ситуацию, возникшую после вчерашнего благотворительного вечера.

— Если вам необходимо, обсуждайте.

Пауза.

Очень короткая. Профессиональная.

— Алина Сергеевна, я уверена, мы сможем найти взаимовыгодное решение.

— Взаимовыгодное — это когда Матвей Игоревич публично извиняется, а я продолжаю делать десерты?

Надя беззвучно показала мне большой палец.

Виктория Андреевна не изменила тона.

— Публичные формулировки требуют осторожности.

— Как и публичные унижения. Но с ними ваш руководитель вчера справился быстрее.

— Я понимаю вашу эмоциональную реакцию.

— Не надо её понимать. Лучше называйте вещи своими именами.

— Хорошо. Вчера произошёл конфликт. Он уже получил широкий общественный резонанс. Компания не заинтересована в его дальнейшем развитии, вы, полагаю, тоже.

— Зависит от того, что вы называете развитием.

— Мы предлагаем вам продолжить сотрудничество.

Я решила, что ослышалась.

— Что?

— Компания «Романов Девелопмент» готова заключить с вашей кондитерской контракт на обслуживание серии закрытых мероприятий в рамках презентации нового проекта.

Мама, услышав это, медленно повернулась ко мне.

Надя открыла рот, потом закрыла, потом придвинулась ближе, чтобы слышать.

— Вы шутите? — спросила я.

— Нет.

— Вчера ваш руководитель сказал, что такие, как я, здесь долго не задерживаются. Сегодня вы предлагаете мне обслуживать серию его мероприятий.

— Именно поэтому, — ответила Виктория Андреевна без малейшего смущения. — Общественное внимание сейчас направлено на вас обоих. Продолжение сотрудничества покажет, что конфликт исчерпан, стороны проявили профессионализм, а вчерашний эпизод был эмоциональным недоразумением.

Я медленно опустилась на стул.

— То есть вы хотите использовать меня как доказательство, что Матвей Романов не хам?

— Я бы сформулировала иначе.

— А я сформулировала точно.

— Мы предлагаем вам выгодный контракт.

— За молчание?

— За работу.

— И за красивую картинку.

— В современном бизнесе репутация является частью работы.

Я посмотрела на маму. Она стояла у стола, сжимая полотенце в руках. В её глазах было то, что я ненавидела больше всего: надежда, испуганная собственной смелостью.

Выгодный контракт.

Серия закрытых мероприятий.

Если сумма будет серьёзной, мы сможем закрыть долги поставщикам, обновить витрину, заказать нормальную вывеску, возможно, нанять помощницу хотя бы на выходные. Мы сможем выдохнуть не на день, не на неделю — на месяц, а может, больше.

И всё это за то, чтобы снова войти в мир Матвея Романова.

Только уже не случайной вспышкой в чужом видео.

А частью его плана.

— Алина Сергеевна? — напомнила о себе Виктория.

— Я слушаю.

— Матвей Игоревич готов встретиться сегодня и обсудить условия.

— Матвей Игоревич умеет извиняться?

Снова пауза.

— Он готов к конструктивному разговору.

— Это не одно и то же.

— Вы хотите отказаться?

Вот здесь она ошиблась.

В её голосе впервые появилась почти незаметная уверенность: мол, конечно, не откажешься. Такие, как ты, не отказываются от денег. Такие, как ты, могут быть гордыми на видео, но потом приходят в офис и подписывают то, что им дают.

Я вдруг очень ясно увидела этот будущий офис. Стекло, металл, секретарь с идеальной укладкой, Матвей за столом, Виктория рядом с папкой, я — напротив, в лучшем платье из тех, что у меня есть, старающаяся не смотреть на ценники их часов и не думать, сколько месяцев аренды можно заплатить за одну ручку на их столе.

Нет.

Так не будет.

— Не хочу, — сказала я.

Виктория, кажется, не сразу поняла.

— Простите?

— Я не хочу отказаться. Но условия буду ставить я.

Надя резко выпрямилась и начала что-то быстро писать на салфетке.

Мама побледнела ещё сильнее.

— Я вас слушаю, — сказала Виктория.

— Первое. Полная предоплата за всю серию мероприятий до начала работы.

— Это нестандартно.

— Как и публичная ссора с вашим руководителем в интернете.

— Обычно мы работаем поэтапно.

— Обычно ваш руководитель не обещает приехать в маленькую кондитерскую, потому что девушка отказалась явиться в его офис.

На другом конце стало тихо.

Значит, ночное сообщение было не самодеятельностью.

— Второе, — продолжила я. — В договоре отдельно прописывается, что ни один представитель вашей компании, ваши гости, партнёры, родственники, друзья или случайные украшения интерьера не имеют права публично унижать сотрудников нашей кондитерской.

Надя на салфетке написала: «ШТРАФ ЗА НАРУШЕНИЕ».

Я кивнула и добавила:

— За нарушение — штраф.

— Алина Сергеевна, подобные пункты сложно формализовать.

— Тогда вам будет сложно получить мои тарталетки.

Мама тихо прошептала:

— Господи.

Я прикрыла трубку ладонью.

— Мам, не сбивай мне цену.

Надя отвернулась к стене, чтобы не засмеяться вслух.

Я снова вернулась к разговору.

— Третье. Никаких фраз в прессе, что конфликт был недоразумением, если я лично не согласую текст.

— Вы хотите согласовывать пресс-релиз компании?

— Если в нём будет моё имя — да.

— Это тоже нестандартно.

— Виктория Андреевна, вы сами мне позвонили, чтобы я стала частью вашей репутационной истории. Истории без моего согласия не будет.

На этот раз пауза была длиннее.

Я почти слышала, как она оценивает меня заново. Уже не как девушку с вирусного видео. Не как эмоциональную поставщицу. Как проблему, у которой внезапно появились условия.

— Я передам Матвею Игоревичу, — сказала она.

— Передайте дословно.

— Он, вероятно, захочет обсудить это лично.

— Пусть приезжает.

Мама зажала рот ладонью.

Надя написала на салфетке: «ТЫ С УМА СОШЛА?»

Я взяла салфетку, перевернула и написала в ответ: «ДА».

— В кондитерскую? — уточнила Виктория.

— Да. Он сам вчера обещал найти дорогу. Проверим навигацию.

Виктория Андреевна впервые позволила себе почти человеческий вздох.

— Хорошо. Я свяжусь с вами позже.

— Жду.

Я положила трубку.

На кухне стало тихо.

Очень тихо.

Даже миксер, кажется, осуждающе молчал.

Первой заговорила мама.

— Ты пригласила Матвея Романова сюда?

— Формально это он сам напросился.

— Алина.

— Мам, если я поеду в его офис, это будет его территория. Его правила, его люди, его стеклянные стены и секретари, которые смотрят так, будто ты испачкала воздух. Здесь моя территория.

— У нас маленькая кондитерская с облупившейся вывеской.

— Зато честная.

Надя медленно подняла салфетку с моими условиями.

— Я сейчас скажу как подруга: ты великолепна. А теперь скажу как человек, который хоть немного понимает переговоры: мы срочно перепишем эти условия нормально, потому что ты только что открыла дверь в очень крупную игру, где люди улыбаются, пока считают, как тебя переиграть.

— Спасибо за поддержку.

— Я поддерживаю. Просто с калькулятором.

Мама села на стул.

— Полная предоплата… Ты понимаешь, что если они согласятся, это могут быть большие деньги?

— Понимаю.

— А если не согласятся?

Я посмотрела на витрину, где лежали эклеры, пирожные, остатки утренних капкейков. За стеклом проходили люди. Некоторые останавливались, смотрели на нашу вывеску. Одна девушка подняла телефон, сфотографировала вход и пошла дальше.

— Тогда мы останемся при своём достоинстве, — сказала я.

Мама посмотрела на меня с грустной нежностью.

— Достоинство аренду не платит.

— Знаю.

— И муку не покупает.

— Тоже знаю.

— И вывеску не чинит.

— Мам.

— Я просто хочу, чтобы ты понимала: иногда жизнь заставляет выбирать не между гордостью и унижением, а между плохим вариантом и ещё хуже.

Я подошла к ней и присела рядом.

— Я понимаю. Правда. Но именно поэтому мы должны хотя бы попытаться выбрать вариант, в котором нас не покупают вместе с молчанием.

Она смотрела на меня долго.

Потом коснулась моей щеки.

— Ты вся в отца.

— Красиво?

— Упрямо.

— Он бы вчера тоже ответил?

Мама улыбнулась, но глаза стали влажными.

— Он бы сначала ответил. Потом всю ночь переживал, как мы будем платить по счетам. Потом утром испёк бы пирог и сказал, что хуже уже было.

— Было?

— Конечно. Просто ты была маленькая и думала, что взрослые всегда знают, что делать.

Я опустила голову ей на колено на секунду, как в детстве. Очень коротко. Потому что уже через мгновение зазвонил телефон, Надя выругалась шёпотом из-за зависшего ноутбука, а в зал вошли новые клиенты.

Жизнь не ждала, пока я разберусь с чувствами.

Она требовала сдачу с пятитысячной.

До трёх часов дня мы работали почти без остановки.

Пост, который Надя выложила на странице кондитерской, оказался точным попаданием. На фотографии были наши тарталетки на деревянном подносе, без лишней роскоши, с подписью:

«Мы не знаем, сколько длится слава в интернете. Но знаем, сколько нужно времени, чтобы приготовить хорошую карамель. Кондитерская “Морозова” работает в обычном режиме. Десерты — с уважением. Диалоги — тоже».

Пост начали пересылать.

Люди писали комментарии, ставили сердечки, спорили, поддерживали, подкалывали. Заказы сыпались быстрее, чем мы успевали отвечать. Но вместе с ними приходили отказы. Два клиента перенесли заказы «до прояснения ситуации». Один ресторан написал, что больше не готов рассматривать сотрудничество, потому что «ценит нейтральный имидж партнёров».

Нейтральный имидж.

То есть молчаливый.

К четырём пришло письмо на почту.

От «Романов Девелопмент».

Я открыла его с таким видом, будто передо мной не письмо, а большая коробка, внутри которой может оказаться либо подарок, либо чья-то ядовитая вежливость.

Надя и мама стояли по бокам.

В письме было коротко:

«Алина Сергеевна, Матвей Игоревич готов обсудить условия сотрудничества сегодня в 18:00 в вашей кондитерской. Во вложении — предварительное коммерческое предложение».

Я открыла вложение.

Цифра заставила меня перечитать строку три раза.

Потом ещё раз.

Потом я молча повернула ноутбук к маме.

Она смотрела несколько секунд.

— Это за одно мероприятие?

— За серию, — сказала Надя, быстро пролистывая документ. — Но сумма всё равно очень хорошая. Даже подозрительно хорошая.

Мама медленно села.

Я стояла за её спиной и смотрела на экран.

Этих денег хватило бы не только на долги и вывеску. Мы могли бы обновить оборудование, нанять человека, сделать сайт, заказать нормальную фотосъёмку, подготовиться к зимнему сезону без вечного страха, что очередной счёт выбьет почву из-под ног.

Матвей Романов был неприятен.

Но его деньги выглядели очень убедительно.

И я ненавидела себя за то, что это понимала.

— Они покупают не десерты, — сказала я.

Надя кивнула.

— Они покупают картинку: Романов не враг простых людей, смотрите, он даже работает с той самой девушкой.

— И что нам делать?

Мама подняла глаза.

— Работать.

Я повернулась к ней.

— Мам.

— Работать, Алина. Но на своих условиях. Ты сама это сказала.

— А если условия не примут?

— Тогда не будем.

— Ты правда готова отказаться от такой суммы?

Она посмотрела на экран ещё раз. Я видела, как трудно ей ответить. Видела всю нашу жизнь в этой паузе: неоплаченные счета, старую духовку, сломанную ручку у двери, её усталые руки, мои ночные смены, папину фотографию на полке.

— Я не готова, — сказала мама честно. — Но если деньги дадут им право говорить с нами как вчера, то это уже не заработок. Это аренда нашей шеи.

У меня перехватило горло.

Надя тихо сказала:

— Елена Сергеевна, вы сейчас тоже великолепны.

— Не начинай. Я просто старая и злая.

— Это называется мудрая и опасная.

Мама махнула рукой, но я видела, что ей приятно.

В пять часов кондитерская начала пустеть. Мы закрыли витрину пораньше, оставив на двери табличку «Технический перерыв», хотя техническим в этом перерыве было только то, что я пыталась не развалиться перед встречей с человеком, который сам решил принести свой дорогой мир к нашему маленькому порогу.

Надя распечатала коммерческое предложение, выделила красным спорные пункты и составила список наших условий.

— Значит так, — сказала она, раскладывая листы на столе. — Первое: предоплата сто процентов. Второе: отдельное приложение с требованиями к коммуникации персонала и представителей заказчика. Третье: штраф за публичное оскорбление, унижение, дискриминирующие высказывания и любые действия, вредящие деловой репутации исполнителя.

— Звучит так, будто мы не пирожные продаём, а заключаем мирный договор, — сказала я.

— В некотором смысле так и есть.

— Что ещё?

— Четвёртое: согласование всех публикаций с упоминанием тебя и кондитерской. Пятое: право отказаться от участия в мероприятии, если организаторы нарушают условия. Шестое: отдельная оплата срочности, потому что график плотный.