Сувар. Повесть о том, как сгорела Булгария

— Пусть.

Посланец бека сидел на краю круга. Он всё слышал.

— Я скажу беку, — сказал он Атнеру. — Правый берег пришёл со своим старшим. Станете не под ним, а рядом.

— Рядом, — сказал Атнер.

Посланец поклонился ему, не на четыре стороны, а один раз, и пошёл к своему коню.

* * *

Солнце село за лесом, и из-за дубравы поднялась луна.

Она была полная, тяжёлая, рыжая от дыма, и встала над дубами так низко, что казалось, она зацепится за верхние сучья. Поляна была в котлах и в кострах, и в дыму, и луна светила сквозь дым, и от этого всё было не белое, а медное.

Старик из Шӑхаль сидел у своего котла и смотрел на Атнера.

— Где твоё лицо? — спросил он.

Атнер не понял.

— Железное, — сказал старик. — Мы тебя в железе помним. Тринадцать лет назад ты через Шӑхаль в железе шёл. Без железа тебя тут знают трое.

Он сказал это не громко, но у ближних котлов услышали и замолчали.

Атнер постоял. Потом пошёл к Кураковой телеге.

Курак сидел на передке. Ятман стоял рядом, у колеса, с биркой. Курак посмотрел на Атнера, на суму и ничего не сказал.

Атнер развязал суму. Достал из-под кафтана личину.

Она была холодная. Он не надевал её при людях тринадцать лет: с того утра, когда колонна уходила от Мӑн Юман в лес и он шёл впереди, в железе, чтобы видели, за кем идти. Потом она висела на гвозде. Потом он надел её один раз, зимой, ночью, в пустом лаҫ, чтобы проверить ремешок. Ремешок был цел.

Он надел личину.

Мир стал узкий, в две полосы. В полосах — котлы, огонь, дым, луна. Внутри пахло старым войлоком и его собственным дыханием. Он поправил ремешок на затылке. Потом вернулся к большому дубу и встал у огня, так, чтобы огонь был перед ним.

У крайних котлов не видели. Там, за ручьём, у марийцев, на склоне у буртасов, в дыму, просто горели костры и ходили люди. Но у ближних котлов увидели. Атнер видел в прорези, как у тикашского котла встал один старик. Потом рядом с ним двое. Потом у хулашского. Встали молча. Они не кричали и не кланялись. Они вставали, как встают, когда в избу входит старший.

Вставание пошло по поляне от котла к котлу, как шли слова. Дальше, куда не было видно личины, люди вставали, потому что встали соседи.

Ятман стоял у колеса Кураковой телеги и смотрел на человека у огня.

Атнер видел его в прорезь: мальчик стоял, открыв рот, и смотрел, и не узнавал. Он смотрел так, как смотрят на чужого, который пришёл в село ночью и встал у огня. Так он смотрел той зимой из темноты лаҫ, когда Атнер стоял у холодного очага в железе.

— Утром — к Волге, — сказал Атнер. — Котлами.

Голос вышел из-под железа глухой, но свой.

Ятман закрыл рот. Курак положил ему руку на плечо.

* * *

Устраивали войско до полуночи.

Атнер сидел у огня с личиной на колене, и старшины подходили по одному. Сёла стоят своими котлами, под своими старшинами, как стояли здесь. Котёл — это кто ест вместе. Кто ест вместе, стоит вместе.

Сарпи — над лучницами. Их было уже сто двадцать: те, что с ней, и те, что пришли к котлам сами, с Волги, из-под Таяпы, из Мӑн Юман.

Виряс — над следопытами. Восемьдесят: эрзя, свои, двое марийцев, которые ходят по лесу тише всех.

Салих — над конными. Шестьдесят таяпинских и старики авангарда. С ним был Сувар, тот, чьё имя никто не выговаривал. Сувар подошёл и встал за Салихом и ничего не сказал.

Курак — над обозом и над переправой. Триста обозных, двести восемьдесят телег.

Ирсай пришёл последним. Он вёл за шиворот Бачмана.

Бачман шёл сам, не упирался, но Ирсай держал его крепко, как держат коня, который может рвануть. Мальчишка был в чужой буртасской шапке, в пыли по пояс.

— У моих нашёл, — сказал Ирсай. — Десять дней шёл. Мои думали, он чей-то. Он всем говорил, что чей-то.

Атнер посмотрел на Бачмана. Бачман смотрел в огонь.

Отправить его назад было не с кем. До третьей реки десять дней, и никого нельзя было снять. Бачман это понимал с самого начала, ещё когда уходил с буртасами в темноте.

— Сарпи, — сказал Атнер.

Сарпи подошла.

— Твой, — сказал Атнер. — Стрелы носить. Если побежит вперёд — свяжи.

Сарпи взяла Бачмана за плечо. Бачман посмотрел на неё и ничего не сказал. Он потом всю дорогу ходил за Вирясом, и Сарпи не держала его, но и не отпускала далеко.

— Ятман, — сказал Атнер.

Мальчик подошёл от телеги.

— Запиши его.

— Куда?

Атнер подумал. В трёх сёлах он не был: он ушёл тайком, его не называли у дуба. В буртасах он не был: он был чей-то. В котлах его не было.

— Одним сверх, — сказал Атнер.

Ятман достал бирку. Он подумал, куда резать, и вырезал сбоку, отдельно, одну короткую черту, в стороне от всех.

* * *

Утром войско тронулось к Волге.

Трогались котлами. Первыми пошли буртасы, потом марийцы, потом приволжские, потом лесные. Котлы сняли с рогатин ещё затемно, ещё тёплые, и увязали на телеги, и на поляне остались выжженные круги, шестьдесят четыре, чёрные, по всему лугу, от ручья до дубравы. Ишлей стоял у большого дуба и смотрел, как уходят. Он называл сёла, мимо которых проходил, но не громко, а себе, губами.

Посланцы бека уехали раньше всех, ещё до света.

Шӑнкӑрч со стариками из Хурӑнлӑх пошёл назад, на запад. Он оглянулся на поляну один раз, открыл рот, закрыл и пошёл.

Атнер ехал у Кураковой телеги. Личина висела у него на поясе, на ремешке. Сабля отца висела с другой стороны. Пояс был перевязан по-новому, узлом наперёд, и он так и не перевязал его обратно.

Ятман сидел на передке, рядом с Кураком. Он держал на коленях осиновую бирку и смотрел на неё, и губы у него шевелились.

Атнер ехал рядом и слышал.

— Три тысячи двести, — шептал мальчик. — И один сверх.

Он помолчал, пересчитал по ребру, большим пальцем, десятками.

— Сходится, — сказал он.

Глава 15. Первая кровь

Атнер. Переправа Ултимера — левый берег, березовый лог, сентябрь 1236 года

Переправлялись три дня.

У Ултимера было три лодки, и большая брала тринадцать со скарбом, а налегке двадцать шесть. У марийцев Йӳксерге лодок было сорок. Они пришли снизу, от своих пристаней, на второе утро, одна за другой, вдоль берега, и Йӳксерге, седой, в мокрой по пояс рубахе, вылез из передней и пошёл к Ултимеру, и два старика постояли на песке друг против друга и поговорили на двух языках, и каждый понял. Потом Йӳксерге махнул своим, и лодки пошли к бугру, где ждали котлы.

Плоты вязали тут же, из брёвен, которые приволжские приволокли из прибрежного леса. На плоты грузили телеги без колёс, мешки, котлы. Коней переводили вплавь, за лодками: в каждой лодке на корме сидел человек и держал повод, и конь плыл сзади, вытянув шею, фыркая, и глаза у коня были белые. Ултимер велел заводить коней не с пристани, а ниже, с косы, где дно пологое, и заводить задом, и никто не спросил почему.

Атнер стоял на бугре и считал лодки.

Лодка отходит, лодка на середине, лодка у того берега, лодка идёт назад пустая. Четверть дня на ходку при тихой воде. Вода была тихая. Он переводил лодки в людей, людей в котлы, котлы в дни. Выходило три дня. Вышло три дня.

На второй вечер он поднялся на бугор выше, откуда видно было сразу и пристань, и косу, и вниз по реке, за лесом, над полями, увидел ещё один дым.

Этот был тонкий. Один. Прямо вверх, как нитка. Атнер узнал берёзовый мысок перед ним раньше, чем подумал. Хурӑнвар. Войско прошло мимо поворота в последний день пути, и он не свернул. День назад по берегу, если пойти.

Он смотрел на этот дым, пока не стемнело.

Салих стоял рядом и смотрел на него. Ничего не сказал.

Атнер не пошёл.

Обоз Курака оставался на правом берегу.

Двести восемьдесят телег Курак поставил на бугре над пристанью, кругом, колесо к колесу. Здесь оставался хлеб, запасные стрелы, котлы на обратную дорогу, холст на перевязки. Сюда будут возить раненых. Сюда будут приходить те, кто придёт.

Ятман стоял у первой телеги, с осиновой биркой.

Атнер спустился к нему в последний вечер, когда за Волгу ушёл последний котёл лесных сёл и у пристани оставалась одна большая лодка, его.

— Считай, кто придёт, — сказал он. — Всех.

— С того берега?

— С того берега. Кто бы ни пришёл.

Ятман кивнул. Атнер постоял. Ему надо было сказать что-то ещё, и он не знал что, и мальчик ждал. Потом Атнер повернулся и пошёл к лодке, и Ултимер оттолкнулся шестом, и берег поехал назад. Атнер смотрел на бугор. Мальчик стоял у телеги, маленький, и не махал. Потом рядом встал Курак, и они стояли двое.

* * *

Левый берег был низкий.

Коса, тальник, за тальником луг, за лугом лес. За лесом начинались поля, и на полях стояли суслоны, несвезённые, почерневшие от дождей. Дальше — сёла. Суварские, по говору, по тому, как стоят лаҫ«летние кухни» во дворах, по вороту на рубахах тех, кто встречался на дороге.

Сёла были пустые.

Не сожжённые. Пустые. В первом селе у дороги ворота стояли настежь, и во дворах ходили куры, и в одном дворе на плетне висела мокрая рубаха. Людей не было. Во втором селе был старик, один, на лавке, как в Шӑхаль, и он сказал, что все ушли три дня назад, на полдень и на закат, кто куда, а он не пошёл, потому что ноги. Атнер спросил, что слышно. Старик показал на восток.

На востоке стояли дымы.

Не один, как над Хурӑнвар, а много, по всему краю, низко, серыми столбами, и одни столбы были толще, другие тоньше, и один был чёрный. До них было далеко, день пути или два. Их было видно с любого бугра.

Но страшнее дымов были дороги.

По дорогам шли. Навстречу, с востока на запад, к Волге, к переправе, по обочине, с узлами, с телегами, с коровой на верёвке, с детьми на руках и за руку. Шли молча. Уступали дорогу войску и стояли, пока проходили котлы, и смотрели, и никто ничего не спрашивал. Один мужик снял шапку и держал её в руках, пока не прошли все марийцы. Баба с двумя детьми на телеге смотрела на белые рубахи и плакала без звука, и дети смотрели на неё и не понимали.

Атнер ехал впереди с Салихом и Ильдаром и считал этих людей, потому что не мог не считать. К полудню первого дня он насчитал больше трёхсот и перестал.

— Скажи им, где обоз, — сказал он Ильдару. — Пусть идут к Ултимеровой пристани. Там мальчик. Он запишет.

Ильдар кивнул и стал говорить встречным. Говорил он каждому, и каждый кивал, и шёл дальше, и Атнер не знал, дойдут ли.

* * *

Виряс нашёл след на второе утро.

Он пришёл из леса, где ходил с ночи со своими эрзянами, мокрый от росы, и сел на корточки у Атнерова коня.

— Конные, — сказал он. — Сотня. Может, чуть больше. Идут на полдень, по ручью, вниз. Гонят людей. Пешком. Много. Двести, я думаю. Связаны.

— Откуда люди?

— Наши, — сказал Виряс. — Суварские. Я видел, что они бросили на стоянке. Лапти по-вашему плетёные, ворот по-вашему шитый. Одну ленточку. — Он разжал кулак. На ладони лежала полоска холста, с красным, суварским, узором. — Шли ночью. Встали на рассвете. Сейчас опять пошли.

— Далеко?

— Час ходу. Там, впереди, ручей уходит в лог. Березовый. Они пойдут логом, потому что по верху бурелом.

Атнер слез с коня.

— Покажи, — сказал он.

* * *

Лог был в полверсты длиной.

Атнер лёг на край, в траву, между берёзами, рядом с Вирясом, и смотрел вниз. Ручей шёл по дну, извилисто, и посередине лога разливался, и там был брод — топкий, с осокой, с чёрной грязью по берегам. Склоны были в рост человека, где круче, где положе, и по склонам стояли берёзы, редко, белые, с жёлтым листом. Дно лога шло к полудню. Там, в дальнем конце, лог открывался в поле.

Людей ещё не было видно.

Атнер смотрел и считал. Не людей: места. Сколько встанет на правом склоне, сколько на левом. Где брод. Где выход. Где вход.

Потом повернулся к старшинам, которые лежали сзади в траве: Ирсай, Чоткар, Салих, Виряс, Сарпи. Он говорил тихо. Он показывал рукой.

— Буртасы — на правый склон. От входа до брода. Ирсай, твои. — Ирсай кивнул. — Марийцы и лучницы — на левый. Напротив. Чоткар, твои стрелки, сколько есть. Сарпи — все. — Сарпи кивнула. — Салих, конные — за выходом. В поле, за кустами, чтоб не видели. Когда передние встанут у брода — перекрыть выход. Никого не выпускать в поле. — Салих кивнул. — Виряс. Твои — у входа. За ними, когда все войдут, валите берёзы. Поперёк. Чтобы назад некуда.

— А люди? — спросила Сарпи. — Связанные. Они посередине.

— Лечь, — сказал Атнер. — Крикнем им: лечь. По-нашему. Они поймут.

Он помолчал.

— По людям, — сказал он. — Коней не бить. Слышали?

Все слышали. Ирсай посмотрел на своих буртасов, которые лежали за ним, и сказал им что-то по-своему. Буртасы кивнули, как кивают, когда говорят то, что и так знают.

— Бьём по счёту, — сказал Атнер. — Я считаю. На «три» — все.

Сарпи посмотрела на него, и он увидел, что она помнит Суру.

— Остальные где? — спросил Салих.

— Остальные стоят за лесом, в версте, — сказал Атнер. — Три тысячи в лог не влезут. Тут шестьсот. Хватит.

Расходились ползком.

* * *

Они показались, когда солнце встало над логом.

Сначала двое конных, передние. Ехали шагом, по ручью, по воде, и конь переднего пил на ходу. Всадник был в кожаном панцире, в шапке с меховой опушкой, с луком в налуче у бедра. За ним второй. Они ехали и смотрели не вверх, на склоны, а вперёд, на брод, — как смотрит человек, который знает дорогу и которому надоело.

За ними шла колонна.

Люди шли по двое, связанные за шеи одной длинной верёвкой: верёвка шла от шеи к шее, и от каждой шеи вниз, к рукам, связанным впереди. Шли медленно, в ногу, потому что не в ногу нельзя: дёрнет всех. Мужики, бабы, подростки. Детей постарше вели в той же связке. Малых несли на руках те, у кого руки были связаны не слишком туго. Одна баба несла ребёнка на спине, в платке.

По бокам колонны ехали конные. Через каждые десять шагов — один, с одной стороны и с другой. У одного был аркан на луке, свёрнутый. У другого копьё. Они ехали, как едут пастухи за стадом: устало, ссутулившись, не глядя.

Атнер лежал за берёзой на правом краю и смотрел.

Он считал конных. Двадцать. Сорок. Шестьдесят. Сзади — ещё, плотнее, с заводными конями. Восемьдесят. Сто. Сто десять. Сзади шёл десяток вьючных, с узлами, с котлами, и за ними, последними, трое конных.

Колонна втянулась в лог вся.

Передние двое въехали в брод. Конь переднего увяз в грязи по колено, дёрнулся, вылез. Второй конь встал и не пошёл. Всадник стал бить его плетью. Колонна сзади сжалась, остановилась. Люди в связке встали, и верёвка провисла между шеями.

Один из конных у колонны, молодой, в рыжей шапке, повернул голову на звук.

Звук был сзади, у входа. Треск. Потом второй. Потом третий, долгий, с шумом ветвей, как падает большое дерево.

Молодой в рыжей шапке смотрел туда, откуда треск. Потом поднял голову на склон. Прямо на берёзу, за которой лежал Атнер.

Атнер встал.

— Выртӑр!«Ложитесь!» — крикнул он вниз, в лог, во весь голос.

И по обоим склонам, от входа до брода, шестьсот голосов крикнули за ним то же слово.

Люди в связке упали.

Упали все сразу, как будто их подрубили, — не поняв, не подумав, потому что крикнули на их языке, — и верёвка дёрнула тех, кто не успел, и они упали тоже. Конные остались одни, над лежащими, верхом, и на миг все сто повернули головы вверх, на склоны.

— Пӗрре«раз», — сказал Атнер. — Иккӗ«два».

Он видел в эту одну длинную минуту всё: молодого в рыжей шапке, который тянулся к налучу; переднего у брода, который бросил плеть; бабу с ребёнком на спине, которая легла на бок, спиной к склону, закрывая ребёнка собой.

— Виҫҫӗ«три».

Стрелы ушли с обоих склонов разом.

Звук был, как рвут полотно. Один звук, сверху вниз, с двух сторон.

* * *

Потом Атнер уже не видел всего.

Он видел свой кусок. Склон под собой, берёзы, дно лога, ручей. Видел, как молодой в рыжей шапке падает с коня, и как конь его, без седока, идёт боком вдоль колонны, переступая через лежащих, осторожно, не наступая ни на кого. Видел, как у брода передний разворачивает коня назад, в колонну, и как колонна конных сзади сбивается в кучу, и кони кружатся на месте, и в эту кучу бьют второй раз.

Он считал второй раз.

— Пӗрре. Иккӗ. Виҫҫӗ«Раз. Два. Три».

Конные поняли, куда. Они пошли назад, к входу, всей кучей, по ручью, по лежащим людям, — и Атнер видел, как кони шарахаются от лежащих и не идут по ним, и всадники бьют их, а кони не идут, — и дошли до входа, и там был завал. Берёзы лежали поперёк, три, четыре, с листвой, и за ними стояли эрзяне Виряса с рогатинами, и из-за берёз били те, у кого были луки.

Конные повернули вперёд, к выходу, к полю.

Там был брод, и в броду грязь, и за бродом, на выходе, из-за кустов выехали Салиховы шестьдесят, в ряд, копьями вперёд, и встали. Салих ехал в середине, в кольчуге, которую надел утром впервые за тринадцать лет. Он не кричал. Он поднял копьё.

Конные встали между завалом и Салихом, в середине лога, над лежащими людьми, и сверху в них били с двух сторон.

Тогда они полезли на склоны.

Кони лезли плохо. Склон был крутой, в рост человека, с корнями, и кони срывались, и всадники прыгали с коней и лезли сами, с саблями, пешком. Полезли на правый склон, к буртасам, где было ближе.

Атнер вынул саблю.

Он вынул её в первый раз за тринадцать лет. Сабля отца вышла из ножен легко, с сухим шорохом, как выходит из травы уж. Он почувствовал в руке её вес, забытый, и рука вспомнила сама.

Первым на край выбрался человек без шапки, с короткой бородой, в стёганом кафтане, с саблей. Он выбрался на колени, поднялся, и перед ним были буртасы, в трёх шагах, с луками, и он замахнулся на ближнего. Ирсай выстрелил ему в грудь с двух шагов. Человек сел.

Ещё двое вылезли левее. Атнер пошёл на них.

Он не помнил потом, как это было. Помнил, что один был быстрый и молодой, а второй старый и медленный, и что старый ударил первым, и Атнер принял удар на саблю, у рукояти, и рука онемела до локтя, и что потом старого уже не было, а молодой стоял перед ним и смотрел на него, и лицо у молодого было совсем мальчишеское, в пыли, с потёками на щеках. Потом молодого ударил сбоку топором Гордята, и он упал.

— Не стой, — сказал Гордята. — Не твоё это — стоять.

* * *

Тимрук побежал вниз раньше, чем было нужно.

Атнер видел это краем глаза, от своей берёзы. Хурӑнлӑхские лежали на правом склоне ниже буртасов, ближе к колонне, и Тимрук лежал с краю. Когда конные полезли на склон, Тимрук вскочил и побежал вниз, к лежащим людям, с ножом в руке. Резать верёвки. Атнер не велел резать верёвки, пока бьют сверху. Тимрук, может быть, не слышал. Может быть, слышал.

Он добежал до колонны и упал на колени у крайних, у бабы с ребёнком на спине, и стал пилить верёвку у неё на шее. Верёвка была толстая, сыромятная. Он пилил.

Конный, который пытался уйти вдоль ручья, увидел его и выстрелил с седла, не целясь долго.

Тимрук сел. Сел на пятки, с ножом в руке, как садятся отдохнуть после долгой работы. Потом лёг на бок, рядом с бабой, и баба смотрела на него, не двигаясь.

Атнер видел это с пятидесяти шагов.

Он ничего не мог сделать. Он стоял с саблей на краю склона и смотрел, как Тимрук лежит на боку у ручья, с ножом в руке, и верёвка у бабы на шее перепилена наполовину.

— Пӗрре«раз», — сказал он. Голос у него был чужой. — Иккӗ. Виҫҫӗ«Два. Три».

Третий раз стрелы ушли разом.

* * *

Два десятка ушли.

Они ушли по ручью, вниз, через брод, туда, где стояли Салиховы, — но не на копья, а вбок, по самой топи, в осоку, где кони Салиха не шли, потому что вязли. Кони конных тоже вязли, но конные гнали их плетьми, и кони шли, по брюхо в грязи, и вышли на ту сторону, в кусты, и в поле, и ушли. Салих послал за ними десятерых. Десятеро вернулись к полудню и сказали, что те ушли на полдень, к лесу, и что там дальше не видно.

Остальные остались в логу.

Атнер спустился на дно, когда наверху перестали стрелять.

Люди в связке лежали. Они лежали, пока им не сказали вставать, и потом ещё лежали, потому что не верили. Гордята и русские шли вдоль колонны и резали верёвки. Эрзяне шли с другого конца. Люди вставали по одному, держась за шеи, где натёрло, и садились на землю и не шли никуда.

Сарпи с лучницами спустилась с левого склона. Она шла вдоль колонны и спрашивала у каждой бабы одно: откуда. Бабы отвечали. Под Суваром. Под Суваром. Из-за Черемшана. Под Суваром.

Одна сказала: из Сувара. С улицы у восточных ворот.

Сарпи остановилась и посмотрела на неё. Потом присела рядом, на корточки, и стала развязывать ей руки. Развязывала долго: узел затянулся, мокрый. Руки у Сарпи были спокойные.

Баба с ребёнком на спине сидела у ручья, рядом с Тимруком. Верёвка у неё на шее была перепилена наполовину. Никто её ещё не разрезал до конца. Атнер нагнулся и разрезал своим ножом. Баба не смотрела на него. Она смотрела на Тимрука.

— Он пилил, — сказала она. — Он мне пилил.

Атнер ничего не ответил. Он взял Тимрука за плечо и перевернул на спину. Лицо у Тимрука было спокойное и молодое, как утром, когда он улыбался всему, на что смотрел. Атнер закрыл ему глаза. Потом укрыл его лицо полой рубахи.

* * *

Своих убитых было двенадцать.

Трое буртасов. Двое марийцев. Четверо приволжских из тех, кто стоял у входа за завалом, когда конные шли на прорыв. Одна лучница, молодая, из-под Таяпы, которую Атнер не знал по имени. Один эрзянин из Виряса. И Тимрук.

Тимрук был первый из трёх сёл.

Их похоронили в том же логу, наверху, на правом склоне, под берёзами, всех двенадцать рядом, головой на закат. Копали лопатами, которые нашлись у обозных при котлах, и рогатинами, и руками. Тикашский старшина сказал над ямой слова — те самые, на которых у котлов сбивался их юмӑҫ«сказитель», оставшийся дома, — и не сбился ни разу. Ирсай сказал своё. Чоткар своё. Эрзяне своё.

Салих подошёл к берёзе над тем местом, где лежал Тимрук, и достал нож. Спросил у хурӑнлӑхских, какой знак у Тимрукова рода. Ему показали на земле, палкой. Салих вырезал знак на берёзе, на белой коре, на высоте груди. Он резал долго и неровно, потому что береста на берёзе рвётся. Когда кончил, отступил, посмотрел и вырезал ещё одну черту, внизу, короткую: метку человека.

Потом вытер нож о штаны и пошёл к своим конным.

* * *

Освобождённых было около двухсот. Атнер сосчитал сам: сто девяносто семь. Из них шестьдесят один ребёнок.

Коней у конных взяли восемьдесят четыре. Кони стояли в логу, между берёзами, сбившись в табун, и дрожали, и эрзяне обходили их, говорили с ними, брали за поводья. Стрелой ранило только двух: буртасы и марийцы били по людям. Салих сам вынул из коней стрелы и замазал раны глиной с ручья. Салих ходил между конями и выбирал себе. Ему было нужно: на вылазки, в город.

Раненый лежал у ручья, ниже брода.

Молодой, лет семнадцати, кипчак по лицу, по косам. Стрела у него была в бедре, и он лежал на боку в осоке и держался за ногу обеими руками, и смотрел на них. Он не просил. Он смотрел.

Салих подъехал к нему и посмотрел сверху.

— Добить? — спросил он Атнера.

Он спросил не зло и не весело. Так спрашивают про дело, которое надо сделать.

Атнер смотрел на парня. Парень смотрел на Атнера.

Атнер думал про другое. Про то, что тринадцать лет назад, на большой реке, у стола из серых досок, таких же мальчишек в рыжих шапках отпускали, пересчитав, как овец, и они уходили на восток, а одного из них, пленного, до того почти месяц держали при обозе, и он пас их коней. Про то, что этот ушёл бы сегодня с двумя десятками, если бы не стрела. Про то, что двое из тех двух десятков уже доехали до своих и сказали.

— Перевяжите, — сказал он. — Оставьте у дороги. С водой.

Никто не спорил. Эрзянин из Виряса присел над парнем, вынул стрелу, как вынимают из дерева, и перетянул бедро полосой холста, из тех, что резала Пинерпи. Парень не кричал. Его отнесли наверх, к дороге, и положили под куст, и рядом поставили баклагу с водой, и оставили. Парень смотрел им вслед.

* * *

Вечером собрали старшин.

— Два десятка ушли, — сказал Атнер. — Они скажут. Завтра там будут знать, что с Волги идут.

— Сколько? — спросил Чоткар.

— Шестьсот. Они видели шестьсот. Про остальных не знают.

— Узнают, — сказал Ильдар.

— Узнают, — согласился Атнер. — Поэтому дорогой больше не пойдём.

Он повернулся к Ильдару.

— Ты говорил, есть тропа. Сторожевая. Лесом, с севера, к северным бродам.

— Была, — сказал Ильдар. — Тринадцать лет назад. Я по ней ходил каждую весну. Если не заросла — пройдём. Если заросла — прорубим.