Сувар. Повесть о том, как сгорела Булгария

Два котла. Так и сказали: два котла. Лесное село на Цивиле, одно из шести, что осели тогда не на третьей реке, а по Суре и её притокам, прислало своих: девяносто человек, два котла, с двумя старшинами, с телегой, на которой везли сами котлы, чёрные, закопчённые, с цепями. Старшины подошли к отцу, поклонились, отец поклонился. Ятман смотрел на котлы.

Он завёл на бирке новую грань. Верхнюю, чистую. Провёл черту поперёк, у края, и над чертой вырезал два знака, маленьких, котлом: полукруг и черта над ним. И написал себе в голове: чужие котлы.

На пятый день пришли ещё три. С Кинера. Сто сорок человек. Эти шли уже два дня им навстречу, чтобы сойтись на дороге, и у них были свои буртасы, человек двадцать, и свой русский, рыжий, с топором, который по-суварски говорил лучше Гордяты. Ятман вырезал над чертой ещё три знака.

Навстречу, с востока, шли люди.

Они шли и в сенокос, когда Ятман ехал к Волге с железом, и он резал их тогда на четвёртой грани: со скотом над чертой, без скота под ней. Теперь их было больше. Они шли по той же дороге, по обочине, чтобы не мешать, с узлами, с тачками, с коровой на верёвке, и уступали дорогу, и останавливались смотреть. Мужики снимали шапки. Бабы держали детей за руки и смотрели на белые рубахи, на луки, на топоры. Один старик спросил у Гордяты, куда идут. Гордята показал на восток. Старик посмотрел туда, откуда сам шёл, потом на Гордяту и ничего не сказал, только покачал головой и пошёл дальше, на запад.

Ятман резал их на старой грани. Под чертой выходило втрое больше, чем над. Войско шло на восток, а они на запад, и по дороге выходило так, будто на одной колее две реки текут в разные стороны и не смешиваются.

Вечером отец подошёл к его телеге. Он делал так каждый вечер: подходил и спрашивал, сколько.

— Сколько?

— Своих сто тридцать, — сказал Ятман. — И чужих котлов пять.

Отец взял у него бирку. Посмотрел на верхнюю грань, на черту, на пять знаков над ней.

— Это что?

— Чужие котлы.

Отец повертел бирку.

— Это не чужие, — сказал он. — Это с Цивиля. И с Кинера. Они с нами тогда шли. Девятнадцать дней. Тринадцать лет назад.

Ятман молчал.

— Режь их на той же грани, — сказал отец. — Под своими. Без черты.

Он отдал бирку и пошёл к костру. Ятман сидел с биркой на коленях и смотрел на черту. Её уже нельзя было срезать: срежешь — будет видно, что срезал. Он подумал и вырезал рядом с чертой, поперёк, маленькую косую зарубку. У него это значило: неправильно. Потом стал резать котлы под своими.

* * *

Курак сидел на передке своей телеги и правил на бруске нож.

Отец подошёл к нему на шестой вечер и сел рядом. Ятман лежал под телегой на попоне и слышал.

— Был у твоей, — сказал отец. — В Тикаш хули. Третий двор от оврага, липа у ворот.

Курак перестал править.

— Жива?

— Жива. Похожа на тебя. Нос твой.

— Нос мой, — сказал Курак. — Она всегда говорила, что это мой нос у неё, а не наоборот.

Помолчали.

— Муж её помер, — сказал отец. — Старший у неё у суварского бека. С Ҫурла«месяца серпа». Сейчас, наверное, уже в городе. Младший пойдёт с нами. С тикашскими. Она велела сказать: один там, другой с тобой. Сказала: он поймёт.

Курак долго ничего не говорил. Ятман видел снизу его ноги, свешенные с передка, и как одна нога качнулась и перестала.

— Понял, — сказал Курак.

Он снова стал править нож. Правил долго, дольше, чем надо, и Ятман слышал, как брусок ходит по железу: шорх, шорх, шорх.

* * *

Каждый вечер у костров говорили про одно.

Костров теперь было много. Со своими и с котлами, что пристали по дороге, их выходило больше двадцати, и они стояли вдоль дороги длинной цепочкой, и между ними ходили люди — к соседям, за огнём, за солью, просто так. Ятман ходил с ведром за водой и слушал.

Говорили: кто поведёт.

Говорили старшины. У каждого котла был свой старшина, и каждый старшина вечером шёл к соседнему котлу и садился, и говорил. Ятман слышал обрывки.

— Там решат. У котлов.

— Там волжских будет больше, чем нас. Волжские и решат.

— Волжские своего поставят. Тикашского.

— Тикашский старый.

— Старый, да свой.

— А Салиха?

— Салих булгарин.

— Он тринадцать лет у нас.

— Тринадцать лет у нас, а булгарин.

— Суварский бек, говорят, своих пришлёт. Скажет: идите под меня.

— Под бека не пойдём.

— А под кого пойдём?

Один раз у кинерского костра старшина, седой, с бородой клином, сказал громко, чтобы слышали у соседнего:

— А чего решать. Он нас тогда увёл. Пусть и теперь ведёт.

Ему ответили, что тогда он уводил, а теперь надо приводить, а это другое. Старшина с бородой клином сказал, что никакое не другое, что дорога та же, только в обратную сторону. Ему сказали, что в обратную сторону дорога всегда другая. Он плюнул в огонь и замолчал.

Ятман слушал и не понимал половины. Он понимал только, что это про отца, и что про отца говорят так, будто отец не сидит в двадцати шагах у своего костра, а где-то далеко.

Отец в этих спорах молчал. Он сидел у своего костра, с Салихом и Гордятой, и ел, и слушал, а когда к нему подходили и садились рядом, говорил про другое: про коней, про дорогу, про то, где завтра вода. Если его спрашивали прямо, он говорил:

— У котлов.

И больше ничего.

Однажды Ятман спросил его сам, вечером, когда отец пришёл за числом.

— Тебя выберут?

Отец посмотрел на него.

— Сколько сегодня?

— Своих сто тридцать. Цивильских девяносто. Кинерских сто сорок. И к вечеру подошли ещё два котла, с Аниша, девяносто. Четыреста пятьдесят. Без буртасов.

— Четыреста пятьдесят, — сказал отец. — Спи.

И пошёл. Ятман лежал и думал, что отец не ответил, и что это значит — да, или значит — нет, или значит, что он сам не знает. Он перебирал это до тех пор, пока не заснул, и во сне опять резал зарубки, и они не кончались.

* * *

На десятый день, к вечеру, дорога поднялась на последний холм.

Ятман шёл у первой телеги, как все дни. Ноги у него были стёрты, и он обмотал их лыком поверх тряпок, как учила Сарпи на жатве, и так было лучше. Он смотрел под ноги, на колею, и думал о том, что за холмом, говорят, Мӑн Юман, и что там дубрава, которую он видел в сенокос, маленькая, в сто сорок шагов поперёк.

Передние встали на гребне. Ятман услышал, что они замолчали, и поднял голову.

Он поднялся на гребень.

Внизу была долина. Широкая, пологая, с ручьём посередине, с дубравой на бугре справа, той самой, маленькой. Солнце садилось сзади, за спиной, и долина лежала в тени, синяя, и в этой синей долине горели костры.

Их было много. Они стояли по долине вдоль ручья, и по склонам, и у дубравы, и за дубравой, и на дальнем бугре за ручьём, и дальше, где уже не видно было ни бугров, ни ручья, а только огни. У каждого костра двигались люди. Над кострами висел дым, низко, одним пологом на всю долину, и сквозь дым огни мигали, как мигают звёзды, когда на них смотришь долго. Оттуда шёл звук. Не голоса, а один звук, ровный, как шум реки, когда подходишь к ней ночью.

Ятман стоял на гребне и смотрел.

Он начал считать по привычке. Раз, два, три — у ручья. Четыре, пять — у дубравы. Шесть, семь, восемь — на склоне. Потом огни у дальнего бугра слились в полосу, и он не мог понять, это один костёр или три. Он начал снова, с другого края. Потом увидел, что за дальним бугром тоже горит, и там не видно, сколько.

Рука у него сама полезла к поясу, где висела бирка. Он взял её, подержал.

Потом опустил и повесил обратно.

Он стоял и смотрел на огни, и не считал. Первый раз в жизни он смотрел на что-то, чего было много, и не считал.

Сзади подошла телега. Курак остановил коня рядом с ним, посмотрел вниз, в долину, долго, и ничего не сказал. Потом тронул вожжи, и телега пошла под гору, и Ятман пошёл за ней.

Глава 14. Мӑн чӳк «Великое моление»

Атнер. Мӑн Юман, священная дубрава, сентябрь 1236 года

Утром Ятман срезал на бирке последнюю зарубку.

Атнер видел это от своего костра. Мальчик сидел на передке Кураковой телеги, в тулупе поверх рубахи, потому что под утро у ручья было холодно, и держал на колене ту самую бирку, которую резал в лаҫ«летней кухне», последнюю, лишнюю, что вешал на гвоздь рядом с грамотой. Нож у него был наготове. Он долго смотрел на бирку, потом срезал, и стружка упала на оглоблю. Он провёл по ребру пальцем. Ребро было гладкое.

Срезать было нечего. Это был день.

Ятман поднял голову и посмотрел на отца. Атнер кивнул. Мальчик сунул бирку за пазуху и слез с телеги.

* * *

Котлы висели по всей поляне у дубравы, на рогатинах, вбитых в землю по две, с перекладиной поверху, и на каждой перекладине — цепь, и на каждой цепи — котёл.

Их вешали с вечера и всю ночь. Каждое село привезло свой, а кто и два, и три, на телегах, в соломе, и каждый котёл был не похож на соседний: медные, с заплатами, чугунные, чёрные, закопчённые до того, что нельзя было сказать, какого они цвета были сначала; большие, в которые можно посадить ребёнка, и маленькие, с отбитым ухом, привязанные к цепи ремнём. Под котлами вырыли ямки и положили хворост, но не зажигали. Огонь без Ишлея не зажигали.

У каждого котла стояли свои. Не по сотням, не по росту, не как ставят войско, а как стоят дома у своего двора: старики впереди, мужики за ними, парни сзади, и у каждого котла свой старшина, и за каждым старшиной своё село или свой род. Марийцы Чоткара стояли у своих котлов на той стороне ручья, девять котлов в ряд, все в белом, и Чоткар ходил между ними в белом до пят, с посохом, — карт«жрец» при своей роще, а теперь и старшина над всеми своими, потому что других старшин они слушать не стали. Эрзя Валдая стояли у дубравы справа, восемь котлов, и у каждого котла торчали рогатины, прислонённые к рогатинам, и было не разобрать, где котловые, а где боевые. Буртасы Ирсая — выше по склону, двенадцать котлов, маленьких, на двадцать с небольшим едоков, и ставили их по два рядом.

Приволжские стояли ближе всех к дубраве. Их было больше всех. Двадцать котлов: Тикаш хули, Хулаш, Шӑхаль, Мӑн Юман, сёла под Таяпой, сёла по Волге, которых Атнер не знал по именам.

Шӑнкӑрч стоял посреди поляны, на пне.

Он молчал десять дней дороги. Теперь он выкликал. Голос у него был такой, что его слышали у последнего котла за ручьём и, наверное, в Тикаш хули. Он выкликал сёла по одному, и по его голосу старшина села выходил из-за своих, подходил к котлу и клал на него руку.

— Тикаш хули!

Седой старик с короткой волжской бородой вышел вперёд и положил руку на медный котёл, первый из двух тикашских. За ним стояли девяносто.

— Хулаш!

— Шӑхаль!

Старик с лавки у ворот, тот самый, в шапке, подошёл к чёрному котлу, опираясь на палку, и не положил руку, а постучал по котлу костяшкой, как стучат в дверь. Котёл отозвался.

— Ҫӗнӗ Юман! Хурӑнлӑх! Ҫырма пуҫ!

Атнер вышел к своим трём котлам. Их было три, как сёл. Он положил руку на средний. Котёл был холодный и мокрый от росы.

* * *

Ятман с Кураком считали котлы.

Атнер велел это ещё вечером. Не людей: людей сосчитать было нельзя, они всё время ходили, сходились и расходились, шли за водой, за дровами, к соседям. Котлы стояли на месте. У котла от сорока до шестидесяти едоков. Сосчитай котлы — будешь знать людей.

Мальчик шёл по поляне от котла к котлу, с осиновой биркой, и резал зарубку на каждый. Курак шёл рядом и держал его за плечо, чтобы не сбился, и говорил, какой котёл уже был, а какой нет, потому что на глаз они путались. Шли долго. Обошли ручей. Обошли дубраву. Вернулись.

Ятман подошёл к Атнеру.

— Шестьдесят четыре, — сказал он.

— Людей сколько?

— Если по пятьдесят — три тысячи двести. Курак говорит, у марийцев по пятьдесят три, у буртасов по двадцать шесть, но их вдвое котлов. У приволжских по пятьдесят семь. У нас по сорок три. Выходит всё равно три тысячи двести, если не считать обоз. Обоза триста без малого. Телег двести восемьдесят.

Атнер сам пересчитал в уме, по старшинам, по тому, что каждый говорил ему вчера у костра. Чоткаровы, Валдаевы, Ирсаевы. Приволжские. Лесные сёла с Суры и Цивиля. Три села. Салиховы конные. Гордятины русские. Он сложил.

— Ровно, — сказал он.

Ятман кивнул и отошёл, и Атнер видел, как он идёт к телеге и как у него горят уши.

* * *

Посланцы суварского бека приехали, когда тень от большого дуба дошла до середины поляны.

Их было двое, верхами, и с ними пятеро конных. Они приехали с восхода, от Волги, переправившись вчера у Хулаша, и остановились на краю поляны, у первых котлов, и не слезли. Старший был лет пятидесяти, сухой, в зелёном кафтане, с медной бляхой на поясе, какие носят люди бека. Младший — лет двадцати пяти, в белой рубахе с красным по вороту, как у всех здесь, и в стёганом кафтане поверх.

Они смотрели на котлы.

Атнер подошёл к ним пешком. Старший посмотрел на него сверху.

— Ты Ылтӑн Пит«Золотое лицо», — сказал он.

— Атнер.

— Атнер, — согласился старший. Он говорил по-суварски так, как говорят у Сувара, мягко, с булгарскими словами через одно. — Бек прислал. Бек слышал, что вы собираетесь. Бек велел сказать.

— Скажешь после моления, — сказал Атнер. — Сейчас не говорят.

Старший посмотрел на поляну, на Шӑнкӑрча на пне, на белые рубахи.

— После, — сказал он. — Я подожду.

Он слез с коня и отошёл к краю поляны, под берёзу, туда, где земля была не поляна, а межа, и сел там на свой войлок. Младший слез тоже. Он постоял, посмотрел на старшего, потом на котлы, и пошёл к хулашским. У хулашского котла его узнали: какая-то старуха вскрикнула, подошла и взяла его за лицо двумя руками. Младший стоял и не вырывался.

— Племянник мой, — сказала старуха всем, кто стоял рядом. — Сестрин. Из-под Сувара.

Старший под берёзой смотрел на это и ничего не сказал. Он достал из-за пазухи лепёшку, отломил и стал есть.

* * *

Ишлей назначил час, когда солнце встало над дубами.

Он ничего не сказал. Он просто вышел из дубравы, маленький, весь в белом, с руками, вымытыми до локтей и отставленными на отлёте, чтобы ничего не тронуть, и встал у большого дуба, у самого крайнего, старого, в три обхвата, с корнем, выпершим из земли, как колено. И поляна, которая шумела с ночи, стала затихать. Сначала у ближних котлов, потом у дальних, потом за ручьём, у марийцев, и последними замолчали мальчишки, которых матери дёргали за рубахи.

Скот повели к ручью.

Быка вели двое, с двух сторон, на верёвках. Бык был белый, с рыжим пятном на лбу, от Мӑн Юман. За быком гнали баранов, много, от каждого села по одному или по два. Атнер не смотрел туда. Никто не смотрел. Смотрели на Ишлея. Какой-то мальчишка из тикашских повернулся к ручью, и старик за ним, не глядя, взял его за плечи и развернул обратно.

Коней никто не трогал.

Кони стояли у телег, за поляной, у коновязей, и ели сено. Марийцы Чоткара и эрзя Валдая знали, что у сувар коня на моление не ведут, и не спрашивали. Атнер видел, как молодой мариец, приведший своего барана, посмотрел на коновязь, потом на Чоткара, и Чоткар что-то сказал ему тихо, и парень кивнул и больше туда не смотрел.

Под котлами зажгли огонь.

Ишлей зажёг первый сам, от кремня, у большого дуба. От первого котла огонь понесли головнями ко второму, от второго к третьему, и так по поляне, по склону, за ручей, и Атнер видел, как огонь идёт по поляне цепочкой, от котла к котлу, пока не загорелись все шестьдесят четыре.

Потом был долгий час, когда вся поляна пахла одним: дымом, мясным наваром, мокрой травой у ручья.

Дым шёл низко. Утро было тихое, без ветра, и дым от шестидесяти четырёх костров поднимался не вверх, а стелился по поляне, между котлами, между людьми, сперва полосами, потом сплошь. Через полчаса Атнер от своих котлов не видел марийских за ручьём. Через час не видел буртасских на склоне. Видел свои три котла, ближние приволжские, большой дуб и Ишлея у дуба, маленького, белого, в сером дыму.

Котлов было больше, чем помнил кто-либо из стариков. Это Атнер слышал вчера и сегодня от каждого: столько котлов на мӑн чӳк«великое моление» не ставили никогда. Ставили семь, ставили двенадцать. Двадцать ставили один раз, при деде, когда был мор. Шестьдесят четыре — такого не было.

* * *

Слова держал старый юмӑҫ«сказитель, хранитель слов и имён» из Тикаш хули.

Тот самый, про которого старик у ключа сказал: свой плохой, сбивается. Он стоял у Ишлея за плечом, в белом, высокий и сутулый, и Ишлей начинал, а юмӑҫ подхватывал, и Ишлей замолкал, пока юмӑҫ называл роды. Роды называли по порядку, которого Атнер не понимал тринадцать лет назад и не понимал сейчас. Порядок был не по сёлам и не по богатству. Все его понимали, кроме него, Салиха, Гордяты и марийцев.

Юмӑҫ сбился на двенадцатом роде.

Он остановился. Поляна ждала. Было слышно котлы и треск хвороста. Юмӑҫ стоял и смотрел в дым, и губы у него шевелились. Ишлей не обернулся. Он сказал, не громко, одно слово, и юмӑҫ подхватил и пошёл дальше. Потом сбился ещё раз, на девятнадцатом. Ишлей опять сказал слово.

Заметили все, и никто не удивился: у каждого села свой юмӑҫ и у каждого юмӑҫа свой двенадцатый род.

Потом Ишлей встал лицом к дубу, и поляна встала лицом к дубу, и все сняли шапки.

Он говорил моление.

Он говорил ровно, не нараспев, как говорят старшему то, что старший и так знает, но что положено сказать. Голос у него был старый и тихий, и его слышали только у ближних котлов. Дальше не слышали. Дым глотал всё.

Тогда у ближних котлов стали повторять.

Атнер не видел, кто начал. Кто-то у тикашского котла, старик, повторил за Ишлеем вслух, громче, и за ним у соседнего котла повторили ещё громче, и от соседнего к следующему, и дальше, и слова Ишлея пошли по поляне от котла к котлу, как шёл огонь, как круг по воде от камня. Атнер стоял у своих котлов и слышал, как слова приходят к нему не от дуба, а сбоку, от хулашских, чужим голосом, и уходят дальше, к буртасам, и оттуда за ручей, к марийцам, которые повторяли их по-своему, с марийским выговором, и дальше.

Ишлей уже молчал у дуба, а у крайних котлов ещё говорили.

Слова шли по поляне долго. Потом вернулись. Атнер услышал их второй раз, с другой стороны, от Валдаевых котлов, у дубравы: эрзяне повторяли за марийцами, не понимая, и слова у них выходили кривые, как деревья, выросшие на ветру, но это были те же слова.

Потом все сказали вместе, и у ближних котлов, и у дальних, и под берёзой у межи, где сидел посланец бека, стало так тихо, что слышно было, как у ручья фыркает конь:

— Ырӑ чӳк-кӗлӗ хапӑл ил, тытнӑ-тунине ҫырлах«Прими доброе моление, будь милостив к начатому и сделанному».

Ишлей зачерпнул первую ложку из котла у большого дуба и бросил в огонь. Из второго плеснул на землю, к корню. Потом отступил.

У каждого котла старшина сделал то же. Шестьдесят четыре первых ложки в шестьдесят четыре огня. Шестьдесят четыре вторых — на землю.

Атнер плеснул из своего котла. Земля у корня была чёрная, влажная, в прелом листе, и шӳрпе«мясной отвар» ушла в неё сразу, без следа.

Ничего не случилось. Дубы стояли. Дым стоял. Старики сели есть.

Посланец бека под берёзой ел свою лепёшку. Он не подошёл к котлам. Мяса с моления он не брал. Когда один из тикашских понёс ему миску, он поднял ладонь, и тикашский постоял и унёс миску обратно. Никто не сказал про это ни слова.

* * *

Совет сели после каши, у большого дуба.

Садились не все. Садились старшины, по одному от котла, кругом, на землю, на войлок, кто что принёс. За каждым старшиной стояли его люди. Круг вышел большой, в тридцать шагов поперёк, а за кругом стояли все остальные, сколько поместилось на поляне, и те, кому не хватило места, влезли на телеги. Шӑнкӑрч сел на свой пень.

Атнер сел со своими. Без железа: личина лежала в перемётной суме у Кураковой телеги. В круг в железе не садятся.

Ишлей сел последним, у корня. Совет был не его.

Первым встал посланец бека.

Он вошёл в круг из-под берёзы, в зелёном кафтане, и остановился посередине, и поклонился на четыре стороны, как кланяются у Сувара. Потом сказал:

— Бек велел сказать. Бек стоит в Великом городе с Авӑн«месяца овинов», со своими. Шесть тысяч. На восточной стене. Бек слышал, что правый берег собирается. Бек велел сказать: кто придёт, тех он поставит у себя, рядом со своими. Под свой знак. Хлеб будет от бека. — Он помолчал. — Бек сказал: я их помню. Пусть и они меня помнят.

Он поклонился и сел, не уходя из круга, на краю.

Поляна зашумела. Не громко, а так, как шумит у котлов, когда каша готова и все говорят сразу. Приволжские старшины переглядывались. У них у каждого кто-нибудь стоял у бека: сын, брат, племянник. Атнер видел, как тикашский старик слушает и кивает.

Потом тикашский встал.

— Бек нас помнит, — сказал он. — Это хорошо. — Он помолчал и посмотрел на Атнера. — А его кто поведёт? Я про нас говорю. Кто поведёт нас до бека?

Никто не ответил.

— Мне говорят: его, — сказал тикашский и показал подбородком на Атнера. — Его, который пришёл с биркой. — Он повернулся к кругу. — Он ушёл от столицы тринадцать лет назад. И увёл своих. Теперь он будет вести нас к столице?

Лесные молчали.

Атнер видел их лица. Старшины пяти лесных сёл, цивильские, кинерские, анишские, сидели и смотрели в землю перед собой, и им было неловко. Не за себя. За своего. Так бывает, когда при чужих говорят правду о твоём родиче, и ты знаешь, что это правда, и ты не можешь сказать, что нет.

Атнер сидел и молчал. Он знал, что если скажет хоть слово за себя, всё кончится. За себя не говорят.

Хулашский старшина сказал, что под беком стоять легче, у бека хлеб свой.

Тогда встал Чоткар.

Он встал не быстро, опираясь на посох, в белом до пят, седой. Он вышел на шаг в круг и постоял, глядя не на старшин, а на дуб.

— Мы не бековы, — сказал он.

Он говорил по-суварски медленно, и марийские слова лезли у него через одно.

— Мы не бековы. Мы не эмировы. Мы пришли не к беку. — Он повернулся к посланцу. — Прости. Ты хорошо сказал. Бек хороший. Мы пришли потому, что бирку привезли. — Он повернулся к кругу. — Я уже передавал ему. Скажу ещё, при всех. Мы помним, кто у Луки стоял.

Он помолчал.

— Туда придётся не только идти, — сказал Чоткар. — Туда придётся и уходить. Пусть ведёт тот, кто умеет уводить.

Он сел.

Валдай, эрзянский старшина, большой, рыжий, с руками, которые лежали на коленях, как две лопаты, ничего не сказал. Он только кивнул, два раза, медленно, так что все видели. За ним кивнули его восемь котлов.

Ирсай встал с корточек за спинами буртасских старшин. Он не был старшиной: старшиной у буртасов был Кулай, а Кулай остался. Но буртасы смотрели на него.

— Я за ним ходил, — сказал Ирсай. — Хожу.

И сел обратно на корточки.

Поляна молчала. Приволжские смотрели друг на друга. Тикашский стоял.

Потом встал старик из Шӑхаль.

Он встал последним. Он сидел на краю круга, в шапке, на своём войлоке, упершись руками в колени, как сидел на лавке у ворот. Встал он долго, в два приёма, и никто не помогал ему, потому что видели, что он не хочет. Выпрямился. Посмотрел на тикашского. Потом на Атнера.

— Он ушёл, — сказал старик. — А мы остались.

Он сказал это так же, как говорил у ворот: как про погоду прошлого года.

— Тринадцать лет мы тут стояли. Без него. Нас писали и не писали, нас взыскивали и забывали. Мы остались. — Он помолчал. — Теперь он пришёл. Пусть и ведёт.

Он сел.

Тикашский постоял ещё. Потом посмотрел на свой медный котёл, на своих девяносто за ним. На племянника Куракова, высокого, с Кураковым носом, который стоял в первом ряду у тикашского котла. Потом на Атнера.

— Пусть ведёт, — сказал тикашский.

И сел.

* * *

Атнер встал.

Он не выходил на середину. Он встал у своих трёх котлов, там, где сидел, и заговорил оттуда, и голос у него был не громкий, но его слышали у круга, а дальше повторяли, как повторяли моление.

— Я поведу, — сказал он. — На трёх словах.

Он загнул палец.

— Стоять там, где скажу.

Загнул второй.

— Уходить, когда скажу.

Загнул третий.

— И тех, кого будем выводить, пускать вперёд себя.

Он опустил руку.

— Больше ничего.

Старшины сидели. Потом тикашский встал, повернулся и пошёл к своему котлу. Встал у котла, лицом к своим девяноста, и сказал им что-то, негромко, и Атнер понял по губам: три слова. Стоять. Уходить. Пускать вперёд. За тикашским встал хулашский и пошёл к своему. Потом Чоткар — через ручей, к марийцам. Потом Валдай. Потом все. Каждый старшина шёл к своему котлу и говорил своим три слова, и от каждого котла обратно к кругу приходило одно и то же, разными голосами, по-суварски, по-марийски, по-эрзянски, по-русски, одно слово.