Хроники Великих домов. Часть вторая. Эпоха Неизбежности

Медленно, едва дыша, она приблизила ладони к камню, чтобы чуть-чуть, самыми кончиками пальцев, коснуться прохладной поверхности. В тот же миг её сознание вспыхнуло. Казалось, что в одно мгновение его просто взорвали, расширив границы её космоса. Она чувствовала в себе всё мироздание, все его части и глубины, миллиарды звёзд и планет - всё это вмиг засияло в её расширенном сознании, способном вместить любое воплощение этого мира. Теперь Касфан видела дальше, родственные связи, причины наследования, законы крови — всё это отошло на второй план. Она видела другое, более глубокое, более значимое. Королева видела связи, выстраиваемые миллионами жизней, и на фоне всего прочего только они имели значение. Каким бы странным не было их проявление в этом мире, перед ними отступало всё: и кровь, и взаимоотношения, и положение... Они были тем ключом, что разъяснял любое противоречие и дарил ясность понимания простых вещей. Так было и с вопросом, всего мгновение назад яростно терзавшем её душу, а теперь представшем перед ней во всей своей невозможной простоте и ясности. Катерина Истаресс, нет, просто Катерина, в мире этих связей не имеет значение ни дом, ни его сила, это лишь возможности и склонности, данные на одну жизнь, но отнюдь не определяющие истинную сущность пришедшего в этот мир. И Касфан видела её, сияющую среди миллиардов звёзд, связанной с множеством душ, две из которых когда-то временно носили имена Юанесса и Уринии. С Юанессом связь была сильнее, но даже она уступала той прочной Нити, что соединяла Катерину с ней самой. Касфан вздрогнула. Эта девочка, она с самого начала предназначалась ей, её наследница, её продолжение. Кровь не смогла сложить эти узы, но сердце нашло свой путь.

- Право сердца, - чуть слышно прошептала Королева, - это право сердца...

И его было более чем достаточно, чтобы на одно поколение вновь поднять знамя дома времени. Катерина принимала от Касфан больше, чем хотела сама, и даже оставаясь с багажом потенциала Истаресс, она будет Фьене, истинной Фьене, потому что она её.

Всё было ясно. Наконец, всё встало на свои места. Катерина стала бы Фьене при любых обстоятельствах, даже если бы дом памяти продолжал жить. Это было неизбежно, это её путь, выбранный ей самой задолго до своего рождения. Ей не уйти от этого ни в прошлом, ни в будущем. Грядущее этой девочки также пылало огнём Фьене, но это была не Касфан. Ярко сияющее, словно солнце, создание, не полностью Фьене, но несущее в себе саму суть этого дома. Связь сильнее, чем можно было себе представить, причём с той стороны мощь настолько ослепляла, что на мгновение Великая жрица потеряла опору, прежде чем снова подняла мысленный взор. В лучах стояла фигура уже успевшая воплотиться в этом мире, а за ней ещё одна, чьё время ещё не пришло. Мощь Фьене накрывала их обоих с головой, не давая ни на мгновение усомниться в их праве на корону. И они ждали её, Катерину, ту, без кого их жизнь не могла быть сотворена верно. Нити не любят небрежного обращения, а сильные связи не могут не проявить себя. Он всё знает, в глубине души он уже всё знает, ведь в нём течёт кровь Фьене. Для Катерины это, скорее всего, будет сюрпризом. Склонное к порядку сознание не сможет сразу воспринять то, с какой простотой слагаются судьбы, ведомые высшим соединением, пронизывающим множество миров. Но она научится, ей есть для кого научиться. Дом даст ей время и будет ждать момента, когда Катерина будет готова принять корону. Она на своём месте, как и сама Касфан.

Глубокий вдох, и онемевшие ладони отталкиваются от камня, только сейчас почувствовав, какое сильное напряжение проходило через них всё это время. Тело было ослаблено и то и дело вздрагивало от остаточных искр, блуждающих под кожей. Двигаться было тяжело, но мысленная концентрация в сочетании с силой дома помогли Королеве выбраться из скрытого зала, после чего она опустилась на пол, не способная больше двигаться куда-то ещё.

Все ответы были в её руках, осталось лишь решить, как распорядиться полученным знанием. Катерина останется здесь, едва ли дом Фулси станет противиться этому. Касфан даже не была уверена, что Ририен и Уриния поддерживали связь всё это время. А если не выйдет, то она знает человека, к мнению которого Катерина, безусловно, прислушается, даже если не осознаёт этого. Великие дома спасены, теперь есть кому унаследовать тяжёлое бремя дома Фьене. Литеусам не восторжествовать, пока священные союзы находятся под защитой дома времени. И Катерина сможет защитить их, и в этом она точно не будет одна...

Вот уже в который раз он смотрел на пары, кружащиеся в зале. В который раз осознавал, насколько ему опротивели все светские мероприятия, а ведь когда-то он любил их, ждал с нетерпением, и всеми силами стремился приехать пораньше. Он изменился, нет, изменились обстоятельства, без которых любое общественное событие было ему в тягость. В голове снова и снова мелькал бал, тот последний бал, когда он наслаждался каждой минутой, но там рядом был верный друг, на которого он всегда мог положиться и та, танец с которой перевернул его сознание, заставив прикоснуться к истинному воплощению Великой силы. Те мгновения всё ещё вспыхивали в его сознании безумным восторгом и наслаждением, сияли яркими красками и звуками, несравнимыми с этой пёстрой серостью. Но было одно но, то пиршество духа больше не могло повториться, потому что его друзей больше нет.

Акессиэль помнил всё, сейчас те годы казались счастливыми и беззаботными. Он был на своём месте, был там, где должен был быть. Юный наследник ощущал себя собой, и у него не возникало никаких мыслей о том, что он может делать что-то не так. Всё было на удивление просто, мир был простым и понятным, и никакие новые открытия не делали его сложнее, а только прекраснее. Акессиэль открывал для себя этот мир, плыл по лучам солнца, снова и снова узнавая новое о себе самом, но кто знал, что в одно мгновение его многоцветный мир может разлететься на осколки…

Обычный день дома, отец уехал куда-то ещё с утра, не сказав ни слова, а мать взволнованно сжимала руки, то и дело подходя к окну. Сам он тогда никак не мог сосредоточиться на своей конструкции, которую юный Мюриэле собирал для концентрации маленьких молний. Какая-то атмосфера беспокойства застыла в воздухе, не давая продохнуть, и дело было не только в его родителях. Всю ночь ему не спалось, кошмары терзали его, не давая ни на мгновение прийти в себя. Он снова видел их – непонятные существа, покрытые слизью, отливающей в свете луны неприятным блеском. Ему было страшно, страшно до ужаса. Акессиэль бежал, но ноги не слушались, он кричал, но крик застревал в горле, и лишь только с рассветом юный наследник смог погрузиться в спасительную полудрёму. С утра он также был не в себе. Мысли путались, а голова нещадно болела от усталости и недостатка сна, но Акессиэль старался не показывать этого, усиленно осматривая своё творение.

Когда вернулся отец, он внутренне уже знал, что происходит. Чувствовал, но словно находился выше этого, не давая себе полностью осознать ситуацию. Лишь когда родители озвучили ему страшную новость, сердце его окончательно упало. От пережитого потрясения Акессиэль выпал из реальности, не слыша ни заверения родителей, ни свои мысли. Сознание возвращалось крайне медленно, по кирпичикам собирая разрушенные стены. И когда последняя брешь была заделана, огненное возмущение вихрем поднялось из самых глубин его сердца.

- Это ложь! - кричал он, ни на мгновение не сомневаясь в своей правоте. Акессиэль знал это, он чувствовал, и не мог позволить, чтобы кто-то считал иначе. У него не было аргументов, не было доказательств, лишь собственное сердце вопило, что они живы… Живы! Но никто его не услышал, многочасовые эмоциональные протесты, в конце концов, были усмирены с помощью сил Ноэллии и лекарственных трав, но внутренний зов его так и не был заглушён.

Акессиэль помнил себя неделями лежащим в кровати, напоенный множеством успокаивающих лекарств, пустым и измождённым. Как будто враз отобрали все силы и эмоции и приказали жить. И он начал жить, но не так, как раньше. Акессиэль отказался от эмоциональных протестов, отказался от громких заявлений, но в глубине души так и остался верен самому себе, не сомневаясь и не отбрасывая прочь ту часть своей жизни. Так шли годы, он рос достойным наследником, большим Мюриэле, чем кто-либо до него, но только теперь никто, даже его родители, не знал о том, что на самом деле происходит в его душе. Нет, Акессиэль не закрылся от мира, но строго определил ту грань, за которую вход другим был запрещён. И при всей его сильной эмоциональности и взрывном характере, сейчас едва ли кто мог догадаться, что творится в мыслях у юного Мюриэле. Сдержанный, возвышенный, спокойный. Даже не верилось, что в этом человеке есть хотя бы искра пламени, но она была и пылала жарче любого пожара, и лишь годы научили его скрывать эту мощь, оставляя едва заметные искры лишь в самой глубине синих глаз. Акессиэль продолжал жить, сила и спокойствие росли в его душе. Он знал что-то, во что даже сам не мог поверить, и эта убеждённость росла в нём, противореча всем потрясениям на его пути. Душа болела от осознания, от видимой безысходности и отчаяния, но сердце было спокойно, оно оставалось на своём месте, точно зная, куда ведёт его путь.

И вот сейчас, на очередном балу дома Люэно, Акессиэль, честно оттанцевав два танца, поднялся на второй уровень, чтобы скрыться от глаз вездесущей матери и уже успевшей ему поднадоесть амбэральской толпы. Главным преимуществом балов в замке Люэно было то, что зал для приёмов состоял из двух уровней, верхний из которых балконом опоясывал стены, позволяя с высоты нескольких этажей оценить красоту танцующих или, как в его случае, просто побыть одному.

Но, к сожалению, его одиночество было недолгим. Едва заслышав приближающиеся шаги, Акессиэль отодвинулся от перил и равнодушно посмотрел в сторону пришедшего. Он знал, кто это будет. Единственный, кто в силу то ли доброго характера, то ли родственных связей никак не желал оставлять его в покое. Не то чтобы сам Мюриэле пытался грубить, чтобы отогнать от себя посторонних, просто его холодность и равнодушие давно бы заставили любого опустить руки, но его двоюродный брат был явным исключением. Джулиан Брюнье во многом был личностью исключительной. Наследник светского дома, он унаследовал от матери огромный потенциал способностей Фьене, который выражался порой в весьма необычных и непонятных формах. У Джулиана была прекрасная интуиция, особенно в отношении того, что происходит вокруг него. Он словно читал людей, как открытую книгу, и это не могло не задевать некоторых личностей. И вот сейчас его брат пришёл сюда, совершенно уверенный, что его близкий человек нуждается в участии и не должен находиться один, даже если и сам всеми силами к этому стремится. Мюриэле, даже не пытался возмущаться, за годы общения с Джулианом он уже привык к подобным происшествиям и научился воспринимать его вмешательства достаточно спокойно, как и многое в своей жизни.

- Тётя Ноэллия искала тебя, - спокойно начал Брюнье, облокачиваясь на перила рядом с ним, - похоже, ты не дотанцевал ещё один танец.

- Танцев на сегодня достаточно, - холодно буркнул Мюриэле, - я не в том настроении, чтобы танцевать.

- Неужели ни одна дама на этом балу не оказалась достойной Милрена Мюриэле? - шутливо усмехнулся Брюнье.

- Очевидно, что нет, - выдохнул его брат, - или я не оказался достоин, что, впрочем, неважно.

Джулиан несколько секунд вглядывался в его лицо, что-то для себя решая. Шутливый тон полностью исчез, как и смешинки в золотистых глазах наследника дома Брюнье.

- Кессиль, - чуть слышно прошептал он, - может, хватит так себя изводить?

- Что значит изводить? - Мюриэле непонимающе смотрел на него, и лишь между его бровей залегла едва заметная морщинка. Он готовился к удару. Снова.

- Хватит изводить себя воспоминаниями о людях, которых не вернуть! - стремительно ответил Брюнье.

Акессиэль, словно ожидавший это услышать, привычно закатил глаза и отвернулся обратно к созерцанию гостей бала, весело танцующих внизу. Джулиан понял, что переборщил. Его брат, наверняка, слышал эти же выражения миллионы раз от своих родителей и прочих людей, испытывающих необходимость ему об этом напомнить, и он также игнорировал их недовольство, закрываясь в себе, не давая никаких ответов на то, что же происходит в его душе.

- Прости, Кесси, я не сдержался, - искренне выдохнул Брюнье, действительно чувствуя себя виноватым от первого необоснованного порыва. Акессиэль же, похоже, был весьма удивлён этим заявлением. Он оторвался от созерцания танцующих, отодвинулся от перил и непонимающе уставился на брата.

- Прости, - ещё раз повторил Джулиан, – думаю, ты слышал эти обвинения много раз от всех своих знакомых, но я не хочу давить на тебя или требовать, чтобы ты отказался от своего прошлого. Я просто хочу понять, зачем тебе всё это? Почему ты никак не можешь отпустить всё и идти дальше? Что держит тебя там? Ты ведь понимаешь, что ты единственный наследник своих родителей. Тебе наследовать корону дома Мюриэле, а значит, рано или поздно тебе придётся связать свою судьбу с кем-то ещё. Ты не сможешь оставить корону своему дяде или его сыну. Я знаю, ты искренне любишь свой дом, пусть даже и стараешься этого не показывать, и ты не позволишь ему погибнуть. Почему же ты не хочешь послушать своих родителей и хотя бы попытаться посмотреть на всё иначе? Быть может, нашёлся бы и человек, который смог бы открыть для тебя новую жизнь, без всего того, что окружало тебя в прошлом. Ведь ты и сам понимаешь, что рано или поздно эти вопросы снова встанут перед тобой, и тебе придётся решать их, как бы ты ни увиливал от этого все эти годы. Тебе будет ещё больнее и тяжелее, и не лучше ли решить всё сейчас, когда твои близкие могут тебе помочь, когда я могу тебе помочь? Хоть ты и никогда не доверял мне полностью, я твой брат, Акессиэль, и я всегда буду на твоей стороне, но я просто не понимаю зачем…

На последних словах Джулиан в бессилии опустился на перила. Он сделал всё, что мог, попытался передать все те чувства, что терзали его душу, и теперь оставалось лишь уповать на то, что Мюриэле не закроется, как обычно, в свои доспехи из равнодушия и отстранённости, а скажет ему хоть что-то, что могло бы помочь Джулиану понять или хотя бы принять то, что присходит в его семье.

Переведя дух, Брюнье поднял глаза на брата и в удивлении замер. Акессиэль улыбался, улыбался совершенно легко и непринуждённо, как улыбаются беззаботные дети, глядя на солнышко в жаркий летний день. Черты его лица расслабились, а глаза наполнились глубоким внутренним светом, который, казалось, мог согреть целый мир. Джулиан уже и не помнил, когда видел у своего брата такую улыбку. В этот момент на нём не было масок, и его самоконтроль не создавал между ними широкие пропасти. Акессиэль был собой, открытый, настоящий. Он не был сломлен, нет, он был больше, чем он есть в эти мгновения. Казалось, что вся его жизнь была на удивление лёгкой и понятной, и Мюриэле чуть снисходительно улыбался искреннему непониманию наследника Брюнье.

- Знаешь, Джуль, - осторожно начал Акессиэль, также мягко улыбаясь, взглядом устремившись только в ему ведомые дали, - если ты никогда не пробовал яблоко, ты можешь принять за него любой фрукт, который тебе назовут яблоком. Это естественный процесс, таким способом мы познаём и открываем для себя этот мир. Но вот если ты уже знаешь вкус яблока, ничто в целом мире не способно обмануть тебя и внушить, что оно имеет вкус апельсина.

Джулиан недоумённо нахмурился, не понимая, что имеет в виду его брат, но тот спокойно продолжал, словно не замечая смятения слушателя.

- И вот так со всем в жизни. Если ты узнал что-то важное для себя, тебя уже невозможно будет поймать на подделку. Если ты видел истину, то едва ли согласишься на что-то меньшее, - он выдохнул, оторвавшись от перил и посмотрев на брата. - Я видел истину, Джуль, и я не готов согласиться на меньшее.

- Что значит видел истину? - не понял наследник Брюнье. – В чём твоя истина, и почему ты не готов отступиться от неё?

Акессиэль задумался, словно решая, как лучше объяснить брату происходящее. Тут его взгляд зацепился за несколько фигур, танцующих в центре зала, и он снова улыбнулся.

- Скажи, Джуль, с кем свяжет тебя судьба в будущем?

Вопрос был настолько неожиданный, что Брюнье невольно вздрогнул и стушевался.

- Я не просил о видении в храме, поэтому пока не знаю, что…

- Да брось, Джуль, - с вызовом воскликнул Мюриэле, - ты же наполовину Фьене! Ни за что не поверю, что ты ещё не понял, кто предназначен тебе!

- Если ты такой умный, то сам скажи мне,- недовольно бросил Брюнье, скрестив руки на груди.

- И скажу, - усмехнулся Акессиэль, которого, очевидно, забавляла вся эта беседа. - Воспитывается в храме Фьене, хотя сама происходит из дома порядка, точнее, дома памяти.

- Откуда ты…, – в ужасе начал Джулиан, но Мюриэле перебил его, пренебрежительно махнув рукой.

- О, силы, это же до безумия очевидно, - его глаза снова перестали надсмехаться, вернув себе сияющее и умиротворённое выражение, которое завладело Акессиэлем в начале разговора. - Ты помнишь бал дома Морзано? - мягко продолжил он. - Помнишь танец дома Брюнье, который мы танцевали в две пары? - Джулиан только кивал, не понимая, что хочет донести его брат. - Тогда мы пробудили небывалую мощь и после танца долгое время не могли прийти в себя от произошедшего, - он снова поднял глаза на Брюнье. - Джуль, так станцевать танец можно только с кровным родственником или человеком, связанным с тобой судьбой, поэтому моё предположение о Катерине было очевидно.

Наследник дома Брюнье невольно усмехнулся в ответ на мягкую и открытую улыбку своего брата. Да, всё было до невозможности очевидно, а ему ещё казалось, что он тщательно скрывает свои симпатии. Но тут его мысли вернулись к самому началу их разговора.

- Значит, из-за этого танца ты считаешь, что Эмриссия твоя пара?

- Нет, не из-за этого, - мягко улыбнулся Мюриэле, - для меня это скорее следствие, нежели причина.

- А в чем же причина? – непонимающе спросил Джулиан.

- Я люблю её, - просто ответил Акессиэль, и Брюнье невольно удивился тому спокойствию, с которым он произносил настолько значимые для него слова. - Я всегда её любил, поэтому это не было такой неожиданностью.

- Но вы же знакомы с детства, - возмутился Джулиан. - О какой любви может идти речь, когда вам нет ещё и семи лет?

- О самой, что ни на есть, простой, - снова улыбнулся Мюриэле, поднимая глаза на своего брата. - Ты путаешь влюблённость и любовь. Для того, чтобы влюбиться, нужен возраст, определённые обстоятельства, состояние души, а для того, чтобы полюбить, нет. Любовь также естественна, как и всё в этом мире. Она не требует никаких действий, никаких признаний. Всё это лишь следствия, возникающие или нет в зависимости от ситуации. Любовь просто есть, нисколько не мешая течению жизни и ничего не требуя от неё. Она не зависит ни от обстоятельств, ни от стороннего влияния. Её невозможно подделать или воссоздать, она просто есть, так же естественно, как всё, что имеется в этом мире. Вопрос лишь в том, когда каждый из нас, наконец, заметит её существование. Я понял, что люблю Эмриссию с самой первой встречи, но тогда даже не мог осознать это чувство, настолько оно было неотъемлемой частью моей жизни. Явным, простым, ничего не требующим взамен. Оно просто было. Я знал, что есть она, что есть я, и мы могли периодически играть с друг другом. Для моей любви этого было более чем достаточно. С временем мы взрослели, но чувство это было также естественно и неотделимо от меня, что я нисколько не придавал ему значения, не пытался подобрать ему название, потому что просто не представлял жизни без него. Лишь раз это чувство заставило меня задуматься. На том самом балу, когда мы танцевали танец дома Брюнье, оно словно высвободилось наружу, поглотив нас обоих. Его было слишком много, и это вызывало вопросы, хоть и не заставило полностью погрузиться в эти мысли. Мы были рядом, и этого было достаточно, - Мюриэле ненадолго остановился, и в голосе его послышались более глухие ноты, но тон его по-прежнему оставался спокойным, - до тех самых пор, пока мне не объявили, что их нет. Тогда я много думал, анализировал то время, что мы были вместе, и пришёл к простому, но, к сожалению, трагическому выводу: я всегда любил Эмриссию Морзано, и не думаю, что этот факт когда-нибудь изменится. Я видел истинные чувства и никогда не смогу согласиться на подделку. Твоя Катерина там внизу, и пусть она зачастую недовольна твоим присутствием рядом с ней, ты ещё можешь всё изменить, а я, похоже, уже нет. Но и вариант подпустить к себе чужого человека меня нисколько не устраивает. Это мой выбор, Джулиан, моя жизнь. И понимая всю свою ответственность перед домом и семьей, сейчас я не намерен ничего предпринимать. Сила укажет мне путь, когда придёт время, а ложь рано или поздно разрушит мою жизнь. Чужому для себя человеку я не могу принести ничего кроме горя и страданий, даже если сам не буду желать этого. Так к чему же вообще разрушать чью-то жизнь? - он спокойно улыбнулся. - Мой путь откроется мне, я знаю, и не собираюсь отступаться от того, что живёт в моём сердце.

- Быть может, ты ошибся? - всё ещё пребывая в шоке от услышанного, спросил Джулиан. - Ведь ты повзрослел, сильно изменился. Сейчас тебе, наверное, не было бы интересно рядом с той маленькой девочкой из твоего прошлого. Почему же ты всё ещё живёшь эмоциями того маленького мальчика, которым ты уже давно не являешься?

Акессиэль задумался, сжав зубы, решая, продолжать ли ему этот разговор. Однако через какое-то время он кивнул своим мыслям и снова расслабился, грустно улыбнувшись.

- Не уверен, что я живу именно теми эмоциями, - ответил он. - Да, в своём сердце я храню их как драгоценное сокровище, но это не то, что придаёт мне сил идти дальше. Знаешь, где-то в глубине души мне до сих пор кажется, что я чувствую их. Что они живы, и где-то растут и взрослеют так же, как и я. Даже порой я чувствую их эмоции или могу видеть их во снах. Мне кажется мы так близко, что протяни руку, и дотронешься до самого сердца. Да, разум твердит, что такого просто не может быть, но душа спокойно принимает, не допуская сомнения, а я привык доверять своим чувствам и решениям.

- То есть ты хочешь сказать, - медленно, словно пытаясь это осознать, проговорил Джулиан, - хочешь сказать, что Эмриссия жива?

- Я не могу вслух ответить на этот вопрос, - опустив глаза, улыбнулся Акессиэль. - У меня нет никаких доказательств, кроме собственных ощущений и предчувствий. Всю жизнь меня учили доверять себе. Ну так в этот раз я действительно верю себе.

Джулиан кивнул, да и что он ещё мог сказать. От полученной информации голова шла кругом, а сознание разрывалось между тем, чтобы действительно поверить брату или признать его помешавшимся. Нет, Акессиэль не был отступником или одержимым, сила вспыхивала вокруг него ровным светом, не оставляя сомнений в его вменяемости и посвящении. Тогда всё, что он говорил… В это невозможно было поверить, но в то же время Брюнье не собирался отрицать услышанное. Единственное, что мог сейчас сделать Джулиан, это отложить все эти мысли до тех пор, пока он сам не сможет внести ясность в этот вопрос. До тех пор наследник светского дома не будет ни принимать, ни опровергать мнение брата, и не будет больше пытаться направить его на путь истинный.

Акессиэль светился, когда вспоминал своих друзей, но глаза его не были глазами человека, который застрял в прошлом. Нет, младший Мюриэле уверенно смотрел в будущее, в глубине души не имея ни малейшего сомнения. Его брат верил себе, быть может, пришла и его очередь довериться ему. В конце концов, закон свободной воли не сломим, и если Акессиэль захочет изменить свою жизнь, ничто и никто не сможет его остановить…

Храм Фьене - великая и прекрасная цитадель времени. Что же здесь забыла она, девчонка Истаресс, дочь наместника из дома порядка? Как, благодаря какой магии, эта древняя мощь смогла принять её за свою, да ещё и в будущем передать ей то, на чём долгие годы держалась сила и благополучие Великих домов? Казалось, кроме Касфан Фьене ответов не знал никто, да и сама Королева не спешила раскрывать свои секреты никому, даже ей, её единственной ученице, той, кому теперь предстояло однажды занять место главной хранительницы семьи времени. Порой Катерина сама не верила в то, что происходило вокруг неё, но раз за разом реальность приносила ей свои аргументы, и девушке волей-неволей пришлось поверить в них. Кто она теперь? Даже сама юная Истаресс не могла найти ответа на этот вопрос. Когда-то всё было просто и понятно. Теперь же душа едва цеплялась за разрушенные стены, стремясь утвердиться хоть в чём-то, принять хоть какую-то часть её сегодняшней жизни, которая казалась сном. Когда-то Катерина была обычной дочерью дома памяти: умной, безумно талантливой, такой, какой и должна была быть. Ей нравилось знать больше, чем другие и чувствовать себя всегда на шаг впереди. Умница Катерина всегда была на высоте и с усердием и упорством принималась за любую даже самую сложную задачу, которую после торжественно представляла своим близким. Но это было давно, так давно, что она уже и сама порой не верит, что всё это было правдой. Потом была страшная ночь, которую Катерина едва помнила, после всего пережитого ужаса. Она не знала, как добралась до храма времени, помнила лишь белые высокие ступени и обеспокоенное лицо Касфан Фьене.