Сувар. Повесть о том, как сгорела Булгария

— Далеко, — сказал Ахан.

У чужого огня, где он грелся на обратном пути, говорил тюрк из соседнего десятка — не ему, а всем сразу, как говорят такое.

— Старик жив, — сказал тюрк. — И идёт с нами.

— Какой старик?

— Тот самый.

Кто-то сказал, что тот старик умер ещё при Хорезме. Тюрк сказал, что не умер. Поспорили без охоты и перешли на кизяк.

Ахан ничего не сказал. Он помнил, что у той большой реки тринадцать лет назад всё делалось по слову одного человека, которого он видел дважды, оба раза издали и оба раза в седле, и что человек этот уже тогда был стар.

* * *

На восьмой день передовую сотню послали к броду выше стана.

Выше — это в полудне хода, где Яик делал петлю и выносил на западный берег песчаную косу, а за косой стоял тальник, густой, в рост всадника. Брод шёл через косу. Ахан помнил его с того раза, когда шли назад на восток: дно каменистое, у правого края яма, повозки проходят, если не гнать.

И ещё он помнил второй брод.

Он вспомнил его ночью, накануне, сам, лёжа на кошме: выше первого, на три перестрела, где река разбивалась на два рукава вокруг острова. По острову можно было перейти, почти не замочив стремян, если знать, где заходить. Тогда, тринадцать лет назад, там переходили заводные табуны, потому что на первом броду было тесно. Он утром сказал об этом сотнику. Сотник выслушал и ничего не ответил, и Ахан решил, что опять будет по-своему.

С гривы над рекой брод был виден весь.

Сотник остановил сотню за гривой, где не видно с того берега, и поднялся наверх пешком, с Аханом и двумя десятниками. Легли в траву.

На том берегу, на косе и за ней, стояли люди.

Всадники. Ахан начал считать по привычке: по коням, у которых головы над тальником, по дымку от костра, который они не таили, по пятнам доспеха. Двадцать пять. Может, чуть больше. Кольчуги у половины, это было видно по блеску, когда кто-нибудь поворачивался к солнцу. Шлемы островерхие. Копья стояли у тальника пучком. Двое сидели прямо на косе, у воды, и смотрели на реку, а один, в красном, ходил между ними — сотник, должно быть, или кто у них вместо сотника.

— Булгарская сторожа, — сказал сотник. — Сторожа у них в сорок голов. Остальные где-нибудь рядом. Стоит не прячется.

— Смотрит, — сказал один из десятников.

— Пусть смотрит, — сказал сотник. — Увидит больше, чем хочет.

Он лежал и смотрел долго. Потом повернулся к Ахану.

— Твой второй брод. Где?

Ахан показал рукой вверх по реке, где за петлёй над водой торчали макушки острова.

— Там. Три перестрела. Заходить с нашего берега от старой ветлы, по мели, к острову. С острова на ту сторону — левее, где рябит.

— Сколько времени?

— Если рысью берегом — пока тут выпустят колчан.

Сотник подумал.

— Половина идёт туда, — сказал он десятникам. — Вторая полусотня. Тихо, за гривой, до ветлы. Остальные здесь. Спускаемся к воде, стреляем через реку. В воду в лоб не лезть. Пусть они смотрят сюда. Когда наши выйдут на их сторону — тогда вперёд.

Десяток Ахана оставался у первого брода. Десяток сына уходил с полусотней вверх. Ахан видел, как сын садится на серого, как проверяет налуч, как четверо его смеются у коней, и сын что-то им говорит, и они перестают смеяться. Сын не оглянулся.

* * *

Они спустились к воде шагом, сотней без половины, растянувшись по берегу, и на том берегу это сразу увидели.

Ахан видел, как на косе встали те двое, что сидели. Как человек в красном махнул рукой, и у тальника разобрали копья, и всадники стали выезжать на косу и строиться — не толпой, а рядами, по пятеро, как строятся люди, которых учили. Никто не кричал.

Река в этом месте была шириной в два хороших перестрела с небольшим. Для степного лука с берега на берег достать было можно, но на излёте.

— Бей! — крикнул сотник.

Ахан натянул и пустил. Он стрелял не в людей — до людей было далеко, — а туда, где стояли кони, в ряд, в середину. Рядом стреляли его девять, и соседние десятки, и стрелы уходили высоко, дугой, и падали на косу. Там завертелись кони. Один всадник свалился.

С того берега ответили.

Ахан видел, как у тальника поднялись луки. Их было меньше, чем у сотни, но они стреляли вместе, разом, и стрелы пошли не дугой, а почти прямо, над водой, и упали в воду перед берегом, у самой кромки, с плеском — много, как дождь по луже. Потом второй раз — ближе. На третий раз стрела ткнулась в песок у ног его коня и осталась торчать.

— Щиты! — крикнул кто-то.

У десятка было три щита на всех. Ахан велел держать их перед конями, у воды, и стрелять из-за них. Тот, что смеётся, держал щит и не смеялся. Молчун стрелял медленно и, кажется, попадал. Мальчишка с хорошим конём стрелял быстро, всё время, как сыплют зерно, и Ахан крикнул ему, чтобы считал стрелы, и он не услышал.

Они перестреливались через реку долго. Ахан потом не мог сказать, сколько. У него ушёл один колчан, потом половина второго. В соседнем десятке упал человек и лежал у воды, а конь его ушёл вверх по берегу, и за ним никто не пошёл. На косе упали ещё двое. Над рекой стоял звук — не крик, а свист и частый стук, будто кто-то колотил палкой по натянутой коже.

Человек в красном на том берегу ездил вдоль своих рядов и не стрелял. Он смотрел не на реку. Ахан видел, куда он смотрит: вверх, на петлю, где остров.

«Увидел», — подумал Ахан.

Человек в красном повернул коня и что-то сказал. Не крикнул — сказал, Ахан видел по тому, как ближние повернули головы. И булгары пошли назад.

Не бегом.

Пятеро остались у кромки косы и стреляли. Остальные поворачивали коней и отходили шагом к тальнику, в тальник, за тальник. Потом у тальника остановились другие пятеро и стали стрелять, а те, что были у кромки, пошли назад, мимо них. Потом ещё раз. Ахан видел такое у своих, много раз. У чужих он видел это впервые, и видел, что делают они это не хуже.

— Уходят! — крикнул кто-то.

— В воду! — крикнул сотник.

* * *

Вода была холодная не по времени, быстрая, и в середине брода дошла коню до стремени.

Ахан шёл четвёртым в своём десятке, держа лук над головой, и конь под ним ступал осторожно, щупая дно, и на яме у правого края Ахан отжал его влево, как помнил. Кругом плескало: кони шли в воду рядом, по два, по три, и вода поднималась белыми бурунами у их грудей. Впереди, у косы, стреляли пятеро, и стрелы падали в воду вокруг, по сторонам, с коротким злым звуком, будто бросали в реку камешки.

Слева от Ахана шёл тюрк. Стрела вошла тюрку в щит, и щит вырвало у него из руки, и он поймал его уже у самой воды. Справа кто-то вскрикнул и выругался, и Ахан не обернулся.

Он смотрел вперёд. Вверх по реке, у острова, уже шли в воду кони — вторая полусотня, — и он искал среди них серого и не нашёл, потому что далеко, и потому что серых там было много.

Кони вышли на косу. Песок был мокрый, тяжёлый, и кони проваливались в него по бабки. На косе никого не было. Была брошенная сума. Был мёртвый булгарский конь на боку. Были следы, уходящие к тальнику.

И был один человек.

Он стоял у самого тальника, пеший, спиной к кустам, с луком. Старик. Седая борода, кольчуга старого плетения, шлем без бармицы. Конь его стоял за ним, у кустов, в поводу, привязанный к ветке.

Он стрелял.

Он стрелял не быстро, выбирая. Первым выстрелом он снял переднего из соседнего десятка: всадник свалился с седла в воду, а конь вышел на косу один и встал, растерянный. Вторым он попал в щит. Третьим — ещё в кого-то, Ахан не видел в кого, слышал.

За его спиной, за тальником, поднялся дым.

Сухая прошлогодняя трава, в пояс, стояла там стеной до самых холмов. Булгары подожгли её, уходя. Ветер шёл с реки, от воды, и огонь пошёл от реки прочь, вслед за ними, закрывая их дымом. Тальник затрещал. Из-за тальника, из дыма, слышно было, как уходят кони — много, не галопом, рысью, порядком.

Старик стоял у горящего тальника и стрелял.

Он стрелял, пока с косы не выстрелили в него сразу пятеро. Ахан не стрелял. Он видел, как старик сел на песок, будто устал стоять. Лук остался у него в руке. Потом он лёг на бок, лицом к реке.

Дым закрыл тальник совсем.

Сотник кричал, чтобы шли в обход огня, но огонь шёл по ветру быстрее рыси, и кони шарахались от него и не шли.

* * *

Вверху, у второго брода, вторая полусотня вышла на западный берег раньше, чем подошёл огонь.

Там, за островом, в кустах, у булгар стоял свой дозор — полтора десятка всадников, смотревших за верхним бродом: это и были остальные. Их полусотня застала на месте. Ахан этого не видел: он видел потом, что осталось, и слышал, что говорили. Дозор не побежал. Он пошёл вниз по берегу, к своим, прямо на огонь, который шёл им навстречу, и оказался между огнём, рекой и полусотней. Часть ушла вплавь. Часть легла у реки. Пятерых взяли живыми.

Сын вернулся с полусотней к вечеру. Он ехал на своём сером, с опалённой полой халата, и лицо у него было чёрное от дыма, и он не смеялся. Четверо его ехали за ним, все четверо, и тоже не смеялись.

Ахан сосчитал их издали. Пятеро. Потом, когда подъехали ближе, пересчитал весь десяток сына. Десять.

Он не сказал ничего. Сын тоже.

* * *

Старика нашли на косе, когда огонь ушёл к холмам и дым поднялся.

Он лежал там, где сел, лицом к реке. Тальник за ним выгорел до чёрных прутьев. Лук у него в руке обгорел по одному плечу. Колчан был пустой.

Конь его стоял рядом.

Ветка, к которой он был привязан, сгорела, и повод висел свободно, с чёрным обрывком на конце. Конь мог уйти. Огонь прошёл по тальнику в двух шагах, и у коня была опалена грива с одной стороны. Он не ушёл. Он стоял над стариком, опустив голову, и когда к нему подошли, прижал уши и переступил, заслоняя, но не ударил.

— Хороший конь, — сказал кто-то. — Булгарский.

— В табун, — сказал сотник.

Коня взял тюрк из десятка Ахана. Он подходил долго, боком, говорил с конём по-своему, и конь в конце концов дал взять повод. Когда его повели, он пошёл, но у воды обернулся и заржал, коротко, один раз, и его потянули дальше.

Сын стоял рядом с Аханом и смотрел на старика.

— Почему он не ушёл? — спросил сын.

Ахан смотрел на старика. На сожжённый тальник. На реку, по которой плыла чёрная зола.

— Кто-то должен был, — сказал Ахан.

Сын подождал. Ахан больше ничего не сказал. Он не знал, что ещё тут можно сказать, и знал, что если начнёт, то скажет не то, а то, что надо, не скажет всё равно.

Сын постоял и отошёл к своим.

Старика положили у кромки, как лежал. Никто его не трогал. Кольчугу с него снимать не стали: она была старая, латаная, и сотник сказал, что такую не возьмут и даром. Ахан подумал, что сотник сказал это не из-за кольчуги, но спорить было не с чем.

* * *

Сотник был доволен.

Он объехал косу, посмотрел на следы, на выгоревшее поле за тальником, на пленных, которых привела полусотня, и сказал, что сторожа сбита и дорога на запад открыта. Он сказал это при всех, и сотня зашумела. У сотни было убито трое и ранено семеро. Коней побили больше — от стрел в воде. У булгар на косе, у реки и у верхнего брода легло больше двух десятков, пятерых взяли, сколько-то ушли вплавь, и куда — никто не видел.

Писец-хорезмиец, приехавший из стана к вечеру, ходил по косе с доской и записывал.

Ахан не считал убитых булгар. Он поднялся на холм за выгоревшим полем, откуда было видно далеко на запад, и смотрел на следы.

Трава там выгорела полосой в полверсты шириной, и на чёрном следы коней были видны хорошо, как на снегу. Они шли на запад, рысью — это было видно по шагу, — не рассыпаясь. Кучно. Ахан спустился, прошёл по следу, присел, посчитал отпечатки подков на одном месте, где кони прошли по мягкому. Потом поднялся на следующий бугор и посмотрел ещё.

Девять.

Девять всадников. Может, с заводными, но скорее без: заводные у сторожи стояли за тальником, и там, где стояли, лежал теперь пепел и две мёртвые лошади. Ещё пара следов ушла отдельно, в сторону — кони без всадников, кажется, лёгкие, без груза; эти, наверное, догонят своих сами.

Девять ушли. Порядком, не бросив раненых — один конь шёл тяжело, под двумя, это было видно по глубине следа.

Ахан стоял на бугре и смотрел на запад, куда уходил след.

Он знал, куда он ведёт. Не по имени — по тому, как идёт. Девять уйдут к своим, к большой реке, к Итилю, и дальше, к городу, из которого их послали. Там их спросят. И они скажут. Скажут, сколько видели дыма. Скажут, как сотня не полезла в воду в лоб. Скажут про второй брод. Про старика на косе. Про то, что за рекой стан, у которого нет края.

И в городе будут знать.

— Ахан! — крикнули снизу.

Он спустился.

* * *

Вечером он сел считать.

Огня своего не жгли, грелись у чужого, и Ахан сел с краю, в полутьме, спиной к общему костру.

Тюрк — отец его пас коней у солёного озера. Мальчишка с хорошим конём, у которого конь теперь был в пене и в засохшей речной грязи до брюха, и он весь вечер его чистил и не жаловался. Братья — трое, четверо. Молчун — пятеро; у молчуна была перевязана рука, стрела на излёте, неглубоко. Тот, что смеётся, — шестеро; он сегодня не смеялся ни разу, и Ахан заметил это и ничего не сказал. Двое из-за хребта — семеро, восьмеро. Девятый, широкий, со шрамом через переносицу, сидел так, чтобы огонь был справа.

— Десять, — сказал Ахан. — Все живы.

Тот, что смеётся, обернулся. Потом засмеялся — первый раз за день, коротко, облегчённо, — и отвернулся.

Ахан сидел и смотрел в огонь.

Десять. Все живы. И девять — там, на западе, на чёрной полосе, идут рысью, не рассыпаясь, один конь под двумя. Он думал о них. Он не хотел о них думать и думал. Будут идти ночью, без огня. Будут менять коней, если есть на что. Будут идти день, два, неделю, сколько там до их города. И дойдут. Он видел, как они уходили, и знал: такие доходят.

Он попробовал представить город, в который они придут, и не смог. Он видел тогда, тринадцать лет назад, только поля, реки, лес по правому берегу и стол. Городов он не видел. Он знал только, что город большой, и что в нём ворота, и что у ворот девятерых встретят и спросят, где остальные.

Раньше он думал о городах, куда шёл, как думают о броде: где вход, где выход, какая глубина. Это была работа.

Теперь он сидел и думал о том, что там, в том городе, этих девятерых ждут. Что где-то там есть двор, в котором ждут одного из них, и двор, в котором ждали того старика и не дождутся. И что, раз там ждут своих, значит, там ждут и его, Ахана, — не так, как своих, а так, как ждут зиму. Знают, что придёт. Считают хлеб. Смотрят на восток.

Он никогда раньше не думал, что его где-нибудь ждут, кроме дома.

Он разгрёб угли у чужого огня, чтобы не ушло тепло, лёг на кошму и долго лежал с открытыми глазами.

Глава 7. Последний двор

Ятман. Переправа Ултимера — Хурӑнвар, июль 1236 года

Телеги грузили в сумерках, чтобы выехать затемно.

Клали железо: полосы, увязанные по шести, готовые сошники, гвозди в кадушке, подковы связками по двадцать. Мать укладывала сама и сама проверяла, и один раз велела перевязать, потому что полосы ходили. Воск шёл вторым, круги в холстине, переложенные соломой, в трёх лубяных коробах. Салих отдал больше, чем собирался, и, отдавая, сказал, что если соли не привезут, он этот воск припомнит.

— Привезём, — сказал Курак.

— Восемь пудов?

— Сколько дадут.

Телег было три. На первой Курак, на второй Хурҫӑ, на третьей отец. Ятмана посадили к Хурҫӑ и велели идти пешком, когда пойдёт в гору, а в гору шло часто.

Вечером, накануне, отец выстрогал ему бирку.

Он выстрогал её из осины, при лучине, сидя на пороге: плоскую, длиной в локоть, в два пальца шириной, с четырьмя гранями, и на конце провертел дырку для шнурка. Строгал он долго, хотя бирку можно сделать за время, пока закипает вода.

— Это мне? — спросил Ятман.

— Тебе. В дорогу.

— Что считать?

Отец отдал ему бирку и нож.

— Что увидишь, — сказал он. — Там увидишь, что считать.

* * *

Дорогу от третьей реки до переправы колонна шла когда-то девятнадцать дней. Три телеги с железом шли девять.

Старые места начались на шестой день. Сперва пошли поля, каких в лесу не было: большие, ровные, с межами, и хлеб на них стоял чужой, чужими руками посеянный. Потом у дороги стали попадаться дворы, по три, по пять, потом сёла. Из каждого двора выходили собаки. Отец, подходя к чужим воротам, каждый раз поворачивал голову и смотрел вдоль плетня, туда, где обыкновенно вбит столб с собачьей верёвкой. Ятман заметил это на втором дворе и потом следил.

— Ты собак боишься? — спросил он.

— Нет.

— А чего смотришь?

— Смотрю, где привязана, — сказал отец.

В этих сёлах жили сувары. Такие же, как в Ҫӗнӗ Юман: так же шили ворот, так же ставили во дворе лаҫ«летнюю кухню», так же говорили, только быстрее и с другими словами, и на одно и то же говорили не так. Ятман слушал и узнавал через слово. Тринадцать лет назад отсюда ушли девять сёл. Остальные остались. Ятман знал это и раньше, но знал, как знают про Волгу: есть. А теперь ехал по ним полдня, и день, и ещё день, и они не кончались.

Тикаш хули стоял на горе, большой, дворов в сто, с осыпавшимся валом вокруг верхней части, по которому ходили козы. Курак остановил телегу у нижнего края села и ушёл к кому-то, не сказав к кому, и вернулся через час с лукошком яиц, завёрнутых в лопух, и с лицом, по которому ничего нельзя было прочесть.

— У него сестра тут, — сказал Хурҫӑ тихо, чтобы не слышал Курак. — Не пошла тогда. Муж не пустил.

Курак поставил лукошко под сиденье и молчал до вечера.

Мӑн Юман прошли на седьмой день, в полдень. Отец остановил телеги у околицы и сходил в село один, к кому-то, и вернулся, и сказал Кураку два слова, и Курак кивнул.

— А где дубрава? — спросил Ятман.

Курак показал кнутовищем.

Дубрава была за околицей, справа от дороги, на пологом бугре. Ятман слез и пошёл к ней, потому что до выезда было время.

В рассказах эта дубрава была такая, что в ней стояло всё правобережье — сёла, обозы, скот, — и в ней прятались от дождя и в ней терялись. Он вошёл и остановился. Дубы стояли редко, между ними было светло, трава внизу выедена, и сквозь дубраву насквозь было видно поле с другой стороны. Он прошёл её поперёк за полтораста шагов, а обратно за сто сорок, потому что обратно шёл быстрее.

— Ну? — сказал Курак, когда он вернулся.

— Маленькая.

— А ты чего хотел, — сказал Курак. — Она с тех пор не росла. Это ты вырос. — Он подумал и добавил: — И нас тогда было много. От этого всякое место кажется больше.

* * *

Первых встретили на седьмой день, под вечер, у брода через речку, которую Хурҫӑ называл Кӑрмӑш.

Они шли навстречу, с востока на запад: две телеги, на телегах узлы, за телегами корова, за коровой люди пешком — мужик, две бабы, старуха, дети, сколько, Ятман не успел сосчитать. Они остановились, когда увидели обоз, и мужик пошёл к отцу, сняв шапку.

— Далеко до леса? — спросил мужик.

— До какого леса?

— Где сувары живут. Которые ушли.

Отец посмотрел на телеги, на корову, на детей.

— Девять дней обозом, — сказал он. — Откуда?

— С того берега. Из-под Сувара.

— Продаёте что?

Мужик не понял вопроса.

— Мы не торгуем, — сказал он. — Нам бы кто дорогу показал.

Отец показал дорогу. Долго, на земле, прутиком: вот Мӑн Юман, вот развилка, вот направо, вот брод, вот ещё брод, вот туда не ходите, там болото, вот тут спросите. Мужик слушал, кивал и держал шапку в руках.

Когда они ушли, отец посмотрел на Ятмана.

— Бирка у тебя, — сказал он.

Ятман понял. Он снял бирку со шнурка, подумал, какой гранью, и сделал так: на одной грани — телеги, короткой зарубкой; на другой — людей; на третьей — скот. Четвёртую оставил пустой, потому что не знал, что на неё резать.

К вечеру навстречу прошло ещё двое таких. На другой день — пятеро. Все шли с востока на запад. Никто ничего не продавал. Все спрашивали дорогу: одни — к лесу, другие — просто на закат, куда-нибудь, третьи — в Таяпу, где у них кто-то был. Одни шли со скотом, другие без.

— Считай и тех, и других, — сказал отец. — Кто со скотом, тот идёт жить. Кто без скота, тот идёт уйти.

Ятман завёл на четвёртой грани поперечную черту и стал резать над ней тех, кто со скотом, а под ней — тех, кто без. Под чертой выходило больше.

— Много их, — сказал Хурҫӑ к вечеру восьмого дня.

— Сорок один человек, — сказал Ятман, не глядя на бирку. — Девять телег. Коров шесть, овец двадцать с чем-то, я не всех видел. Со скотом четырнадцать. Без — двадцать семь.

Хурҫӑ посмотрел на него, потом на отца.

— Этот в тебя, — сказал он.

— Хуже, — сказал Курак со своей телеги. — Этот в него и с ножиком.

* * *

Последнюю ночь перед Волгой ночевали в Шӑхаль, у Хурҫӑ, у его братьев.

Шӑхаль стоял на излучине, дворов в шестьдесят, и был такой же, как Тикаш: большой, старый, с масаром на бугре, где столбов было больше, чем Ятман видел за всю жизнь. Братья Хурҫӑ были похожи на него — такие же длинные и сутулые, — и так же, как он, молчали, когда ели. Потом старший из них выпил и заплакал, а Хурҫӑ сидел рядом и держал его за плечо, и никто за столом этого не заметил, потому что так было положено не замечать.

Отец после еды ушёл. Один, на другой конец села, никому не сказав к кому. Вернулся он затемно, сел на порог и долго разувался.

Ятман лежал на полатях и не спал.

— К материной сестре ходил, — сказал Хурҫӑ тихо, забираясь на полати рядом. — К Хӗвелпи. Её муж его на двор не пустил. Через плетень поговорили.

— Почему не пустил?

— Тогда поругались. В тот год, когда уходили. Таймас сказал: от своей печи не уходят. Отец твой сказал ему что-то. Таймас ему — тоже. — Хурҫӑ повернулся на бок. — Тринадцать лет и не пускает. Упрямый. Шӑхальские все упрямые. Я тоже.

— У них дети есть?

— Четверо. Старший, Ахпӳрт, у суварского бека, в войске. Бек с зимы набирает, даёт меру в месяц и сапоги, а к Ҫурла, говорят, поведёт в Великий город. Второй дома, при отце. Девка в тот год родилась, как ты. И меньшой, малый ещё.

Ятман полежал.

— Мать про них не говорит.

— Не говорит, — согласился Хурҫӑ. — По осени, когда Тукташ называет, слушает. Спи.

Утром отец запрягал молча и выехал из Шӑхаль другой дорогой, низом, мимо того конца не поехал.

* * *

К Волге вышли на девятый день, к вечеру.

Ятман увидел её сверху, с подъёма, и первое, что он подумал, — что это не река.

Река — это то, у чего тот берег видно, как стену. Тут тот берег был, но низкий, синий и далёкий, и нельзя было понять, лес там или не лес. Вода лежала между берегами серая и широкая, и по ней шла рябь полосами, и полосы стояли на месте, а вода шла.

— Тут полверсты с лишним, — сказал Хурҫӑ. — А выше, где остров, и вся верста.

Переправа была под берегом: избушка, два сарая, сваи, мостки, три лодки на песке и паром на канате. На бугре над переправой стояли навесы, и под навесами торговали — рыбой, солью, крупой, — с подвод, приехавших с обеих сторон. Сюда отец и вёз железо и воск.

Ултимера Ятман узнал раньше, чем его назвали.

Старик стоял у мостков и распутывал верёвку. Он был согнут в спине так, что смотрел снизу вверх, не поднимая головы, и руки у него были больше, чем нужно такому телу.

— Много вас, — сказал он, когда телеги встали.

— Три телеги, — сказал Курак.

— Я не про вас, — сказал Ултимер.

Он кивнул на мостки. На мостках, у парома, стояли люди с узлами и ждали, и их было человек двадцать, и паром как раз пришёл с того берега и привёз ещё столько же.

* * *

Торговали два дня.

Соль брали у приезжего из-за Волги, который стоял с двумя подводами под навесом. Отец развязал первый короб воска и поставил перед ним. Торговались долго и с удовольствием, Курак вмешивался дважды, и оба раза его отсылали. Кончилось тем, что за весь воск и за половину железа взяли пять пудов.

— Восемь надо, — сказал Хурҫӑ, когда отошли.

— Восемь у него и нет, — сказал отец. — У него девять, и три он повезёт дальше, где дороже.

Потом отец вернулся к подводам и купил ещё, отдельно, за гвозди, мешочек соли в полпуда — и сунул в свою суму. Ятман видел и не спросил.

На третий день утром отец сказал Кураку, что телеги остаются здесь, а они с Ятманом идут к Хурӑнвар — по этому берегу, вниз по реке, день пути — и вернутся через три дня.

— Коня возьми, — сказал Курак.

— Возьму гнедую. На неё мешок.

Курак посмотрел на суму, в которой был мешочек соли, и ничего не сказал.

* * *

Паром ходил с рассвета. Дорога на Хурӑнвар шла от переправы берегом, мимо самых мостков, и отец с гнедой в поводу остановился у воды.