Сувар. Повесть о том, как сгорела Булгария

— Надолго?

Отец остановился.

— Туда десять дней, — сказал он. — Обратно десять.

Мать подождала. Отец больше ничего не сказал. Она кивнула и ушла в кузню, и в кузне потом до полуночи было слышно, как она перекладывает железо с места на место.

* * *

Бирки Ятман резал ночью, в лаҫ, при лучине.

Курак принёс ему липовых планок, наколотых ещё весной на дранку: ровных, в полторы ладони длиной, в два пальца шириной, сухих. Их было сорок. Курак положил их на стол и ушёл, ничего не сказав, и потом Ятман понял, что он принёс лишние нарочно.

Отец показал, какой знак.

— Три черты из одного корня, — сказал он и начертил ножом на столе. — Как корни у дуба, только наоборот. Режь на плоской стороне. Зарубки — на ребре. Глубоко не режь: им срезать.

— А если кто-нибудь срежет две сразу?

— Значит, придёт на день раньше, — сказал отец. — Беды нет.

Он постоял над столом, посмотрел, как Ятман вырезает первый знак, и ушёл спать. Больше он в лаҫ не заходил. Ятман ждал, что он придёт посмотреть, и потом перестал ждать и понял, что отец не придёт, потому что эта работа не его.

Он резал знак, переворачивал планку на ребро и резал зарубки. Двадцать шесть. Потом следующую.

После пятой он посчитал, сколько всего будет зарубок: тридцать одна бирка по двадцать шесть. Восемьсот шесть. Число было большое, и он его испугался и перестал о нём думать, а стал думать о том, куда пойдёт каждая. Эта — в Тикаш хули. Эта — Ишлею. Эта — марийцам. Он не знал этих мест и представлял их по рассказам Ярмула.

После десятой у него заболели пальцы, и он стал резать левой рукой, держа планку правой, и зарубки пошли кривые, и он переделал две.

Кӗвӗрке пришёл после полуночи. Он постоял в дверях, посмотрел на стол, на готовые бирки, сложенные стопкой, и на стружку.

— Давай я зарубки, — сказал он. — А ты знаки.

— Мне велели.

— Т-тебе велели резать. А я буду резать с тобой.

Ятман подумал.

— Нет, — сказал он.

Кӗвӗрке не обиделся. Он сел на лавку у стены, подтянул колени и стал смотреть. Иногда он говорил, сколько осталось, не считая, и всегда верно. Потом заснул, сидя, как Ильдар, и Ятман накрыл его отцовым кафтаном.

Личина на столбе висела в темноте, и когда лучина вспыхивала, на ободке у прорезей вспыхивало золото, и Ятман каждый раз поднимал голову. Рядом висела грамота, углом вниз. Он встал и поправил её, чтобы висела ровно, и сел обратно.

Последнюю бирку он доделал, когда за дверью лаҫ стало серо.

Их было тридцать одна. Он пересчитал трижды, по одной перекладывая из левой стопки в правую. Потом взял одну из лишних планок и вырезал на ней тот же знак и двадцать шесть зарубок. Эту он не положил в стопку. Он повесил её на гвоздь рядом с грамотой, на шнурке.

* * *

Гонцы уехали на рассвете.

Их было пятеро, и у каждого была своя связка. Ирсай взял две бирки буртасам и одну городецким, потому что ехал в ту же сторону, на Суру, а с городецкими у него был свой разговор. Гордята хотел ехать к городецким сам, но отец оставил его до вечера: к городецким можно и завтра, а русский конец надо было собрать сегодня. Виряс взял три эрзянские и уехал первым, пешком, потому что пешком по лесу у него выходило быстрее, чем у других верхом. Два парня из Хурӑнлӑх, на своих конях, повезли шесть бирок в лесные сёла по Суре, по три каждый. Марийские бирки взял Долгий: он знал дорогу на Ҫармӑс ялӗ и немного знал язык.

Оставалось шестнадцать. Четырнадцать волжских, таяпинская и Ишлеева.

Они лежали на столе в лаҫ, перевязанные лыком. Тукташ стоял над ними. Он пришёл проводить гонцов, как провожал всех, называя, кто куда уехал, и теперь стоял и смотрел на связку.

— А к волжским кто? — спросил он. — Туда просто гонца не пошлёшь. Там тебя помнят.

Отец сидел за столом и ел хлеб с молоком, стоя коленом на лавке, как едят, когда торопятся.

Он доел, положил ложку и встал.

— Я пойду, — сказал он.

Он сказал это так, как говорил «Ровно», когда число сходилось. Тукташ кивнул. Мать у очага подняла голову, посмотрела на отца и опустила.

Ятман стоял у столба и держал свою бирку. Он снял её с гвоздя, пока отец ел, и держал, и не знал, можно ли уже. Нож был у него за поясом.

Отец посмотрел на него.

— Режь, — сказал отец. — День начался.

Ятман срезал первую зарубку. Стружка упала на пол. На бирке осталось двадцать пять.

Глава 10. Гонцы

Атнер. Правый берег: Тикаш хули — Шӑхаль — Мӑн Юман — Мӑн Таяпа, август — сентябрь 1236 года

Шестнадцать бирок Атнер увязал в две связки и положил в перемётные сумы, по восемь на сторону, чтобы конь нёс ровно.

Коня седлал Салих. Салих всегда седлал сам, даже чужого, потому что не доверял чужим рукам подпругу. С ними ехали двое: Алмас, отец Кӗвӗрке, и хурӑнлӑхский парень Тимрук, сын кузнечного подмастерья, девятнадцати лет, который просился в дорогу так, что Атнер взял его, лишь бы не слушать дальше. Тимрук держал в поводу заводного и улыбался всему, на что смотрел.

Сарпи подошла, когда Атнер уже взял повод.

Она пришла не одна. За ней шла Пинерпи, медленно, в тёмном, и смотрела в землю, как смотрела всегда, будто искала обронённую иглу.

— Лучниц возьмёшь, — сказала Сарпи.

Она не спросила. Атнер посмотрел на неё сверху, с седла.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

— В тот год, когда уходили, ты их брал, — сказала Пинерпи, не поднимая головы.

— Тогда мне было тридцать три, — сказал Атнер.

— А мне было семнадцать, — сказала Сарпи. — Сейчас тридцать. И я стреляю лучше. Ты видел, как я стреляю. Все видели.

Атнер видел. Зимой, после торга в Таяпе, Виряс рассказал ему про волок на Суре, про трёх беглых с дубьём и про шапку, сбитую с сорока шагов, и рассказал так, будто рассказывал про погоду, а глаза у него были другие. Сарпи с той зимы не убирала лук в короб.

— Скольких ты соберёшь? — спросил Атнер.

— Своих восемь. Они стреляют.

— Восемь — это ничего.

— Тогда скажи сколько, — сказала Сарпи.

Он подумал. Ему хотелось сказать «нисколько» и уехать. Он знал, что если скажет, она не пойдёт с ними, а пойдёт за ними, и это будет хуже.

— Сотню, — сказал он. — Со всех сёл. Кто стреляет, а не кто хочет. В волжских сёлах я скажу сам. В лесные пошли с теми, кто поедет за нашими гонцами.

Сарпи кивнула, как кивают на цену, которую ждали.

— Сотню, — повторила она.

Пинерпи подняла голову, посмотрела на Атнера, на коня, на сумы с бирками, ничего не сказала и пошла назад к мастерской. Сарпи пошла за ней.

Салих подтянул подпругу и хлопнул коня по шее.

— Соберёт, — сказал он.

— Соберёт, — сказал Атнер.

* * *

До Тикаш хули ехали шесть дней, конными.

Дорогу Атнер знал и не знал. Тринадцать лет назад он прошёл её в обратную сторону, пешком, рядом с Кураковой телегой, в которой лежала на соломе Ирпике, а впереди шёл Ахтупай с палкой, и под ногами была чёрная земля, и сзади шли девятнадцать дней. Теперь он ехал верхом, и шесть дней, и земля была сухая, в августовской пыли, и дорога на половине пути стала наезженной, как бывает, когда по ней ездят не лесные, а торговые люди. Лес кончился на пятый день. Пошли поля, берёзовые колки, овраги с ручьями. Поля были сжаты.

— Тут жнут раньше, — сказал Тимрук.

— Тут теплее, — сказал Салих.

— Тут знают, — сказал Атнер.

Салих посмотрел на него и ничего не сказал.

* * *

В Тикаш хули их встретили у ключа.

Ключ бил из-под камня у нижней улицы, как и тринадцать лет назад, и у ключа стояли бабы с вёдрами и смотрели. Потом одна поставила ведро и ушла в проулок быстро, не оглядываясь. Через время пришли старики.

Их было пятеро. Атнер помнил двоих. Одного он помнил молодым мужиком с чёрной бородой, который тогда вёз у Ярмула телегу; теперь борода у него была белая и короткая, по-волжски стриженная. Второго он помнил стариком, и тот был стариком и сейчас, только меньше ростом.

— Ылтӑн Пит«Золотое лицо», — сказал тот, с короткой бородой.

— Атнер, — сказал Атнер.

— Атнер, — согласился старик. — Ярмул жив?

— Лежит. Жив.

— Он у нас был юмӑҫ«сказитель», — сказал старик. — Двадцать лет. Потом ушёл с тобой, и мы без юмӑҫа жили, пока свой не вырос. Свой плохой. Сбивается. — Он помолчал. — Ты зачем приехал?

Атнер слез с коня, развязал суму, достал бирку и подал.

Старик взял её, повертел, посмотрел на знак, на зарубки. Провёл по ним ногтем.

— Это что?

Атнер сказал. Сказал коротко: палата зовёт на стены, всем правым берегом, как тогда. Сходиться к великому молению у Мӑн Юман, в полнолуние. Сколько зарубок — столько дней.

— Ты эту бирку когда резал?

— Шесть дней назад.

Старик пересчитал зарубки ногтем. Потом достал нож из-за пояса и срезал шесть, одну за другой, не торопясь. Стружки упали на камень у ключа, и вода их унесла.

— Двадцать, — сказал он. — Так?

— Так.

Старики стояли и смотрели на бирку в его руке.

— Девяносто, — сказал тот, что был стариком и тринадцать лет назад. Он сказал это не Атнеру, а остальным, и остальные кивнули, будто они уже сговорились раньше, без него. — Девяносто дадим. Больше не дадим, у нас хлеб в поле.

— Девяносто, — сказал Атнер.

— Сорок наших ещё с Ҫурла«месяца серпа» у суварского бека, — сказал старик. — Их по росписи взяли, к беку под Сувар. Оттуда — в город. Кто в мечеть ходит, кто нет — взяли всех, кто в книге. Эти девяносто — которых в книге нет.

— А кто поведёт? — спросил тот, с короткой бородой.

Атнер ждал этого вопроса все шесть дней. Он ждал его в каждом селе и знал, что ответа у него нет.

— Решат у котлов, — сказал он.

Старик посмотрел на него долго, потом на Салиха, потом на двух молодых у коней. Потом сунул бирку за пазуху.

— У котлов, — сказал он. — Ладно.

Ночевали у него. За ужином говорили про соль, про то, что в Таяпе соль вчетверо, про то, что за Волгой, говорят, пусто в сёлах у Камы. Про войну не говорили. Уже ложась, старик сказал в темноте, никому:

— Тринадцать лет ждали, что ты вернёшься. Ты вернулся. С биркой.

Атнер лежал и не отвечал, и старик больше ничего не сказал.

Утром, до отъезда, он сходил к нижнему краю села, к двору, который ему описал Курак: третий от оврага, с липой у ворот. Там жила Куракова сестра. Тринадцать лет назад она не пошла: муж не пустил. Муж умер. Она вышла к воротам, высокая, как Курак, с его носом, и выслушала, что брат жив и что велел кланяться, и кивнула так же, как кивал Курак, когда ему говорили число.

— Старший мой у суварского бека, — сказала она. — С Ҫурла. Младший пойдёт с тобой. Он уже бирку видел. — Она помолчала. — Скажи брату: один там, другой с тобой. Он поймёт.

Атнер сказал, что скажет.

Дубраву у Мӑн Юман они проехали в тот же день, по дороге на Шӑхаль, не заезжая. Она стояла на пологом бугре за околицей, справа от дороги, и Атнер смотрел на неё, пока она не ушла за спину. В памяти она была больше. В памяти в ней было семь котлов на цепях, тысяча человек в белом, жаворонок над полем и Ахтупай, который держит его за рукав и говорит: после. Теперь это был просто бугор с дубами, редкими, и сквозь них насквозь было видно поле.

— Не заедешь? — спросил Салих.

— К Ишлею с биркой не ездят, — сказал Атнер. — К нему приезжают, когда есть с чем.

Он сам не знал, откуда это взял. Но так было правильно, и Салих кивнул.

* * *

В Шӑхаль Атнер поехал сам, с одним Тимруком.

Салих с Алмасом повезли три бирки в Хулаш и в сёла под ним, по старой береговой дороге. Шӑхаль стоял в стороне, на излучине, и Атнер его помнил хуже других. Летом он ночевал там одну ночь, у братьев Хурҫӑ, и выехал затемно низом. А тринадцать лет назад он проезжал Шӑхаль на исходе, в сумерках, и помнил только старика на лавке у ворот, который называл дворы уходящим, и дворы уходили мимо него, а он оставался.

Лавка стояла у тех же ворот. На ней сидел другой старик.

Ему было за семьдесят. Он сидел, упершись руками в колени, в чистой рубахе, в шапке, хотя было жарко, и смотрел на дорогу. Атнер слез за двадцать шагов и подошёл пешком, ведя коня в поводу. Тимрук остался у околицы.

— Эльпук мучи«дед» жив? — спросил Атнер.

— Помер, — сказал старик. — На третью зиму. Я за него сижу. — Он смотрел на Атнера снизу. — Я тебя знаю.

— Я тебя не помню.

— Ты меня и не видел. Я тогда за его плечом стоял. Он называл, а я слушал, чтобы потом повторять, когда он забудет. Он не забыл.

Атнер кивнул.

— Хурҫӑ у тебя? — спросил старик. — Летом был, у братьев сидел, а ко мне не зашёл.

— У меня.

— Живой?

— Живой. Говорит много.

— Он всегда говорил много, — сказал старик. — Он мне двоюродный. Он к жене в Хурӑнвар ушёл молодым, а оттуда с тобой. Скажи ему, что Шӑхаль стоит.

— Скажу.

Атнер развязал суму и достал бирку. Старик не взял её сразу. Он смотрел на неё в руке у Атнера, как смотрят на чужую вещь, которую принесли показать.

— Я знаю, что это, — сказал он. — Мне из Тикаш хули утром сказали. У нас быстро говорят.

Атнер молчал.

— Эмир нас в книгу писал, — сказал старик. — Приезжал писец, молодой, в зелёном кафтане. Сел у меня на этой лавке и писал: дворов столько, душ столько, слепых столько. Потом уехал. Потом пришла бумага: взыскать. И велел эмир тебе же нас и усмирять. Помнишь?

— Помню.

— А ты ушёл, — сказал старик. — И увёл своих. А мы остались. Эльпук сидел на этой лавке и называл, а вы шли мимо. Я стоял за его плечом.

Он не повышал голоса. Он говорил так, как говорят про погоду прошлого года.

— Мы остались, — повторил он. — И нас не усмирили, потому что усмирять было некому: тот, кому велели, ушёл. Приезжал потом другой писец. Посмотрел на наши дворы, записал, что недоимка, и уехал. Больше никто не приезжал. Тринадцать лет.

Атнер стоял с биркой в руке и ничего не говорил.

Он не знал, что сказать. Всё, что он мог бы сказать, было правдой, и всё было не про то. Он думал, что старик ждёт от него чего-то — чтобы он повинился, или чтобы стал объяснять, — и понимал, что если скажет хоть слово, старик встанет с лавки и уйдёт в избу, и бирка останется у него в руке.

Старик подождал.

Потом протянул руку, взял бирку и положил себе на колено. Достал нож. Посмотрел на Атнера.

— Сколько сегодня?

— Седьмой день, — сказал Атнер. — Девятнадцать останется.

— Девятнадцать, — сказал старик. Он пересчитал зарубки и срезал шесть, одну за другой, а потом, помедлив, срезал седьмую. — Это за сегодня.

Он поднял бирку и показал Атнеру. Потом сунул её в шапку, за подкладку, как суют то, что берегут.

— Шӑхаль придёт, — сказал он. — Мы и тогда пришли бы, если бы звали. Тогда не звали.

Атнер поклонился ему. Он не кланялся никому, кроме Ахтупая, с того самого лета.

Старик кивнул и стал опять смотреть на дорогу.

* * *

Отказ он получил в одном селе из четырнадцати, у самой воды, ниже Шӑхаль.

Старшина там был молодой, лет сорока, толстый, и говорил вежливо. Он взял бирку, выслушал, подержал и отдал назад.

— Тринадцать лет назад вы ушли без нас, — сказал он. — Теперь идите без нас.

Атнер взял бирку. Он хотел сказать, что без них тогда никто не уходил, что их звали и они не пошли, но это была неправда наполовину, и он промолчал. Он сунул бирку в суму, к остальным, и уехал, и Тимрук оглядывался на село до самого поворота.

— Почему ты ничего не сказал? — спросил он потом.

— Он сказал правду, — сказал Атнер.

— Какую правду? Он же боится.

— И это правда, — сказал Атнер.

Тимрук подумал и сказал, что в Хурӑнлӑх так не боятся. Атнер не ответил. Он думал о том, что в этом селе сорок дворов у самой воды и что если те, с востока, пойдут через Волгу, то пойдут здесь, и никакой вежливости не хватит.

* * *

К Ишлею он приехал на девятый день, когда в сумах оставалось две бирки: его и таяпинская.

Мӑн Юман стоял под дубравой, как стоял. Ишлей жил в крайней избе, у самой рощи, и, когда Атнер подъехал, сидел на пороге и чистил ножом репу. Он был маленький, как и тринадцать лет назад, только ещё меньше, и весь белый: рубаха, порты, голова. Руки у него были сухие и чистые.

Он узнал Атнера, отложил репу и встал.

— Ты, — сказал Ишлей.

— Я.

— Мне говорили, ты по сёлам ездишь. Ждал.

Атнер слез с коня. Ишлей не пригласил его в избу. Он пошёл к роще, и Атнер пошёл за ним, ведя коня в поводу, и у края рощи Ишлей остановился, и Атнер привязал коня к берёзе за межой, а не к дубу, как привязал бы любой другой, и Ишлей это видел.

— Бирку привёз? — спросил Ишлей.

— Привёз.

— Давай.

Атнер отдал. Ишлей посмотрел на знак, на зарубки, срезал сколько надо, не спрашивая, какой сегодня день: знал.

— Мӑн чӳк«великое моление» ставить, — сказал он.

— Мӑн чӳк.

— В полнолуние Авӑн«месяца овинов».

— В полнолуние.

Ишлей постоял, глядя в рощу.

— Великое моление не для войны, — сказал он.

— Для чего? — спросил Атнер.

— Для того, чтобы все были вместе.

— Вот и будут, — сказал Атнер.

Ишлей повернул голову и посмотрел на него. Смотрел он долго, снизу, прищурясь, как тринадцать лет назад смотрел Ахтупай на человека, который чинит плетень не с того конца.

— Сколько придёт? — спросил он.

— Не знаю. Тысячи.

— Котлов сколько?

— Не знаю.

— Узнай, — сказал Ишлей. — Мне надо знать, сколько котлов, чтобы знать, сколько скота. И дров. И где им стоять, чтобы дым шёл не в рощу. — Он помолчал. — Бык нужен. Бараны. Кто даст?

— Сёла дадут.

— Сёла дадут, — повторил Ишлей. — Хорошо.

Он больше не спорил. Он повернулся и пошёл к избе, и у порога сел обратно и взял репу, и стал чистить её дальше, и, не поднимая головы, сказал:

— Иди поешь. Потом поедешь.

* * *

В Мӑн Таяпа они въехали вчетвером: Салих с Алмасом догнали его у рощи.

Таяпа стояла, как стояла, на валу, с воротами и башней над воротами, и над башней висел на шесте выгоревший до белого флажок гарнизона. Сотник принял их у себя, в доме у ворот. Он был булгарин, лет пятидесяти, с тяжёлыми веками и с руками, которые не знали, куда им деться на столе. Про грамоту палаты он уже знал: гонец из города проезжал через Таяпу две недели назад, по дороге на юг.

— Людей у меня мало, — сказал сотник. — Меня тут поставили вал держать. Вал без меня не стоит.

— Я не прошу тебя, — сказал Атнер.

— А кого?

— Кто есть.

Сотник посмотрел на Салиха. Салих сидел у двери на лавке и смотрел в окно, во двор, где коновязь.

— У меня шестьдесят конных, которые не мои, — сказал сотник. — Всадники, что осели у Таяпы после того лета. Кто из вашего авангарда, кто из стражи, кто из кипчаков, что пришли служить и остались. Живут своими дворами, землю пашут. Я их зову, когда надо. Они мне не подвластны, и кормлю я их, только когда зову.

— Позови, — сказал Атнер.

— На время, — сказал сотник. — Я тебе их даю на время. Запомни.

— Запомню.

— И сам я не пойду.

— Не ходи, — сказал Атнер.

Сотник, кажется, ждал, что его будут уговаривать, и когда не стали, опустил руки на стол.

Шестьдесят приехали к вечеру. Приехали по двое, по трое, со своими конями, в своих кольчугах, у кого были, в стёганых кафтанах, у кого не было, и каждый вёз с собой мешок и котёл. Салих вышел к ним во двор и стоял, пока они съезжались, и Атнер видел в окно, как трое из них слезли с коней раньше других и подошли к Салиху пешком. Это были старики. Атнер узнал одного по посадке, второго по шраму через щёку. Третьего не узнал. Салих обнял всех троих, по одному, долго, и старики смеялись и хлопали его по спине.

Больше Салих в тот вечер в дом не заходил. Он сидел во дворе у костра с шестьюдесятью, и ночью Атнер слышал, как он говорит им что-то ровным голосом и как они молчат. Салих говорил так тринадцать лет назад, когда был десятником.

Утром он сказал:

— Мои.

— Твои, — сказал Атнер.

* * *

Домой ехали пять дней, торопясь, меняя коней, и на третий день их догнали вести.

Первым догнал Долгий, на дороге у Суры. Он возвращался от марийцев, на чужом коне, потому что свой охромел, и привёз две бирки из трёх оставленными и одну назад. Третью ему вернули в дальней деревне за Ҫармӑс ялӗ, где свой карт«жрец» сказал, что роща не пускает. А в Ҫармӑс ялӗ его принял сам Чоткар, в белом, у той же рощи, куда тринадцать лет назад бек вешал на сук куниц.

— Он сказал, придёт сам, — сказал Долгий. — С котлами. Сказал: сколько — увидишь. И велел сказать тебе слово в слово.

— Скажи.

— «Скажи Ылтӑн Питу — мы помним, кто у Луки стоял».

Атнер кивнул. Долгий ждал, что он спросит, что это значит, и Атнер не спросил.

Ирсай ждал их дома.

Он вернулся с Суры за день до них, и когда Атнер въехал в село, Ирсай сидел у кузни на том же чурбаке, где сидел Ильдар, и чистил лук. Он встал.

— Кулай отпускает триста, — сказал он. — Стрелков. Сам остаётся. Сказал: «Меня не проси. Я сёла стерегу». Ещё двадцать дадут соседи. — Он помолчал. — Вторую бирку я привёз назад.

Он достал её из-за пояса и положил на чурбак. Бирка была целая, все зарубки на месте.

— Не пошли? — спросил Атнер.

— Некому идти, — сказал Ирсай. — Это то село, что весной. Я доехал. Там никого. Двери открыты. Я бирку положил на порог, а потом забрал назад, потому что её там никто не срежет.

Виряс пришёл вечером, пешком, из леса, как уходил. Сказал, что эрзянский старшина с Мокши, Валдай, собирает своих и соседских, и что будет четыреста с лишним, если никто не передумает, и что Валдай передумывать не станет, потому что его старший сын в прошлом году ушёл за Суру с товаром и не вернулся.

Гордята вернулся от городецких в тот же вечер, затемно. Три десятка охотников, сказал он. И шестеро своих, с русского конца. Сорок без четырёх.

— А с тобой? — спросил Атнер.

— Со мной тридцать семь, — сказал Гордята. — Неждана велела считать меня. Сказала, в прошлый раз не считали, так я и шёл, как не свой.

Он засмеялся. Атнер тоже.

* * *

Кужеват пришёл к нему вечером, в лаҫ«летнюю кухню», с собакой.

Собака легла у порога, рыжая, седая по морде, и положила голову на лапы. Кужеват сел на лавку напротив, не спрашивая, и положил на стол свой нож.

— Я иду, — сказал он.

— Нет, — сказал Атнер.

Кужеват не удивился.

— Почему?

— Потому что если придут сюда, кто-то должен знать, где лес держит, — сказал Атнер. — Ты знаешь. Виряс знает. Виряс идёт.

Кужеват посмотрел на нож на столе, взял его и сунул за пояс.

— Кто ещё остаётся? — спросил он.

— Тукташ. Бажут. Хурҫӑ. Долгий.

— Хурҫӑ говорит много.

— Хурҫӑ держит засов, — сказал Атнер. — Он в тот год, когда уходили, держал ворота на городище. Говорил и держал.

Кужеват подумал, кивнул, встал. Собака встала тоже. У порога он обернулся.

— Если придут сюда, — сказал он, — я их встречу. Не у села. В лесу. Там, где они не ждут.

— Знаю, — сказал Атнер.

Сарпи пришла, когда Кужеват ушёл.

Она не села. Она стояла у порога, где лежала собака, и держала в руке пучок палочек, связанных ниткой. Палочки были разной длины и разного дерева: липа, ива, осина, одна дубовая.

— Это что? — спросил Атнер.

— Сёла, — сказала Сарпи. — Каждая — село. Зарубки — кто придёт. Я их у гонцов брала и у тех, кто приходил сам. — Она положила пучок на стол. — Своих восемь. С Хурӑнлӑх две, сёстры, с выселка ни одной. С лесных сёл по Суре двадцать шесть. Из волжских мне Салих сказал, пока ты коня ставил. С Тикаш хули десять. С Шӑхаль шесть. Из-под Таяпы пять. С Мӑн Юман девять. С Хулаша двенадцать. Остальные придут сами к котлам. Всех сто двадцать.

Атнер пересчитал палочки. Потом зарубки.

— Ты сказал сотню, — сказала Сарпи. — Я собрала сто двадцать. Двадцать лишних — на то, что будет.

Она не сказала, что будет. Он не спросил.

* * *

Ночью он считал бирки.

Не те, что ушли, а те, что вернулись. Они лежали на столе в лаҫ в ряд, при лучине, и их было четыре. Одна из села у воды, от вежливого старшины. Одна от марийского карта, у которого роща не пускает. Одна Ирсаева, с порога пустого села. И одна с Суры, из лесного села, где в июле был мор и хоронили до сих пор; её привёз хурӑнлӑхский гонец вместе со словами старосты: пришли бы, да некому стоять.

Все четыре были целые. На всех стояли все двадцать шесть зарубок. Никто их не срезал.

Он положил их рядом и посмотрел.

Тридцать одна ушла. Четыре вернулись. Двадцать семь остались там, куда их везли, и там их каждое утро кто-то срезал, по одной, ножом, у ключа, на лавке у ворот, на пороге избы у рощи. Он сидел и считал вслух, шёпотом, как считал в амбаре меры, когда думал, что все спят.